Черная книга белых дел

Хлипкие двери раскрываются с ужасающи протяжным звуком от порыва морозного ветра, который заносит в помещение мириаду снежинок, что кружатся в причудливом танце, прежде чем наконец погибнуть — тепло внутри принудит их тотчас растаять, превращаясь в небольшие мокрые пятна на видавшем виды деревянном паркете, где половицы истошно скрипят от каждого движения. Тепло не единственное, что встречает позднего путника, вошедшего в эту скромную таверну на краю света, — здесь пахнет едой и выпивкой, вокруг все кошмарно розовощекие, ведь жутко пьяны и откровенно веселятся, радуясь музыке, которую играет седеющий бард, — так и хочется понестись в пляс от того, насколько мелодия чувствуется ритмичной и приятной слуху. Правда, не все горят тем, чтобы тратить лишнее время на подобные телодвижения. Однако уменьшить того, насколько расслабленной и комфортной ощущается подобная атмосфера, — никак нельзя. Тем более, после череды скитаний по отвратительной погоде, которая принуждала испытывать собственные лимиты терпения. В этой же таверне определенно был кусочек примитивного счастья, что необходимо вкусить любому путнику, который был в дороге множество однообразных дней. Плотный холщовый капюшон будет откинут, оголяя пару взмокших прядей возле лица, которые прилипли ко лбу и щекам — на улице нынче страшная метель, ведь зима в этом году поистине суровая, особенно в этой части континента. Громкий и отпетый смех откровенно раздражает, а взгляд не перестает быть угрюмым и суровым, когда яркие глаза с прищуром обводят помещение придирчивым взором, выясняя таким образом обстановку — профессиональная привычка, от которой не избавиться даже в минуты покоя. Но здесь не о чем беспокоиться — всего лишь изобилие разномастных выпивох, которые получают от этой жизни все, не желая упускать момент настоящего веселья, — все же такая динамичная музыка этому благоволит. Как и алкоголь, разливающийся рекой. На нового гостя никто не обращает особого внимания, ведь все продолжают трапезничать и плясать — ему это только на руку, когда он подходит ближе к барной стойке, присаживаясь за высокий стул, подбирая полы своего длинного и запятнанного грязью плаща. Одежда совсем прохудилась — всему виной та затяжная битва, когда не было времени на передышку, а плащ пострадал, ведь гигантское чудище почесало свои когти об грубую ткань, — всяко лучше так, чем лишиться ноги. Вряд ли выпитый элексир мигом смог бы восстановить утраченную конечность. Даже тому, чьи раны заживают намного быстрее, чем у обычных людей. А ожидание того, когда плоть восстановится сама, а магия внутри тела поможет отрастить ногу — это процесс долгий и муторный, на который, к сожалению, совсем неохота тратить время. Он поджимает губы, морщась, припоминая тот омерзительный смрад, который источал монстр, когда его брюхо выпотрошили, доставая оттуда пока еще непереваренного крестьянина, облепленного густой жижей, — как же тот мальчишка истошно визжал… Непроизвольно вырывается низкий смешок, когда он припоминает испуганные зеленые глазища и подрагивающие губы. Впрочем, за такую работенку хорошо заплатили. Сейчас гильдии, спонсируемые радикальными королевствами и меценатами, отваливают столько золота за чудищ, что можно разжиться неплохими финансами, если старательно трудиться. Что он, в принципе, и делает, определенно развлекаясь таким способом, дабы скрасить многолетнюю скуку и противное одиночество. На побитую временем поверхность ложится серебряная монета, сверкая своим ребристым рисунком под светом волшебной лампы, источающей синеватые проблески, которые отпрыгивают от полуголых стен, становясь маленькими причудливыми огоньками, что играют друг с другом наперегонки. Интересная тут магия. Слухи же ходили совсем нерадушные, — говорят, что в этой части континента магия под запретом, но, похоже, эта таверна что-то вроде нейтральной зоны, где маги не боятся проводить время, зная, что здесь им будет безопасно. — Пинту эля, — ладонь, исперщенная шрамами, подтягивает монету поближе, да так, чтобы девица с пышным бюстом и кружками, полными напитков, обратила внимание на такую вот прямую просьбу налить. Миловидная госпожа тотчас завидит солидную плату своим зорким взглядом, преклонится, опираясь локтями на барную стойку, а взору представляется все ее богатство, которое открыто на показ, — парочка пьяниц гадко присвистывают, отпето хохоча и глазея на барменшу. Женщина на завсегдатаев шикнет, утихомиривая и успокаивая, ведь они ей мешают — ее больше заинтересовал этот поздний гость, которому она наливает, выполняя заказ сразу после того, как монета перекочует в ее великолепный бюст. Ее острые и совсем немного пушистые уши, с очень уж эффектными кисточками, недобро колышутся, а изумрудные глаза приобретают странный прищур. Вздернутый носик морщится, когда она тянет сладеньким голоском, что звучит не хуже той самой музыки, которую играет местный бард: — Ужин? Комнату? — услужливо протягивает стакан, доверху наполненный алкоголем, продолжая разглядывать