О женщинах

Девушки в Департаменте крайне редко допускались до полевых работ. В голову приходила лишь одна «жница», должность которой упоминалась без ехидства и глумливых комментариев — экстравагантная Саша из Немецкого подразделения. Ребячливая и впечатлительная достаточно, чтоб не потерять рассудок в циничном однообразии смерти, но недостаточно, чтоб это сказывалось на рабочем процессе. Девушки приводили в порядок плёнки, сортировали архив, писали направления и ставили печати на рецептах очков — всё это уже давно негласно стало сугубо «женской» работой. «При нарушении целостности души, жнецы имеют право на перераспределение в следующие отделы…» — сухая пометка в трудовом кодексе «Несущие Смерть». Годность шинигами испокон веков определялась самой простой, формальной медкомиссией. Даже нечеловеческая сила, даруемая после смерти, не даёт гарантии, что жнец ментально справится со своей работой. Решившийся на самоубийство однажды вполне способен воплотить свой план вновь. Уильям думает о бесконечных формальностях, и его брови напряжённо сползаются к переносице. Он нервно поправляет очки и принимается за чтение статистических отчётов, прогоняя смутное, вязкое желание насадиться горлом на штык собственного секатора. Суровая Германия за последние десятилетия активно нагоняет показатели скованной и консервативной Лондонской части, их подбор кадров не ограничен по половому признаку, а в устав не входит обязательный повседневный макияж для сотрудниц и строгие костюмы-тройки для сотрудников. Скупую пометку «Businesskleidung» можно интерпретировать совершенно по-разному, ведь только так лучший сотрудник немецкого отделения ещё не получил дисциплинарный выговор за грязные потрёпанные кеды, в которых он выходит на задания… Уильяму не нравилось признавать такие глупости весомыми аргументами, отнюдь. Однако как бы он не сопротивлялся, в голове упрямо созревал очевиднейший вывод — ослабление бюрократических тисков и привлечение женщин к Жатве сильно бы упростило им всем работу. Умение обращаться с косой прописано в кодексе, каждый сотрудник обязан иметь при себе хотя бы самый незатейливый серп. Отслеживание навыков работы с ней, впрочем, при Уильяме происходило довольно формально — после аттестации всех новоиспечённых работниц настойчиво направляли работать в штаб. Жнецы всё чаще судачили, мол, человечеству остался какой-то десяток лет до женской революции, совсем скоро дамы сменят кринолины на брюки и присвоят себе избирательные права, а безвременный Департамент заметно увяз в давно устаревших, требующих реформации правилах. Кадров катастрофически не хватает. В Англии люди стали слишком любить жизнь, чтоб отдавать её за такой бесценок. Влияние демонов крепчает, их сила растёт, а отступнические тенденции то и дело аккуратно и ненавязчиво проскальзывают мимо ушей, оседая в умах подчинённых опасными, сомнительными идеями. Жнецы сотрудничают с людьми, заигрывают с демонами, переписывают и подменяют плёнки в тщетной попытке скрасить своё унылое бессмертное существование. Уильям устало потирает виски, разгоняя по сосудам кровь. Тихо подошедшая к рабочему столу секретарша аккуратно ставит на край чашку с крепким ароматным кофе, одаривает начальника дежурной улыбкой и удаляется, едва Уильям успевает поднять на неё глаза. Он рассеянно смотрит ей вслед, тщетно стараясь вспомнить имя новой работницы, указанное на металлическом бейдже, чтоб запоздало поблагодарить, но вместо этого цепляется взглядом за изящные линии девичьих лодыжек, обтянутых тёмным блестящим капроном. Скромные чёрные туфельки на невысоком каблуке мерно стучат по белоснежному кафельному полу. Тяжело ли будет работать в такой униформе? Подходит ли приталенная юбка чуть выше колена для опасной работы в мире людей? Вряд ли эта миловидная девушка хоть раз держала в руках косу после сдачи выпускного экзамена. В мыслях ярким всполохом возникает ещё один знакомый образ, вызывающий в Уильяме бурную волну негодования. Он одёргивает себя, с раздражением