Цикл аниматроники

Три года — это целая жизнь, когда тебе тринадцать, а потом шестнадцать. Это смена школ, форм тела, взглядов на мир. Это время, когда рубцы от ран должны затягиваться, покрываясь новой, более грубой кожей. Но в доме Афтонов время текло иначе. Оно не заживляло. Оно мумифицировало. Оно заматывало воспоминание в повседневность, где каждый день был тонким слоем пыли, ложившимся поверх кошмара. Дом на холме стал ещё тише. Клара Афтон, окончательно сломленная трагедией и ледяным равнодушием мужа, однажды просто ушла. Не со скандалом, не со слезами. Она собрала один чемодан с вещами, которые не пахли этим домом, и исчезла в серой предрассветной дымке, оставив на кухонном столе ключи, записку с двумя словами и обручальное кольцо в лужице от остывшего кофе. Те два слова были простым, человеческим «Не могу». Уильям нашёл их, посмотрел несколько секунд, затем вылил кофе в раковину, кольцо положил в карман жилетки, а ключи повесил на крючок. Записку выкинул. Он не искал её. Не подавал в розыск. Это было ещё одним удалённым файлом в системе его жизни. Остались трое: Уильям, Майкл и Элизабет. Уильям погрузился в работу с ещё большим, почти маниакальным рвением. «Fredbear's Family Diner» был закрыт навсегда вскоре после инцидента, став городской легендой, о которой говорили шёпотом с долей страха. Но Уильям не сдался. Он использовал страховые выплаты и остатки средств, чтобы открыть новое, более масштабное заведение — «Freddy Fazbear's Pizza». Больше аниматроников: Фредди Фазбер, Бонни, Чика, Фокси. Ярче огни, громче музыка, жёстче система безопасности. И главное — он сам редко появлялся там днём. Ночным охранником, стражем в царстве спящих машин, стал Майкл. Майклу не так давно исполнилось двадцать. Из долговязого, язвительного подростка он превратился в угрюмого, замкнутого мужчину. Он носил тёмную, немаркую одежду, предпочитал молчать, а когда говорил, его фразы были краткими и обрывистыми. Он жил в том же доме, но был в нём призраком: тихо приходил под утро с работы, тихо уходил в сумерки. Его комната стала неприкасаемым святилищем, куда не заходила даже уборщица, нанимаемая раз в неделю Уильямом. В его глазах, тех самых голубых, что когда-то горели дерзким огнём, теперь была только усталость и та самая пустота, которую впервые увидела Кира. Он стал точной, но потускневшей копией отца — без его амбиций, но с удвоенной тяжестью вины, которую он нёс в себе, как бетонный блок вместо сердца. И была Элизабет. Пятнадцать лет. Её детская мягкость и открытость закалились в вулкане семейной катастрофы, превратившись в тихую, но непоколебимую силу. Она была единственным живым существом в этом доме. После ухода матери и фактического исчезновения брата в оболочке из вины и ночных смен, она замкнулась бы в себе, если бы не одно спасение — Кира Ганская. Их дружба, зародившаяся до трагедии, после неё стала жизненно необходимой для них обоих образуя со зависимость или если говорить безобиднее — симбиоз. Элизабет перевелась в школу Киры, подальше от шепота и жалостливых взглядов в старой. Они стали одноклассницами, неразлучницами, сёстрами по выбору. И для Уильяма, в его логике, присутствие Киры в доме было… полезным фактором. Он видел, как Элизабет оживает, когда Кира рядом. Как в доме ненадолго появляются звуки, отличные от тиканья часов и скрипа половиц: смех, быстрые шаги по лестнице, приглушённая музыка из комнаты. Он не испытывал отеческой нежности к Лиз. Он констатировал: переменная «Кира» положительно влияла на эмоциональную стабильность Элизабет. А стабильность была желательным состоянием системы. Поэтому он не просто разрешал Кире ночевать — он поощрял это. Для него это был самый простой способ «обеспечить комфорт» для дочери, не прилагая собственных эмоциональных усилий, которые он не мог и не хотел прилагать. Комната Элизабет стала их крепостью, а дом Афтонов — странным, пугающим замком, в котором живое, казалось, не задерживалось.