мужчину, который выглядит чрезмерно отстраненным. Ни разу не глянул на ее пышный бюст. Даже немного обидно. Она же здесь главная звездочка, черт возьми. — Только эль, — отвечают ей хрипло, опустошая бокал залпом. — Подливай мне, красавица, — хмыкает, возвращая пустую кружку, а женщина как-то очень уж одобрительно улыбнется. Бард сменяет свой веселый репертуар, начиная играть что-то затяжное и печальное, кажется, песня была про новый этап охоты на волшебников в этой части континента — посетители эту грустную балладу явно знают, когда начинают подпевать, но у них получается невпопад, слишком разрозненно. Наверное, алкоголь в крови мешает тянуть все ноты более складно. Он же такой песни не знал — пил свой эль, наслаждаясь напитком, причмокивая тонкими губами, а после закурил трубку, которую ему подожгла все та же барменша, чей бюст не прекращал маячить перед взором, — к сожалению, его взгляд ни на одну секунду не стал более пытливым, хоть и алкоголя было выпито уже немало. Прекрасная эльфийка его интересовала только тем, что послушно выполняла просьбу подливать, да и на разговор вывести не пыталась, оставаясь крайне услужливой и предательски молчаливой. Именно это ему сейчас и было нужно — лишний треп был бы некстати. Что-то развелось в этих краях тварей — за них, конечно, платят солидно, но это не уменьшает того, что такая работа откровенно выматывает. У охоты на волшебников есть свои минусы — маги умеют контролировать чудовищ, не давая им нападать на обычных людей. Но когда магов вырезают — на монстров больше нет управы. Впрочем, он от этого только выигрывает — больше золота в его карман. Чем больше золота — тем больше эля. Отлично. Внутри было так тепло, что щеки сами собой раскраснелись, переставая иметь такой бледный вид, будто он и не человек вовсе, а тот самый мертвяк, который только-только из могилы вылез. Становилось поистине жарко — хотелось даже накидку скинуть, снимая с себя этот промокший от вьюги плащ, что так неприятно прилипал к оголенным участкам тела, где не было ни одежды, ни брони. Табак в трубке был хорошим — от него тоже немного вело, ведь никотин нешуточно расслаблял, а эль согревал пустой желудок как нельзя лучше. Что ж, сумасбродная идея заглянуть в эту таверну на окраине была не так уж и плоха — именно об этом он и думал, когда кожа на запястье покрылась еле заметными мурашками, а все естество встрепенулось, ощущая нечто странное — его солидный опыт, где послужной список с тем, как вести себя в опасности, подсказывал, что нынче произойдет нечто недоброе. Тело напряглось, а рука сама собой опустилась к поясу, где покоился его верный соратник — стальной меч, выкованный в лучшем месте на всем континенте, сделанный самыми работящими и ответственными гномами. Шероховатые пальцы гладят рукоять, когда он слышит елейный голос сзади, такой приятный и необыкновенный, что мелкая шпилька в мозги попадает — он действительно вслушивается. Даже если и не желал отягощать себя пустыми разговорами. — Зима в этом году такая суровая, — растягивают гласные, приближаясь к нему вплотную. — Мири, можно вина? — обращается к барменше, которая подмигивает, расплываясь в улыбке. — Куда держишь путь? — в поле зрения попадает протянутый хрустальный бокал, ломящийся от алкоголя, что источает невероятно изысканный запах диковинных фруктов. Запах от вина — чудовищно будоражит. Но пахнет не только хорошим вином, ведь атмосфера вокруг внезапно уплотняется, становясь такой, что он в подозрении сводит брови к переносице, принюхиваясь — пахнет тем самым лесом после дождя, что было поистине странно, ведь откуда лесу взяться в таверне — это все принуждает напрягаться, постукивая пальцами по рукояти меча, мысленно готовясь к нападению, хоть и где-то внутри происходит нечто совершенно невиданное, раннее совсем неизведанное — все дело в той шпильке, которая попала ему точно в мозги. И он отчаянно ей сопротивляется. — Я не ищу компании, — отрезает грубо, отталкивая напиток, который разливается по барной стойке, оставляя за собой некрасивое пятно. Он даже и не собирается оборачиваться, продолжая удовлетворяться своей трубкой и недопитым элем. Точнее, он не собирался этого делать. Он абсолютно точно не хотел разворачиваться, чтобы взглянуть на говорящего — ему неинтересно, у него нет лишнего времени, он желает только напиться и хорошенько проспаться. Щелчок. — Составь мне компанию в выпивке, — мягкое и ласковое, а вино вновь перед его глазами. Та самая шпилька в голове — она заползает глубже, принуждая его обернуться, обращая взор на приставучего молодого человека, который так легко не сдается — подсаживается рядом, подкладывая ладонь под подбородок, рассматривая изучающим взглядом, кривя свои губы в усмешке, а после наклонит голову набок, дружелюбно подбадривая, когда и сам немного пригубит вина, которое Мири, похоже, наколдовала в кувшине, ведь тот появился буквально из ниоткуда. Он дотронется до своего виска торопливо, немного надавливая, будто бы проверяя — не кажется ли ему, что внутри головы