Делай то, что говорит тебе сердце

Майк никогда не думал любить Уилла. Майк не планировал этого, Майк не желал ничего портить, но он любил. Майк любил его глаза: темные, когда они прятались в тени, как его собственные; яркие, словно само солнце было запечатано под радужкой на свету. Майк любил его незаметные веснушки, которые проявлялись лишь летом, едва различимые, но он всегда первым замечал, как они проступают на теплой коже Уилла. У него вообще всё было теплое: теплые глаза, вечно горящие руки, теплые щеки. Весь Уилл был теплым. Майк помнил его стеснительным мальчиком, Майк знал его неловким подростком, Майк видел его окре‌пшим парнем. В нем его привлекало всё, он был прекрасен, и он говорил это не из принципа, а потому что так и есть. Серьезно, сложно было найти в друге что-то, что тебе бы не нравилось. Уилл был прекрасным другом. Майк любил его, как друга. Именно поэтому он оберегал его, прикасался к нему, искал возможность побыть ближе, подольше. Может, поцеловать... так, чтобы прикоснуться губами и не отпускать никогда, чтобы Уилл навсегда остался его, и только его. И пусть все твердят, что это эгоистично, что так нельзя, что это неправильно, — плевать. И всё могло быть хорошо, не начни‌ Уилл всё это. Он мог и дальше не замечать все вокруг, просто быть счастливым, что они снова здесь и сейчас. Но Уилл так не мог; Уилл слишком долго прятал эмоции внутри себя. Может быть, он не осознавал этого, но он и представить не мог, что это всё значило для Майка. Нет, ну серьёзно, он что, специально? Не может же человек так искренне любить и не замечать, как эта любовь льется через него. Но Уилл не замечал лучей света, которые он сам же и изливает. Ему казалось, что он скрывается достаточно хорошо, чтобы дать понять, что он дорожит Майком, но не переходит границы. Майк чувствовал, чувствовал, что всё должно было быть не так: ему следовало любить Джейн, не сравнивать её с ним, не думать о нём. Он должен был писать письма для своей любимой девушки, с подписью "Люблю" в уголочке, начинать его со слов "Дорогая Джейн". У него не дрогнула рука написать два слова девушке, которая их незадумываясь отправляла. Зато на письма для него никогда не хватало места. Текста выходило так много, что приходилось уменьшать шрифт с каждой строчкой, чтобы вместить всё сказанное на листке. И там ведь ничего такого не было: он писал, спрашивал у него как дела, интересовался, как ему там в Калифорнии, нравится ли новый дом. Но всё казалось таким мерзким и неправильным. Казалось неправильно вот так сидеть и, улыбаясь как дурак, писать очередное письмо Уиллу. Поэтому он сжигал их, мял, комкал, швырял в урну, иногда даже рвал. И не понятно: то ли от того, что они выходили неровными, что каждая третья строка была перечеркнута, а потом ещё раз перечеркнута новыми словами, то ли просто не находил что сказать. А если и находил, то Уилл ни в коем случае не должен об этом узнать или, не дай бог, прочитать. Наверняка он бы решил, что Майк помешался, найдя бы все эти кучки скомканной бумаги. А потом незаметно прошел год. И всё бы ничего: он наконец-то увидится со своей девушкой. Вот только... Уилл не вылезал из головы. Не хотелось думать ни о какой Джейн, когда можно было думать об Уилле. Ведь думать не запрещено? Это не может быть плохо ровно до того момента, пока об этом никто не знает, и это никому не вредит. Поэтому Майк думал. Думал о их встрече. И до того себя этим загнал, что когда они увиделись, он не захотел даже обнять, лишь бы Уилл не подумал ничего лишнего, лишь бы этого не было видно, лишь бы он сам не начал трястись в его присутствии. Откуда знать? Уилл наверняка повзрослел, он вытянулся за этот год, окреп. Ему вряд ли было дело до этих детских глупостей. Это Майк остался ребёнком, это Майк не повзрослел. Поэтому испортить всё этим было глупее некуда. А потом появилась надежда: картина. Майк собирал все рисунки, которые рисовал для него Уилл; он сохранил каждый до единого. Пусть и хранит их где-то в комоде, пусть и постарался забыть и не вспоминать. Но разочарование от того, что картина предназначена не тебе, было сильнее чем хотелось бы. Впрочем, удивляться было нечем: Джейн ведь предупреждала, что Уилл постоянно что-то рисует, что он влюбился. Майк, конечно же, рад. Рад ведь? Но все построенные и додуманные теории стали рушиться тогда, в фургоне, когда Уилл показал картину, ту самую, на которой был изображен Майк, с сердцем. «Ты наше сердце, Майк. Ты нужен Джейн» Я нужен тебе. Скажи, что я нужен тебе. Уилл не сказал этого, но Майк всё равно был счастливым. Уилл видел в нем сердце, Уилл считал его сердцем. Пусть не "ты моё", но "ты наше" — а значит, что он и его, его сердце, Сердце Уилла. А сердце Майка сидело бок о бок с ним, отвернувшись, плача, не замечая, что‌ оно такое. А Уилл был всем.