***

Пятница. Около шести часов вечера. Девочки всегда ночевали вместе по выходным — Кира приходила вечером в пятницу, и уходила в воскресенье, когда уже тоже вечерело — так подружки старались провести максимальное количество времени вместе. Кира, с рюкзаком за спиной и пакетом с пижамой и зубной щёткой, поднималась по знакомой дороге на холм. Даже спустя три года её каждый раз перед этим посещала лёгкая дрожь. Дом Афтонов, безупречный и молчаливый, всё так же нависал над городом. Но сейчас её волнение перевешивало ожидание встречи с Лиз. Она постучала — дверной звонок не работал, как и многое в этом доме, что не считалось Уильямом необходимым. Дверь открыла Элизабет. За три года она сильно изменилась: вытянулась, её детская округлость сменилась изящной худобой, светлые волосы она теперь часто носила в высоком хвосте. Кира знала, что это потому, что Клара перед уходом так и не научила ее плести косички или хотя бы какие-то другие прически. Это стало основоположным фактором, из за которого Кира так сильно любила плести ей разные косы. Глаза Элизабет, зеленые и добрые, были прежними, только в их глубине таилась тень, которую не мог развеять никакой смех. — Кирюша! — лицо Элизабет озарилось настоящей, живой улыбкой. Она отступила, впуская подругу внутрь. — Заходи быстрее, заходи! У меня такую информацию птички нашептали про кое-кого, ты упадешь! Кира переступила порог. Знакомый запах — полироли, старого дерева и чего-то неуловимого, металлического — ударил в нос. Она привыкла. В прихожей висело только два пальто — строгое, тёмное Уильяма и лёгкая ветровка Элизабет. Ни следов Майкла. Казалось, он не оставлял после себя физических следов. Он был призраком. — Папа в своём кабинете, — тихо сообщила Элизабет, делая гримасу, передразнивающую серьезность отца. — Сказал, чтобы мы его не беспокоили. Майкл уже ушёл на смену. У нас полная свобода. Кира невольно выдохнула с облегчением. Мысль о том, чтобы столкнуться с Майклом в коридоре, всё ещё заставляла её сердце биться чаще. Она видела его всего несколько раз за эти годы — мельком, когда он возвращался на рассвете, бледный и молчаливый, или когда выходил из ванной, и его взгляд скользил по ней без интереса, как по предмету мебели. Но каждый раз её охватывал холод. Перед её глазами вставал тот самый образ: маска Фокси, пустые глаза, и… то, что было потом. Она не говорила об этом ни с кем, даже с Элизабет. Это было их негласное табу — они обсуждали всё, кроме того вечера и кроме Майкла, дабы не травмировать друг друга еще больше подробностями, которые помнят, страхами и эмоциями. — Отлично, — сказала Кира, снимая куртку. — Тогда начинаем наше традиционное пятничное паломничество в обитель развлечений! Они поднялись наверх, в комнату Элизабет. Это было единственное место в доме, где царил контролируемый хаос. Стены были заклеены постерами с группами, о которых Уильям не имел понятия и вырезками из журналов. На полках среди книжек по физике (Элизабет неожиданно обнаружила склонность к точным наукам) теснились кассеты, флакончики с лаком для ногтей всех оттенков синего и фиолетового, и странные, самостоятельно собранные из старых радиодеталей безделушки — наследие её попыток понять мир отца и Генри. На кровати лежал плюшевый мишка, но это был не Фредбер. Это был обычный, купленный Кирой в подарок медведь, без намёка на жутковатую улыбку. — Так, — Элизабет запёрла дверь на маленький замочек, который они купили вместе в хозяйственном магазине и Майкл его установил. — Первым делом — обмен. Она потянулась под кровать и вытащила коробку из-под обуви. В ней лежали две банки колы — контрабанда, которую Элизабет тайком покупала по дороге из школы и пакет с солёными крендельками. Кира, в свою очередь, вытащила из рюкзака коробку, в которой аккуратно лежали купленные в кондитерской пирожные-эклеры. Нарушение правил здорового питания было важным пунктом ночевки. Устроившись на ковре посередине комнаты, окружённые подушками, они начали свой ритуал. — Рассказывай, — потребовала Элизабет, отламывая кусок эклера. — Про Джеффа. Было