поселилось нечто инородное? — Я не особо… — начинает было, вперив взор в своего нового собеседника. Невольно мажет по нему с той самой подозрительностью, что ему так присуща, ощущая, как мурашки по телу теперь становятся еще более осязаемыми, но вот ладонь с рукояти меча он, почему-то, все же убирает. Его ладонь буквально насильно разжимается, а тело окутывает странное расслабление, которое совершенно не сравнится с тем, что было до этого. Чувство будто его обнимает прохладный поток, способный тотчас успокоить, снимая любое напряжение, но делая это все же насильно, постепенно ломая волю и принуждая повиноваться. Молодой человек немного нахмурится, сводя брови к переносице. Еще один незаметный щелчок длинными пальцами под барной стойкой. — Пей, — с нажимом. — Будь милостив, — уже более нежно, когда он подмечает, как сдаются, прикладываясь к стакану. — Как тебе песня барда? — учтиво вопрошает, следя глазами за тем, как чужой кадык дергается при спешных глотках. — Я слышал про охоту на волшебников в этих краях, — вытирают влажные губы тыльной стороной ладони. — Но и не знал, что кто-то слагает об этом песни, — еле слышная насмешка, которая заставляет его собеседника цокнуть, прикусывая язык между зубами, а это выглядит так… Так, что хочется тяжело сглотнуть, ведь он не может отвести взгляда от чужого лица, находя его удивительным, потому что такого настолько прекрасного — он еще никогда в жизни не видел. И именно это становится финальной точкой — шпилька проникла предательски глубоко. Упиваться своим одиночеством больше не хочется — он отчаянно ищет компании, готовый принять ее тотчас, чувствуя ее теперь не просто нужной, а поистине необходимой и желанной. Словно это то самое, о чем он мечтал столетиями. И его мечты сейчас воплощаются в реальность. — Значит, ты не самый частый гость в этом уголке континента, — довольно прыскают, находя все это очень занимательным. На руку, скажем так. Развлечение на вечер образовалось само собой. Все-таки нужно немного передохнуть от удручающих событий. Молодой человек закусывает внутреннюю сторону щеки, чувствуя, что все идет, как по маслу — перед ним пали. Восхитительно. Это было не так уж и сложно, но и не то, чтобы слишком легко — чужая воля сопротивлялась. Но свои законы устанавливает тот, кто охотится за добычей. Или его ведет от выпитого, или здесь дело в чем-то ином, но в голове поселяется неясный туман, а молодого человека хочется разглядывать, настолько сильно, что нет ни возможности, ни желания отвести взгляд. Наверное, суть была в том, что нарисовавшийся компаньон предательски красив — тут уж природа постаралась, вероятно. Кошмарно высокий, по-настоящему статный, поистине элегантный — с этим хитрым взором карих глаз, вздернутым носиком, впалыми скулами, ровной линией подбородка, тонкой шеей. А еще у него такие удивительные, просто богемные кудри, обрамляющие прекрасное лицо. Зачарован, вот правда. Впрочем, это не слишком далеко от истины. Приходится сипло вздохнуть, когда ему вновь подливают вина, заставляя выпить до дна, а разум туманится все больше и больше, принуждая падать в какие-то неясные пучины, где он смотрит прямиком на молодого человека, который рассказывает какую-то чушь про песню барда — он особо не слушает, только голосом милуется, понимая, что все это очень странно и неправильно, но поддаваться навязчивым ощущениям больше не смеет — все естество сподвигнет сдаться, приглушив беспокойства и лишние вопросы. Даже все отработанные инстинкты и природная подозрительность мигом замолчали. Его совершенно ничего не тревожит. Он только и может восхищаться чужой неземной красотой. Худые тонкие пальцы игриво водят по кромке стакана, карие глаза манят, тело невольно полностью расслабляется, отдаваясь, а голова пустует — до того момента, как он, находясь все еще в необычной дымке, чувствует, что его цепко хватают за руку, тянут куда-то наверх, приторно смеются, а яркие глаза цепляются за чужие упругие бедра, обтянутые белоснежной тканью — это он точно помнит, ведь нет возможности забыть настолько длинные и стройные ноги прямиком перед своим лицом. Все дальнейшее в каких-то безликих отрывках — слух уловил тогда парочку щелчков, но это было где-то на самом краю сознания, — обозначилось совершенно неважным, ведь намного важнее было то, как он чувствовал методичный стук спинки комода об оголенную стену, а под теплыми ладонями была предательски прохладная кожа. На контрасте с тем, насколько тепло и хорошо было внутри — безумное ощущение, поистине будоражащее и невероятное, такое, что и рядом не стояло с лучшим вином, которое ему доводилось пробовать или тем самым табаком, за которым он гонял на другой край континента. Все остальные удовольствия падали ниц, сталкиваясь с тем первозданным, что ему удалось ощутить прямо сейчас, когда он входил размеренно и торопливо, поддерживая стройные ноги на весу, получая больше доступа к восхитительному телу. Дыхание было тяжелым, а вздохи сиплыми и натянутыми. Ему нравилось, когда под губами ощущалась эта