корит за непозволительную рассеянность. Ослабить тиски — как же! Да даже в них большая часть сотрудников умудряется вляпаться в неприятности. Тяга к земным удовольствиям, так или иначе, оказывается сильнее любого дисциплинарного взыскания. Уильям отпивает кофе, смакуя на языке приятную горечь, просматривает стопку отчётов за прошедший рабочий день. Но совершенно не может сосредоточиться, размышления о прекрасном поле сбивают его. Смог бы он сам работать на пару с женщиной? Не повлияло бы это на восприятие выполняемой ею работы? Удалось бы ему отнестись беспристрастно к огрехам, которые она потенциально может допустить? Муштровать девушек никогда не входило в его привычку. Дисциплина и профессионализм пола не имеют, но некоторые доводы на практике Уильям предпочитал не проверять. Он не допускал неоправданных рисков. Бурное течение мыслей прерывает широко распахнувшаяся дверь. По белоснежному кафельному полу стучат высокие, тяжёлые каблуки. На бледном остром лице плотным слоем лежит привычный вульгарный макияж, под яркими люминесцентными лампами поблёскивает алая глянцевая оправа. Грелль садится на стул напротив, скрестив ноги, по расслабленной позе и скучающему виду сразу становится ясно, что он совершенно не удручён собственным опозданием. Что-то, впрочем, всегда остаётся неизменным. Когда на стол ложится одинокий, сложенный вдвое листок, Уильям прокашливается. Очередной экстравагантный образ — очередная издевательская объяснительная, подписывать которые давно стало для него отдельным актом унижения. Каждая деталь вызывающего наряда кричит о нарушении устава, и Уильям с раздражением фиксирует одну за другой, нервно составляя в уме очередную кляузную служебную записку. Лакированные кожаные туфли на широком каблуке, скрипящие при каждом шаге, вызывают в Уильяме особо острую реакцию, только за них он готов припахать Грелля к сотне дополнительных рабочих смен. Он пристально осматривает подчинённого с головы до ног. Смерть Всемогущая! Эти неуместно ярко-красные ботильоны, так дерзко и неправильно смотрящиеся на крупной мужской стопе никак не могут отпустить его. Уильям на секунду задумывается, для чего такому женственному мужчине носить обувь, делающую его выше почти на четыре дюйма…? Кажется, он смотрит на них слишком долго, потому что Сатклифф вальяжно меняет скрещенную ногу, и когда Уильям поднимает взгляд, встречается с выразительной игрой тонких бровей. Грелль едва заметно щурится, а затем резко расплывается в кокетливой, игривой улыбке, обнажая ряд крупных, острых зубов. — Сколько десятилетий мы с тобой играем в эту незатейливую игру, каждый раз ощущается, как первый! Ну вот, опять он за своё. Глупые, абсурдные речи липкой патокой затекают за воротник, давят на грудь и шею подступающим возмущением, в очередной раз ставя под сомнение безупречные стан и выдержку Уильяма. Каждый раз хочется несдержанно сплюнуть, избавиться от будто по-настоящему осевшей на языке приторной горечи. Что же будет, если вместо надоедливого, заносчивого, жестокого и ленивого Грелля страстные обещания на ухо будет нашёптывать его очаровательная секретарша, недавно принесшая ему кофе…? — Вы слишком уповаете на свои практические навыки, диспетчер Сатклифф, — Уильям собирается с мыслями, не даёт одолеть себя усталости и странным, непозволительно праздным мыслям, — опрометчиво думать, что талант освобождает Вас от ответственности следовать правилам. …Он запоздало понимает, какую чушь только что сказал. Похвалить Грелля хоть за что-то равносильно ворошению осиного гнезда — кроме беспорядочного жужжания над головой и болезненного опыта больше ничего не получишь. Приходится незаметно прикусить щеку, утихомирить болью приступ злости, готовой выплеснуться на сидящего напротив Сатклиффа. Грелль откидывает длинную чёлку, глядит пристально и долго, как хищник в момент засады. Кажется, попытка Уильяма задавить нерадивого подчинённого бюрократическим фарсом его нисколько не впечатлила. Больше неожиданного признания