что-нибудь сегодня? Кира покраснела. Джефф был новеньким в их классе, переехавшим из большого города, и Кира тайно вздыхала по нему уже две недели, хотя сама не особо понимала своих чувств — он ее то бесил, то заставлял пищать при своем виде. — Он… он сегодня спросил, что мы проходили по алгебре, — с безразличием сообщила Кира. — И одолжил мою ручку. А потом вернул. — О БОЖЕ! — Элизабет притворно закатила глаза. — Он одолжил твою РУЧКУ? Это серьёзно. — девочка закивала головой, делая вид профессионала по отношениям, явно хихикая. — У вас уже можно детей крестить. Нужно срочно выбрать узор для свадебного платья. Тебе больше спиральки нравятся или паутинка? — Заткнись! — Кира бросила в неё подушкой. — А у тебя что? С таинственным незнакомцем из химической лаборатории был прогресс? «Таинственным незнакомцем» был старшеклассник по имени Лео, с которым Элизабет иногда пересекалась в кабинете химии, где она помогала учительнице. Элизабет сделала вид, что задумалась. — Хм. Он сегодня спросил, правильно ли он разводит серную кислоту. Я сказала, что для начала неплохо бы надеть защитные очки. Он покраснел. Это был наш самый страстный разговор. Они расхохотались. Их смех, звонкий и настоящий, был таким громким в тишине дома, что они тут же притихли, прислушиваясь. Из-за двери не доносилось ни звука. Уильям, вероятно, был погружён в свои чертежи или расчёты, звукоизоляция в доме была отличной. Они переглянулись и снова засмеялись, уже тише, но с тем же ощущением счастливого заговора. Потом речь зашла о школе. О миссис Гровс, учительнице литературы, которая носила платья, похожие на те которые носили в Викторианской эпохе. О предстоящем школьном танце и полном отсутствии у них кавалеров. О планах на лето — Кира мечтала поехать с родителями на океан, Элизабет… Элизабет молчала. Лето означало три месяца заточения в этом доме, пока отец будет пропадать на работе, а Майкл — спать днём и бодрствовать ночью. — Мы что-нибудь придумаем, — быстро сказала Кира, уловив её настроение. — Будем ходить в библиотеку. Или в новый парк. Или… снимем где-нибудь комнату и съедем!  Элизабет улыбнулась, но глаза её оставались грустными. — Конечно. Будем там жить… много пиццы и без никаких призраков. Слово «призраки» повисло в воздухе. Они об этом не говорили, но оба понимали, о чём речь. Призраки прошлого были полноправными обитателями этого дома. Чтобы разрядить обстановку, Элизабет вскочила и подбежала к кассетному магнитофону. — Слушай, я записала новую передачу с радио. Там был такой странный синтезаторный трек… Она вставила кассету. Комнату заполнила необычная, меланхоличная электронная музыка, совсем не похожая на популярные хиты. Девочки слушали, лёжа на спине и глядя в потолок, где Элизабет когда-то наклеила светящиеся в темноте звёзды, они уже почти перестали светиться, фосфор ослабел. — Знаешь, — тихо сказала Элизабет, когда трек закончился. — Иногда мне кажется, что этот дом… он сам как большой аниматроник. Тихий, снаружи улыбающийся, а внутри — только шестерёнки, провода и пустота. Ну типо знаешь… мы ходим с папой в его пиццерию… смеёмся, гуляем и создаем впечатление практически нормальной семьи. А Майкл всегда дома. Всегда один. Мне кажется что он сам себя поглотит скоро. И я стану пустотой — ноликом без палочки. Кира повернулась на бок, чтобы посмотреть на неё. — Ты не пустота, Лиз. Ты самое живое, что здесь есть. — А Майкл? — неожиданно спросила Элизабет, и Кира почувствовала, как внутри у неё всё сжалось. — Майкл… он… — Кира не нашла слов. Она не могла сказать «живой». Он казался скорее двигающимся памятником самому себе. — После того вечера, — Элизабет говорила так тихо, что Кира едва слышала, — он ни разу не сказал «прости». Не мне, не… вообще. Он просто закрылся. Как будто его душа тогда ушла с Эваном.  