морозная прохлада чужой шеи, где так отчетливо билась выступающая венка, за которую взгляд цеплялся сам собой. На подкорке кричало надоедливое желание вцепиться в нее зубами — его личное желание, которое совершенно не находилось под чьим-то контролем. — Я не целуюсь, — с придыханием, из приоткрытых губ вырывается хриплый и сладкий стон, а узкая ладонь его лицо отталкивает, настойчиво и уверенно, не давая губам, желающим больше, украсть еще и поцелуй. Оттолкнет, но вознаградит тем, что легко погладит кончиками пальцев по губам, изгибаясь при следующем толчке, который принуждает его глаза закатываться, а пышные ресницы трепетать — откидывает голову, ударяясь ею об стену, ерзая на месте и немного чертыхаясь, когда звезды перед глазами промелькнут после этого случайного удара. Впрочем, это даже приятно в какой-то мере — дарит особенные ощущение, что были так необходимы в моменте. — Почему? — он и слова связать не может, насильно перебарывая это наваждение, подхватывая под бедра, придвигая ближе к себе, улавливая отчетливые шлепки кожи об кожу и смещая фокус на то, как спинка комода продолжает биться об стену, оставляя там заметные выбоины. — Ты мне очень нравишься… — облизывает пересохшие губы, заглядывая в чужое лицо, а в ответ получает только откровенный и очень едкий смешок. Почему-то насмешки его вводят в еще больший транс, такой, где он совершенно не ощущает себя кошмарно обманутым. Все так хорошо и правильно — как никогда прежде. Конечно он ему нравится. Еще было бы иначе. — Это магия, глупышка, — благосклонный тон на секунду вырывает из кромешного тумана, где единственное, о чем позволено думать, было лишь то, как сильно хочется прикоснуться своими губами к другим губам, углубляя касание, да так, чтобы язык нагло блуждал в чужом рту, будто был у себя дома. Магия? Он подумает об этом немного погодя. Сейчас же низ живота сводит судорогами, а желание получить разрядку нагоняет спешными шагами, завладевая разумом, который все так же продолжает находиться в каком-то плавающем состоянии. Он переключен только на ощущения. Шпилька в голове трепещет — разрослась, пуская свои корни, укрепляясь там цепкими крюками. — Ты такой красивый, — глупо хлопает яркими глазами, заставляя свои светлые ресницы подрагивать, все еще не совсем понимая, что происходит, да и пропуская важные слова мимо ушей, больше фокусируясь на том, как чужое тело немного сводит судорогой, а кончики пальцев искрятся голубоватыми вспышками. Воздух наполняется густым туманом, словно тот прямиком из его головы перекочевал в реальность, где он тонет в том, что загрязает в этом болоте все больше и больше. — А это уже не магия, — и вновь откровенная насмешка, после чего следует гортанный стон, который врезается в память особо отчетливо. Он завороженно наблюдает за тем, как маленькие вспышки уносятся вверх, прилипая к потолку, а после растворяясь голубоватой дымкой, когда сам немного отстраняется, но все еще остается между чужих разведенных ног, где на бедрах продолжают покоиться его ладони, которые не перестают поглаживать прохладную, совсем ледяную кожу — это чувство вовсе не отрезвляет, а, наоборот, дарит какой-то совершенно иной уровень наваждения, потому что перед глазами пелена не рассеивается, а становится глубже и прочнее, — все, что он сейчас видит лишь то, как вздымается грудь напротив, а на правом ребре горит какая-то странная отметка, что нынче запятнана белыми нитками, прилипающими к коже. — Ты колдун? — совсем уж плохо ворочает языком, чувствуя невероятную сухость во рту, кое-как переводя дыхание. Он следит за тем, как по чужим бедрам стекает жидкость, которую тотчас сотрут ладонью, после чего спрыгивают с комода и начинают спешно поднимать раскиданные вещи с пола, одеваясь второпях. Теперь он чувствует себя обманутым? На шее будто какая-то удавка, но она хоть и удушает, — это его все равно ни капли не беспокоит, ведь от чего-то становится даже приятно в какой-то степени. Словно так и должно быть? Немного неприятно только то, что, похоже, его нагло использовали лишь для одного — милого разговора после у них явно не будет. Он же ему нравится. Может, они еще немного поболтают? Он не против послушать чарующий голос еще разок. Желал бы он продолжить? Шпилька в голове сидит так славно, проникнув в самую глубь, что ему даже не хочется возмутиться. Он просто наблюдает за чужими действиями, оставаясь молчаливым в ожидании хоть какого-то ответа, надеясь, что ему его все же дадут. Нужны ли ему ответы? Он и не знает. — Оставим этот секрет между нами, — худые пальцы хватают за щеки, легко надавливая, придвигая к себе, принуждая задрать голову, чтобы посмотреть прямиком в карие глаза. — Спасибо за твои услуги, рыжуля, — возвышается над ним с откровенной издевкой, когда запихивает полы своей рубашки в узкие белоснежные брюки. — Забудь. Щелчок. Образ исчезает в голубоватой дымке, оставляя за собой лишь запах петрикора и одну золотую монету, которая катится по полу до того момента, пока он не остановит ее носком своего сапога.