собственных способностей Грелля интересует смятение, с которым теперь сидел его дражайший начальник, напряжённо уставившись в бумаги. Потревоженное по неосторожности гнездо устрашающе зажужжало. — Интересно, удостаивалась ли хоть одна дама чести побывать в жарких объятиях такого неприступного и властного мужчины, а? Грелль особенно сладко выделяет слово «дама», глядит саркастично и вызывающе, проверяя реакцию, а Уильям слишком устал за прошедшие дни, чтоб привычно парировать все провокации подчинённого. — Вас это не касается, диспетчер Сатклифф. — Я так и понял… Мне искренне жаль, — в голосе Грелля звучат насмешливые, заговорщические нотки. Уильям изо всех сил старается сохранять спасительное хладнокровие, но когда чувствует, как гладкий носок остроносой туфли игриво проходится по его голени вверх, приподнимая край идеальных чёрных брюк, сосуд, сдерживающий с утра копившееся раздражение, опрокидывается. Уильям вскакивает, громко хлопает руками по столу и ненароком роняет стоящую на краю чашку. — Пошёл вон. Серьёзную угрозу в тихом монотонном голосе выдаёт выбившаяся из укладки прядь и тёмное кофейное пятно, расплывшееся по столу. Он смотрит на пошедшие волнами намокшие листы, глубоко вздыхает. Нестерпимо хочется пригладить причёску, поправить очки, успокоить себя привычными, скупыми прикосновениями. — До скорых встреч, Уилли. Громкий стук каблуков удаляется, кто-то испуганно взвизгивает. Уильям поднимает взгляд — Грелль столкнулся в дверях с подбежавшей на шум секретаршей. Её большие круглые глаза взволнованно следят за удаляющимся Сатклиффом. Она не понаслышке знает о тяжелых отношениях этого проблемного диспетчера и их общего начальника. Подавив в себе любопытство, она стремительно подходит к письменному столу, принимается собирать безнадёжно испорченные документы. Уильям всё ещё стоит, и его голова наклонена как раз под тем углом, чтоб увидеть небольшой фрагмент пухлой груди, проглядывающей через щель между пуговицами. Секретарша что-то причитает, старается аккуратно собрать остатки кофе, промакивая стол скомканными листами. От неё пахнет легкими цветочными духами и лаком для волос, она миниатюрная и молчаливая. Ей очевидно нравится Уильям. Они вполне могли бы помочь друг другу в борьбе с нескончаемой болезненной тоской, преследующей каждого жнеца. Иногда ведь можно пренебречь правилами…? Сейчас вполне подходящий момент сделать ей рискованное предложение. Он видит, как тревожно и одновременно пытливо она бросает на него короткие взгляды, оценивает, заметил ли строгий глава отдела ненавязчиво поднесённый ею подарок. Её игра не такая очевидная и демонстративная, как у Грелля, но она ясно даёт понять, что тоже не прочь ввязаться в подобную авантюру, если её партнёром станет сам Уильям Т. Спирс. Но Уильям не чувствует ничего, кроме удушливой усталости; не чувствует к этой девушке ничего, кроме немого, холодного равнодушия. Ему в голову приходит болезненное осознание — он беспристрастен не только с мужчинами. Его расчетливость и хладнокровие распространяются абсолютно на всех, за исключением Грелля Сатклиффа. Он без зазрения совести отправит эту хрупкую девушку в горячую точку, кишащую опасными, жаждущими пожрать человеческие души демонами, если для этого будет достаточно веский повод. Уильяму не нравится признаваться себе в том, что мягкость женского тела — совершенно не то, что когда-либо привлекало его. К сожалению, ему совершенно на это плевать. Он мягко отстраняет секретаршу от стола, достаёт из ящика белоснежный носовой платок и собирает им остатки пролитого кофе. Принимает из нежных тёплых рук скомканные мокрые листы, выбрасывает их в корзину. Тонкие пальцы с нежным маникюром едва заметно вздрагивают. Он был бы рад ей помочь, но на сегодня его рабочий день окончен. Уильям возвращает себе маску беспристрастности, одёргивает воротник пиджака и сухо провожает изрядно утомившую его работницу к выходу. Тяга к земным удовольствиям оказывается сильнее должностного долга, так или иначе.