Иногда, когда он проходит мимо, мне кажется, что это не он, а очень похожий на него робот. Запрограммированный на страдание. Кира молча взяла её за руку. Она хотела сказать что-то утешительное, но все слова казались фальшивыми. Как можно утешать, когда ты сама видела начало этого падения? Она сжала её пальцы. — Мне его жаль, — вдруг вырвалось у Киры, к её собственному удивлению. И это была правда. Сквозь страх и ужас, которые он в ней вызывал, пробивалось острое чувство жалости. К этому двадцатилетнему парню, который был похож на выгоревшую спичку — форма есть, а огня нет. — Мне тоже, — прошептала Элизабет. — Но я его и боюсь. Иногда просыпаюсь ночью и слышу, как он ходит по коридору. Не спит. Просто ходит. Как будто ищет что-то, что потерял. Они замолчали, слушая, как тикают часы в комнате Элизабет. Музыка закончилась, и магнитофон с щелчком выключился. — Ладно, хватит грустить! — решительно заявила Элизабет, встряхивая головой, словно сбрасывая тяжёлые мысли. — У нас же планы! Сегодня ночь кино! Они достали старый, громоздкий телевизор на тумбочке и видеомагнитофон, который Уильям купил Элизабет в прошлом году — опять же, как «полезный фактор» для её социализации. Их выбором на вечер была записанная с телевизора кассета со старыми фильмами ужасов категории Б. Это была ирония жизни: смотреть на вымышленных монстров, сидя в доме, где настоящие монстры были невооружённым глазом видимы,. Они устроились на кровати, накрывшись одним большим одеялом, с миской попкорна между ними. Когда на экране начались кровавые и нелепые сцены, они не кричали от страха, а смеялись, комментируя глупости героев. — Смотри, смотри! Ну блин, первое правило — не разделяйся! — вопила Кира, указывая на экран, где героиня шла одна в тёмный подвал. — И не говори «Кто здесь?!» — добавляла Элизабет, закатывая глаза. — Просто беги, дура! В какой-то момент, во время особенно напряжённой сцены, в доме что-то затрещало — старая проводка или остывающие трубы. Девочки вздрогнули и прижались друг к другу, а потом снова рассмеялись, уже нервно. — Наши собственные звуковые эффекты, — сказала Элизабет. — Дом добавляет атмосферности. Фильмы закончились далеко за полночь. Они выключили телевизор, и комната погрузилась в темноту, нарушаемую только тусклым светом ночника в форме луны — подарок Киры. — Спать? — предложила Кира, зевая. — Ложимся, — кивнула Элизабет. Они переоделись в пижамы — у Киры была с котятами, у Элизабет — розовая с единорогами. Почистили зубы в ванной, стараясь шуметь как можно тише, хотя знали, что вряд ли потревожат Уильяма. Его сон, если он вообще спал, был похож на коматозный. Вернувшись в комнату, они залезли под одеяло. Кровать Элизабет была двуспальной, они лежали голова к голове, как в детстве. — Знаешь, о чём я мечтаю? — прошептала в темноте Элизабет. — О чём? — О том, чтобы уехать. Далеко. В место, где нет никаких пиццерий. Где пахнет не жареным маслом и пластиком, а… ну, не знаю. Морем. Или просто свежей травой. И где можно громко смеяться, не оглядываясь на дверь. — Мы уедем, — твёрдо пообещала Кира. Ей самой страстно хотелось в это верить. — Как только закончим школу. Возьмём билет на первый попавшийся автобус и махнем отсюда. — И возьмём с собой папу, — неожиданно добавила Элизабет. — И… и Майкла. Чтобы они тоже могли начать всё заново. Без всего этого. Кира промолчала. Мысль о том, чтобы взять с собой Майкла Афтона в своё светлое будущее, вызывала в ней леденящий ужас. Но она понимала Элизабет. Для Лиз он всё ещё был братом, пусть и сломанным. — Конечно, — солгала она тихо. — Все вместе. Они лежали молча, слушая, как дом издаёт свои ночные звуки: скрип, потрескивание, далёкий гул холодильника. Им обеим не спалось, но они притворялись, что засыпают, чтобы не беспокоить друг друга тяжёлыми мыслями. Для Киры этот дом был одновременно убежищем предоставленным подругой и полем, заминированным страшными воспоминаниями. Здесь, под этим одеялом, с Элизабет рядом, она чувствовала себя в безопасности. Но стоило ей закрыть глаза, как из темноты выплывали образы: жёлтый плюш, капающая жидкость, пустые голубые глаза. И она знала, что где-то в этом же доме, за тонкими стенами, бродит источник этих образов. Человек, который был живым напоминанием о том, как быстро детская жестокость может обернуться непоправимой трагедией. И как тихо может звучать расплата.