***

Башка откровенно раскалывалась от выпитого — вечером он мешал эль с медовухой, а потом решил разориться, когда заработанные монеты попали в карман к бармену, а возле него появилось три бутылочки очень хорошего вина — лучшего в этих краях. Напился он вчера славно, но и сегодня пить не переставал — шел неторопливо с медовухой в руках, потягивая ту, когда вилял грязными улочками, игнорируя всеобщий переполох, — почему народ так шумел… Да черт его знает. Он икает, когда делает очередной глоток алкоголя, машет немного головой, чтобы отрезвиться, а отросшие волосы падают ему на лицо, спадая грязными паклями — по пьяни он тоже работает, поэтому перебил парочку чудищ, чисто мимо проходя. К сожалению, помыться пока не было где, — от него откровенно несло этой смрадной кровью чудищ, да и сам он немного повредился — кровь на руке была черной, а рана уже почти зажила, но тупая боль не оставляла в покое, надоедая. Впрочем, именно ее он и решил запить. Покалеченная рука, собственно, и не была такой уж и большой проблемой, — почти как новенькая будет через несколько часов. А вот за новый плащ обидно — только купил. Шесть медяков отвалил! Понуро опускает голову, когда снова икает, опираясь ладонью на стену, пытаясь удержаться на ватных ногах, вперив взгляд в прикрепленную листовку. Человек, изображенный на этой бумажке, где висит сумма награды за его поимку — отрезвляет. Он сорвет изображение, прищуривая глаза, не веря им — может, перепил и ему теперь кажется? За поимку беглого принца, который смотрит на него с листовки, дают аж сто шестьдесят золотых — это пять лет без работы, а эля то сколько купить можно. Недобро хмурится, поджимая губы — морду он эту помнит, хоть ему и сказали забыть. Обычно на него магия не особо работает — все дело в том, что по природе своей он человек только наполовину, а черная кровь, текущая в его жилах, делает его приближенным к монстрам больше, чем к людям. Но в тот судный вечер, в этой чертовой таверне на краю света, он столкнулся с таким колдовством, которого прежде никогда не видел, да и на себе, естественно, не ощущал — есть противное чувство, что та самая шпилька все еще торчит у него в голове. Кулаки непроизвольно сжимаются, а лист бумаги становится размером с маленький кружочек — он яростно его калечит, после выкидывая прочь. Что ж, его планы меняются. Наглый и жутко красивый волшебник, которые его обманул, оказывается еще и принц — беглый принц. Вот так свезло. Возьмет его за ухо и притащит куда нужно, получая свои заслуженные и кровные сто шестьдесят золотых. Разбогатеет то как! Это его несоизмеримо тешит, настолько, что хитрая улыбка поселяется на тонких губах, а он, заразившись рвением, отлепляется от стены, начиная двигаться более уверенным шагом, не забывая делать глотки медовухи. Лавируя узкими улочками, где снуют беспокойные горожане, он выходит на центральную площадь, подмечая, что здесь предательски много стражников, которые обыскивают всех, кто хочет попасть в замок, — натурально выворачивают карманы, оголяют, проверяя тело, а еще представляют к горлу особенный серебряный нож, помазанный пепелом феникса — выискивают волшебников. Он хмыкает, находя новую политику этого государства сумасбродной — маги этому континенту нужны, ведь они умеют совладать с монстрами, контролировать тех и принуждать повиноваться, а тогда и смертей от чудовищ меньше. Впрочем, все это было очень странно и глупо, особенно если у этого королевства принц, похоже, тоже колдун, а это… Полнейшей степени недальновидная и идиотская политика. Но куда ему до королей и их гениальных задумок, которые могут нарушить систему баланса на континенте? Что он вообще понимает! Ничего, вероятно. Однако гонения за магами в государстве, где наследник короны является волшебником… Абсурд, чистой воды. Неудивительно, что он сбежал. Видимо, король настроен серьезно — даже своего ребенка жалеть не стал. Взгляд сам собой цепляется за то, как серебряный меч блеснет возле горла одного паренька, обжигая того — почуял магию. И ему совершенно неохота смотреть на то, что будет дальше, ведь стражники привселюдно распотрошат паренька, оставляя вместо него мешок из костей и органов, а люди на центральной площади начинают кричать и метаться — самая настоящая паника. Его же это не особо касается, поэтому он подобное зрелище запивает алкоголем, сворачивая за угол, где на него буквально налетят, едва ли не сбивая с ног. По грязной дороге рассыпаются драгоценности — бриллианты, изумруды, сапфиры и рубины. А еще со звоном падает почти