***

— Если поведёшься с этой шлюхой, я убью её. Грелль лежит рядом, тесно прижавшись обнажённым торсом к тёплой спине Уильяма. Типовые одноместные кровати в корпоративных апартаментах слишком узкие и неудобные для двух человек. Тонкий, жесткий матрас болезненно поскрипывает под непривычной тяжестью, острые пружины неприятно впиваются в бок. Уильям рассеянным взглядом пытается поймать плывущие силуэты мебели, растворяющиеся в синеватом полумраке рассвета. В голове наконец расходится приятная, гудящая пустота. Он давит подступающую зевоту, глухо отвечает: — Мне на неё абсолютно плевать. Грелль копошится сзади, обвивает рукой чужую шею: его сильные длинные пальцы угрожающе смыкаются на кадыке. — Ты так жесток к леди, мой дорогой Уильям. Но я не такая — я дама опасная. Тебе бы бояться меня. — Я в ужасе, Сатклифф. Шуршит сбитая к ногам простынь. Уильям поворачивается к Греллю, терпит неприятный зуд от острых, прошедшихся по шее ногтей. Он совсем плохо видит без очков, но ему достаточно того зрения, которое у него осталось, чтоб суметь разглядеть длинные гладкие волосы, мягкими волнами расходящиеся по чужим плечам. Едва заметное флюоресцентное свечение зелёных глаз завораживает и парализует. На стороне шинигами хладнокровное правосудие смерти, и им ничего не стоит при желании вселить ужас в человеческую душу. Грелль особенно в этом преуспел, его пугающее, сродни демоническому, обаяние проникает в самое нутро, и воспоминания о его играх приходят внезапно, разливаясь на лице предательским пунцовым румянцем. Раз за разом он пробивает броню Уильяма, проникает к самому сердцу, взывая к крупицам сентиментального человеческого естества, так отчаянно жаждущего свободы и покоя. Уильям никогда не признается себе в этом вслух, но в крепких, исступленных объятиях, в боли от острых, рвущих плоть зубов и приятной опустошённости послеоргазменной неги он чувствует нестерпимую горечь отчаяния, которую уже просто не в состоянии сдержать. — Знаешь, — голос Грелля мягок и бархатист, а его нежные поглаживания полны успокаивающего милосердия, — это ведь и есть наше наказание. Он знает, что Грелль не ждёт от него ответа, и потому молчит, прислушиваясь к собственным ощущениям. — Она тебе нравится? Вопрос звучит заискивающе, и Уильям знает, что сейчас нужно особенно аккуратно подбирать слова, чтоб позже не пришлось отстирывать постельное бельё от собственной крови. — Нет. Я просто думал, что, может, тебе пригодится напарница. Вдруг ей надоело сидеть в офисе. Грелль облокачивается на локоть, близоруко щурится, непонимающе всматриваясь в чужое сонное лицо. — Ты шутишь? Не нужна мне какая-то дура в напарницы! Пусть и дальше таскает кофе и трясёт своими сиськами перед твоим носом — за этим хотя бы весело наблюдать. Да и вообще, с каких пор тебя интересует, что и кому надоело? — Ну и хорошо. В голову приходит размытый образ женского тела. Уильям не может вспомнить, когда последний раз он видел его, прикасался. Осознание не вызывает ни сожаления, ни интереса. В этот момент изо рта вырывается долгий зевок, он подтягивает одеяло и медленно засыпает, сквозь подступающий сон чувствуя, как Грелль устраивается рядом, уткнувшись лбом в его грудь. Наверное, оно ему не так уж и важно. Да и Грелль прекрасно справляется со своими обязанностями, не стоит шатать и так работающую систему. Тяга к теплу чужого тела так или иначе оказалась сильнее — сильнее долга, сильнее смиренной службы Смерти, сильнее всего, что Уильям привык считать важным.