***

Тишина в доме Афтонов ночью была иного качества. Днём она была тяжёлой, давящей. Ночью же она становилась живой, зыбкой, наполненной сотней микроскопических звуков: треском остывающего камина, гулом трансформатора где-то в стенах, неуловимым шелестом, словно сам дом медленно дышал. Кира лежала с открытыми глазами, слушая ровное дыхание Элизабет рядом. Они заснули, держась за руки, но Кира высвободила свою. Её мучила жажда — солёные крендельки и кола давали о себе знать. Горло было сухим и шершавым. Она долго лежала, надеясь, что желание пройдёт, но оно только усиливалось. Мысль о том, чтобы спуститься вниз, в тёмный дом, заполняла её леденящим страхом. Но жажда была сильнее. Она осторожно, сантиметр за сантиметром, отодвинула одеяло, стараясь не потревожить Элизабет. Та лишь вздохнула во сне и повернулась на другой бок. Кира встала на холодный пол босиком. Лунный свет через шторы отбрасывал на ковёр призрачные полосы. Она нащупала свою пижаму — милые котята казались сейчас глупым, детским узором, не соответствующим серьёзности её миссии. Она тихо подошла к двери, прислушалась. Ничего. Только пульсация тишины. Она открыла дверь. Коридор за пределами комнаты Элизабет был погружён в густую, почти осязаемую темноту. Свет ночника из-за спины выхватывал лишь маленький кусочек пространства. Кира глубоко вдохнула и шагнула вперёд. Пол под босыми ногами был холодным и пыльным. Она двигалась медленно, прижимаясь к стене, как будто это могло сделать её невидимой. Лестница вниз казалась бесконечной. Каждая ступенька скрипела под её весом с предательской громкостью. Она замирала после каждого звука, прислушиваясь, не раздадутся ли шаги, не откроется ли дверь кабинета Уильяма. Но дом хранил молчание. Наконец, она оказалась внизу. Гостиная была освещена только призрачным синеватым светом уличного фонаря, пробивавшимся сквозь щели в жалюзи. Кира знала путь на кухню: прямо через гостиную, мимо огромного пустого дивана, потом налево. Она уже почти пробежала этот путь, когда её нога наступила на что-то холодное и твёрдое. Она едва не вскрикнула, отпрыгнув. Это был просто ключ, упавший на пол. Она подняла его дрожащей рукой. Он был холодным и тяжёлым. Не зная, что с ним делать, она сунула его в карман пижамы. И вот она на кухне. Здесь было чуть светлее из-за большого окна над раковиной. Лунный свет падал на столешницы, выхватывая из темноты электрический чайник, тостер, батарею консервов. Кира осторожно, чтобы не загремела посуда, открыла нужный шкафчик и достала стеклянный стакан. Она подставила его под кран и медленно, очень медленно повернула ручку, боясь, что скрип разбудит весь дом. Вода полилась тонкой, почти бесшумной струйкой. Именно в этот момент, когда стакан был уже почти полон, она услышала звук. Тихий. Металлический. Знакомый. Щелчок Щелчок защёлкиваемого замка. Со стороны прихожей. Кира замерла, стакан в руке. Вода продолжала литься, переливаясь через край и капая в раковину с монотонным, громким кап-кап-кап. Её сердце заколотилось так, что, казалось, его стук разносится по всей кухне. Она судорожно выкрутила кран, но капать не перестало. Шаги. Тяжёлые, усталые, но чёткие. Не крадущиеся, а просто медленные. Они послышались в прихожей, затем в гостиной. Кто-то вошёл в дом. И этот кто-то сейчас шёл прямо на кухню. Она не могла двинуться с места. Она стояла, прижавшись спиной к раковине, сжимая в руках холодный, мокрый стакан, и смотрела на дверной проём, из которого вот-вот должен был появиться… Майкл Афтон. Он вошёл в кухню, не включая свет. Его силуэт на мгновение загородил свет из гостиной. Он был высоким, почти до притолоки. Он снял с плеч что-то — тёмную куртку или жилет — и бросил на стул у стола. Потом повернулся и увидел её. Они смотрели друг на друга через полумрак кухни. Кира не дышала. Майкл, казалось, даже не удивился. Он просто замер на секунду, его лицо было скрыто в тени. Потом он молча повернулся к холодильнику, открыл его. Холодный белый свет хлынул наружу, осветив его профиль — резкие скулы, тёмные круги под синими глазами, заострившийся подбородок. Он достал пачку молока, закрыл дверцу, и кухня