пустая бутылка медовухи. Судьба ли это? Или ему сейчас несказанно повезло? Мысли материальны. — Ты, — рычит озлобленно, скручивая чужие руки, вспоминая, что колдуют щелчками пальцев. — Тебя даже искать не пришлось, — хохочет довольно, оголяя зубы и гаденько облизываясь, когда на него обращают растерянный взгляд карих глаз, а капюшон из-за возни спадает, показывая копну кудрявых волос. Он его узнал и без этого — сраный запах дождя выдал. Эта магия пахнет предательски запоминающееся. Шпилька в голове двигается, активизируясь, но он судорожно тряхнет головой пару раз, прибирая эти неприятные чувства, задвигая их на какие-то глубины подкорки, откровенно сопротивляясь этим ощущениям. Однако все сопротивления совершенно бесполезны. — Ты меня помнишь? — беспокойно вопрошает, находясь не в самом удобном положении, ведь его руки держат очень крепко, заставляя согнуться, дабы быть на одном уровне, а из-за этого противно тянет шею и позвонки. — А что, ты себе драгоценности наколдовать не можешь, гаденыш? — ехидно тянет, пиная носком сапога парочку бриллиантов, которые непременно заберет чуть погодя. Сто шестьдесят золотых и куча камешков. Да он богач! Вся жизнь в вине и эле. Превосходно. Он отметит это лучшим образом, пьянствуя до рассвета и, возможно, даже обратит внимание на ту пышногрудную барменшу с острыми ушами, — как там ее? Без разницы. — Я больше ничего не могу наколдовать, — поджимает губы. — Отпусти руки, я без сил. Это немного нечестно. Джентельмены себя так не ведут, — с явным упреком. Колдун выглядит, на самом деле, кошмарно — бледный, испуганный, заметно уставший. Принца явно помотало. Но есть ли кому-то до этого дело? Странное клокочущее ощущение в груди намекает на то, что кому-то явно есть, ведь как бы там не было, но этот плачевный вид вызывает истинное сострадание. А ремарка про отсутствие магии кажется очень и очень колючей. Почему ему не все равно? — А я тебе и не рыцарь в сияющих доспехах, — парирует, игнорируя чужие издевки, но ладони отпускает, кидая недовольный взгляд на то, как на белоснежной коже остались красноречивые отметины от его пальцев. — Так ты еще и принц, значит-с? — он грустно опускает взгляд на разбившуюся бутылку медовухи, тяжело вздыхая. Выпить бы. — Какого черта ты меня помнишь? — тыкает пальцем в широкую грудь, забавно хмурясь, да так, что у него пролегает милая морщинка между бровей, которая заставляет светлые глаза зацепиться за это, любуясь. Это что еще такое? Он остервенело стукнет себя по голове, пытаясь таким образом выбить подобные странные мысли, а чтобы ни о чем лишнем не думать, — к примеру, о том, как карие глаза закатываются на предательски глубоких толчках, а внутри его сжимают, вызывая несдержанный стон, — он опускается на колени, начиная подбирать камни, которые распихивает по карманам своего испорченного плаща. Он тянется за бриллиантом, который закатился под чужую ногу, намереваясь ее поднять, и тотчас подмечает, что на чужой щиколотке особенная серебряная колодка, помазанная пепелом феникса, — вот почему этот мерзкий утырок сказал, что не может больше колдовать. Становится откровенно его жаль — кожа возле колодки обугленная и почерневшая. Наверное, это очень больно — светлые глаза прикрываются, дабы больше не смотреть на эту страшную картину. И почему он вообще сопереживает тому, кто его использовал и обманул, а потом еще и оплатил «услуги» одной золотой монетой. Всего одной! Если он принц, можно было вывалить и побольше. Он свою работу, так-то, всегда выполняет самым лучшим образом. Какой бы она не была! — Похоже, не такой уж ты и крутой волшебничек, — глумливо отвечает, попутно с этим набивая карманы драгоценностями. — Я не хотел тебя обижать, — складывает худые ладони в молящем жесте. — На колдунов ведется охота, а ты мне очень сильно понравился, но я заметил у тебя шрамы и меч, выкованный гномами, поэтому был вынужден немного поторопить события, — отчаянно хлопает пышными ресницами, заставляя обратить на себя внимание. И получается ведь — глядят снизу скорбно, а после поступают совсем уж двояко, когда заканчивают с драгоценностями, перемещая теплые ладони на чужую щиколотку, дотрагиваясь до пораненной кожи кончиками пальцев — принцу точно больно, ведь он шипит, пытаясь выдернуть ногу, но силы приложат больше, удерживая на месте. — Пообещай, что не развеешься голубой дымкой, если я это сниму, — тон становится спокойным и аккуратным, а прикосновения на лодыжке чрезмерно нежные. Какой дьявол вообще его дернул? Но этот принц такой несчастный… Карие глаза недобро блеснут всего на секунду, но этого замечено не будет, ведь мелодичный голосок берет совсем уж умоляющую тональность, принуждая чужие руки надавливать на замок, размыкая таким способом колодку — это явно нечеловеческая способность. — Конечно, я угощу тебя вином, если ты мне поможешь. Искуплю свою вину! Мне нужно скрыться отсюда. Я заплачу больше, чем за меня дают королевские прихвостни, — лепечет спешно, проглатывая окончания слов. Слышится звон, а кандалы на его ноге сняты, ведь теперь покоятся в чужих руках. На него поднимут испытывающий взгляд светлых глаз, смотря как-то чересчур проникновенно и с явным интересом. Импульс в голове искрится, проникая в те самые глубины, где бьются самые сокровенные, прочно припрятанные и скрытые желания, которые веками были ненужными миражами. Тебе одиноко? Ты устал? Тебе скучно? Нравится. Гадкий и наглый, но как же нравится. Сейчас колдун его обхитрит — он знает. С ним играют. Весело. Хорошо. Еще. Больше. Как же нравится. Не разочаруй? — Ты же меня снова обманул? — наклоняет голову набок. — Ну ты и придурок, — прыскает, доставая из кармана золотую монету, которую подкидывает, а она несколько раз перевернется, до того как упадет, приземляясь прямо в шероховатую ладонь. Щелчок. И прежде чем это подлый беглый принц телепортируется восвояси, — у него будет лишний груз, который он сперва и не заметит, поглощенный своей странной голубой дымкой.

***

Он бы скатывался по крутому склону, ловя оголенными участками тела все ветки и сучки, которые точно бы впились в плоть, раздирая нежную кожу, если бы не одно «но», то самое «но», которое его буквально ловит за шкирку, не давая плашмя свалиться в овраг, удерживая на месте, да так, словно он не больше, чем нашкодивший котенок, которого непременно ждет наказание за оплошности. Колдун отчаянно взвоет, трепыхаясь, ведь его держат на весу над земелей, что, несмотря на откровенную разницу в росте между ними, будет ужасно унизительно, — нет возможности колдовать, потому что руки снова сковали, а другой тянут за ворот капюшона, забирая дыхание, принуждая бессознательно биться, словно рыбешку, которую на берег выбросило. Удается пнуть пару раз ногой, попадая в причинное место — благо, ноги все еще кошмарно длинные, поэтому становятся отличным оружием в такой паршивой ситуации. — Да чего ты ко мне прицепился! Отпусти уже, — ноет, извиваясь, пробуя еще разок зарядить, да так, чтобы уже согнулись пополам, выпуская его из этих неприятных оков. — Ты обещал вдвое больше, чем сто шестьдесят золотых, — говорит насмешливо, пуская веселые искры из светлых глаз, виртуозно избегая ударов. — Ну-ну, оставь меня с хозяйством. Тебе же понравилось, когда ты на себе проверил возможности, — гаденько посмеивается сам себе, тешась тем, как его пытаются испепелить взглядом. — Отвратительный, пьяный, убогий мужлан, — сыпет оскорблениями, выплевывая свои потоки яду с ярым наслаждением. — Говорила мне Алисия, что меня постоянно тянет ко всяким убожествам, — ворчит, принимая чрезмерно напыжившийся вид. — И где же эта твоя Алисия? — прыскает, нацепляя крайне издевательское выражение лица, которое колдуна жутко бесит. — Вот она бы тебе точно плюнула в лицо! — с колена ударяет в солнечное сплетение, наконец вырывая одну из рук, сразу же делая щелчок пальцами, после которого чужую тушу солидно так откинет подальше. Он едва ли успевает затормозить — еще бы секунда и впечатался в кору высоченного дерева, славно так повредив свой позвоночник — такое бы заживало несколько дней, а это совсем нехорошо. Из горла вырывается тихий стон недовольства — колдун снова щелкает пальцами, а та самая шпилька в голове, которая и до этого не спала, начинает слишком сильно активизироваться, когда принц что-то шепчет — кости ломаются, а колени подгибаются, принуждая упасть во влажную землю, корчась от того, насколько неприятной будет эта магия — его будто бы наизнанку выворачивают. Внутренности кружат, желудок ходуном ходить, а кишки норовят вырваться из брюха, порывая плоть — скребущее ощущение, такое, словно чьи-то длинные и острые когти прорывают себе путь, желая разорвать его тело напополам. Жутко неприятно, но очень интересно — на себе подобное он ощущает впервые, а это откровенно интригует, даже если заставляет сплевывать сгустки черной крови, которой наполняется рот. — Ты же говорил, что я тебе понравился, — закашливается, выпуская из носа клуб пара. — Как развлечение на одну ночь, а не как воздыхатель, который от меня не отстает! — театрально возводит руки к