снова погрузилась в полумрак, но теперь его образ был выжжен на её сетчатке. Он налил молоко в кружку, стоявшую на столе, и поставил его в микроволновку. Машина загудела, наполнив тишину монотонным жужжанием и мягким светом, который подсветил его фигуру. Он стоял к ней почти боком, опираясь ладонями о столешницу, и смотрел в пустоту за окном. Он не смотрел на неё. Как будто её не было. Микроволновка щёлкнула. Он достал кружку, поставил на стол и, наконец, обернулся. Его взгляд, усталый и совершенно безразличный, скользнул по ней, по стакану в её руках, по её босым ногам. — Жажда мучает? — спросил он. Голос был низким, хрипловатым, как у человека, который много часов не разговаривал и наверное, так оно и было. В нём не было ни угрозы, ни интереса. Констатация факта. Кира попыталась кивнуть, но её шея не слушалась. Она судорожно сглотнула и прошептала: — Воду пью. Звук её собственного голоса, тонкого и детского в этой тишине, испугал её ещё больше. Майкл кивнул, как будто её ответ был ожидаем. Он сделал глоток молока, поморщился — оно было, видимо, слишком горячим — и поставил кружку. — Ночные смены обезвоживают, — сказал он, и это прозвучало так странно, будто он делился профессиональным наблюдением с коллегой, а не разговаривал с перепуганной девочкой в пижаме с котиками в своем доме в три часа ночи. Кира не знала, что ответить. Она стояла, чувствуя, как вода в стакане холодом проникает ей в пальцы. — Ты… ты рано, — выдавила она наконец. Она знала, что его смена в «Freddy's» заканчивалась в шесть утра. Сейчас было около трёх. Майкл пожал одним плечом, не глядя на неё, хотя сам удивился тому, что она знает его расписание. — Сделал отчёт пораньше. Там… тихо было. Он говорил отрывисто, экономя слова, как будто каждое из них давалось ему с трудом. — А почему… не спишь? — спросила она, и тут же пожалела. Это не её дело. Она боялась, что вопрос разозлит его. Но Майкл не разозлился. Он просто взглянул на неё, и в его усталых глазах мелькнуло что-то вроде слабого, искажённого подобия иронии. — Сон — это такая штука, Кирюш. Он не всегда приходит, когда его зовёшь. Особенно после того, как целую ночь смотришь в мониторы. Он назвал её «Кирюшей». Как Элизабет. Но без теплоты. Просто как форму имени. Но эта же форма ласкательная. От этого стало ещё более не по себе. — Я… мне просто воды, — сказала Кира, решив, что пора уходить. Она сделала шаг от раковины. — Подожди, — сказал он, и она замерла, как кролик перед фарами, решив что сейчас будет что то страшное. — Ты всюду наследила.  Он негромко указал подбородком на пол. Кира посмотрела вниз. От раковины к тому месту, где она стояла, тянулась цепочка тёмных, влажных следов от её босых ног. Она не заметила лужу. — О, — пробормотала она, чувствуя, как горит лицо от стыда и страха. — Я… я вытру. — Не надо, — он махнул рукой, снова отворачиваясь к своему молоку. — Утром высохнет. Или уборщица. Не важно. Кира не решалась уйти. Что-то удерживало её. Может быть, та же самая жуткая, магическая сила, что заставляет смотреть на аварии, когда проезжаешь мимо них на машине... Или просто невыносимость повернуться к нему спиной. — Тебе не холодно? — спросил он вдруг, не оборачиваясь. — Что? — Ноги босые. Пол холодный. Кира посмотрела на свои ноги. Они и правда были ледяными. — Я… я не заметила. — Заметишь, когда заболеешь. У Элизабет тапки должны быть лишние, — он произнёс это совершенно спокойно, хотя как он мог сказать это иначе? Они снова замолчали. Тишину нарушало только редкое потрескивание дома и тихое бульканье, когда Майкл пил молоко. Кира понимала, что он её не боится. Не стесняется. Он тут живет, это его дом. И это она находится в его доме, а не на оборот. — Майкл, — рискнула она, и имя, которое она так редко произносила вслух, обожгло ей губы. — Мм? — он не повернулся, только чуть склонил голову, показывая, что слушает. — Ты… тебе не страшно? — выпалила она, и тут же ужаснулась своей глупости. Но вопрос вырвался сам, из самой глубины её собственного страха. На этот раз он обернулся. Полностью. И посмотрел на неё. Не сквозь неё, а прямо в глаза. Его взгляд был таким же усталым, но теперь в нём появилась какая-то странная, пристальная внимательность. Как будто он впервые действительно увидел её не как часть интерьера, а как живое существо, задающее вопросы. — Страшно? — повторил он. Голос его был ровным. — Страшно чего? — Здесь. Ночью. Одному, — прошептала Кира. Она имела в виду этот дом, эту темноту, те воспоминания, что витали в воздухе. Но не могла сказать этого прямо. Майкл посмотрел на неё ещё несколько секунд, а затем его взгляд снова стал отстранённым. Он опустил глаза в свою кружку. — Страх — это роскошь, Кирюш, — сказал он тихо, почти про себя. — У него должна быть энергия. А когда у тебя её нет… когда ты настолько устал, что даже не способен контролировать свой сон… тогда ничего не страшно. Просто… тихо. И пусто. Он говорил это не для того, чтобы её напугать или утешить. Он просто констатировал факт о своём внутреннем состоянии, как врач мог бы констатировать температуру. — Но… ты же работаешь там, где страшно, — настаивала Кира, сама не понимая, зачем лезет в эту тёмную воду. — В «Freddy's». Говорят… там что-то не так. Теперь в его глазах промелькнуло что-то другое. Осторожность. — Там просто машины, — сказал он резче. — Старые, глючные. Они шумят, двигаются. Это просто… механика. Ничего больше. Но он сказал это слишком быстро. Слишком настойчиво. Как будто убеждал не её, а себя. Кира почувствовала, как её страх перед ним на секунду отступил, уступив место жгучему любопытству. — А Эван… — имя сорвалось с её губ прежде, чем она успела его остановить. Всё. Воздух на кухне словно загустел, превратился в лёд. Майкл не дернулся, не изменился в лице. Но что-то в нём выключилось. Его взгляд, только что сфокусированный на ней, снова стал смотреть сквозь неё, в стену, в прошлое, куда угодно, только не на неё. Он замер с кружкой в руке, и его пальцы так сильно сжали ручку, что костяшки побелели даже в полумраке. — Ты не выпила свою воду, — сказал он глухим, безжизненным голосом, полностью игнорируя то, что она только что сказала. — Прости, — быстро пролепетала Кира, чувствуя, как её охватывает паника. — Я не… — Иди спать, Кира, — перебил он её. Его тон не был сердитым. Он был окончательным. Как приказ. — Тебе в школу. А мне… мне нужно... Майкл не договорил что ему нужно, он повернулся к раковине и поставил в неё свою пустую кружку. Звук фарфора о металл был резким, болезненным в тишине. Кира поняла, что разговор окончен. Более чем окончен. Она переступила черту, и дверь в ту часть его, где ещё могли быть хоть какие-то эмоции, захлопнулась навсегда. Она постояла ещё секунду, глядя на его спину — широкую, ссутулившуюся под невидимой тяжестью. Потом развернулась и почти побежала из кухни, по гостиной, к лестнице. Она не оглядывалась, но чувствовала его взгляд у себя в спине. Тяжёлый, пустой, как взгляд того самого Фредбера со сцены. Она влетела в комнату Элизабет, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться. Её сердце колотилось, как сумасшедшее. В руке она всё ещё сжимала стакан с водой. Она отпила большой глоток, и ледяная вода обожгла горло, но не успокоила дрожь. — Кирюша? — сонный голос Элизабет донёсся с кровати. — Ты где была? — Воды попить, — выдохнула Кира, пытаясь сделать голос ровным. — Всё в порядке. Она поставила стакан на тумбочку, снова залезла под одеяло. Тело её было ледяным. Элизабет, не открывая глаз, обняла её. — Бррр, ты вся холодная. Надо греться. Кира прижалась к тёплой спине подруги, закрыла глаза. Но за веками она видела не темноту, а свет от открытой дверцы холодильника, падающий на измождённое, неспящее лицо Майкла Афтона. И слышала его голос: «Страх — это роскошь, Кирюш. У него должна быть энергия.» И самое ужасное, что Кира поняла в ту ночь, прижимаясь к тёплой спине Элизабет, было то, что она больше не боялась Майкла Афтона как убийцу. Он начал интересовать ее как человек. Как знак того, во что может превратиться человек, когда его внутренний мир умирает. И это новое чувство было глубже, холоднее и гораздо опаснее простого страха. Прошу поставить лайк главе и написать в комментариях отзыв, это побуждает писать меня больше и чаще (пожалуйста)