небесам, переставая мучать, ведь путы, окутывающие чужое тело и выкручивающие кости, спадут. — У меня и без тебя проблем полно, — картинно вздыхает, пряча лицо в ладони. — Мой бессовестный папаша… Все сделает, чтобы я не пришел к трону, — ворчит, начиная расхаживать туда сюда, меряя пространство спешными шагами. — К Алисии не вариант — там меня точно будут искать, — он щелкает пальцами, материализуя старую и пожелтевшую карту, оглядывая ту внимательным взглядом. — Можно скрыться еще севернее, но я так не люблю холод, — отчаянно охает и ахает. И прежде чем охотник успевает обмозговать это решение — слова изо рта врываются сами собой: — Хочешь, поедем ко мне? — выражение чужого лица настолько обескураженное, что он вынужден продолжить. — Мой дом всегда держит нейтралитет, поэтому там безопасно, — улыбка на губах мягкая, когда он поднимается с земли, отряхивая себя от налипшей грязи. Мучать его все же прекратили. Правда, он не совсем уверен, что вся чужая магия развеялась, — а как иначе объяснить тот самый момент, когда он приглашает этого наглого волшебника в свой дом? Буквально ни с того, ни с чего. Его ли это желание? Сперва снять кандалы, потом увязаться за принцем, а теперь предложить ему безопасное убежище. Что-то здесь определенно не так. — И где же твой дом? — надменно задирает курносый нос, пихая карту в карман плаща. — Логово Дракона, — отвечают ему расслабленно, разрывая расстояние между ними, но глядя все еще с опаской на чужие руки. Волшебник, услышав такую новость, расхлопается своими глазами, а рот откроет, да так, что у него губы складываются в причудливую букву «о», — выражение лица настолько уморительное, что трудно сдержаться, дабы не расхохотаться тотчас, наслаждаясь этим растерянным видом. — Так вот, почему ты меня не забыл, — морщится недовольно. — Ты не человек, — резюмирует, вперив руки в бока. — Странно, я думал, что потомки драконов — это сказочка и миф. — Нас очень мало. И мы ведем довольно аскетичный образ жизни, — он достает из кармана трубку, подкуривая ту с небольшого огонька на пальце, вызывая у колдуна еле слышный цок. — На монстров охотимся, мочим их, если надо. Спим много, пьем немало, по кабакам шастаем и бордели любим, — лениво зевает, делая крупную затяжку. Колдун закатывает глаза. Алисия бы ему точно сказала этим своим тоненьким осуждающим голоском: «Твой типаж, Ваше Высочество!». Стерва всегда оказывается права в том, что его точно тянет ко всякому сброду. Но это абсолютный джекпот — теперь еще в его списке есть наполовину монстр. Очаровательно! Впрочем, это открывает и иные возможности — маги испокон веков умеют контролировать чудищ, принуждая их себе кориться. Шпилька работает с перебоями, но если воткнуть ее сильнее, глубже, привязывая к себе иными способами… Это чудесный вариант, не так ли? Да, драконы были очень разумные монстры, которые имеют свою волю, а их потомки, обладающие еще и человеческой природой в основе, — так тем более, но колдовство на них все равно работает, хоть и с некоторыми погрешностями. Все же к магии они действительно более устойчивы, чем другие расы. В голове волшебника тотчас рождается просто чудесный план — одна из его с самых удачных ролей всегда безотказно срабатывала. Если он станет покладистой жертвой — этот придурок полностью его. Надо было видеть то, как суровый и угрюмый мужик едва ли не разревелся, завидев обугленную кожу на чужой лодыжке. Можно обойтись и без магической шпильки. Ему все равно нужно время на подумать. Почему бы это не сделать в нейтральном Логове Дракона? А этот идиот еще и защитит, вдруг что. — Сколько денег за это возьмешь? — не теряет своего высокомерного вида, озвучивая подобный вопрос, возвышаясь над своим собеседником. Золотишко — это хорошо, конечно. Он всю свою жизнь в погоне за лишними богатствами, ведь никак не насытится сверкающими монетами в кармане, но тут есть одна деталь, которая не даст ему выбрать деньжата в нынешней ситуации. Чистую голову он любит все же больше, чем звон золотых монет. Да и почему-то его не покидает противное ощущение, что магия, которой его заразили, не сулит ничего хорошего — он же именно из-за нее так странно себя ведет. Сами посудите: принца за вознаграждение не сдал, колодку ему снял, еще и в свой дом приглашает. Что творится с тем самым циничным охотником, который любит только золото и выпивку? А еще барменш, если день выдался хороший, а не угрюмый и гадкий, когда лишний треп его бесит и раздражает. — Одна вынутая шпилька из моей головы. Я знаю, что ты меня контролируешь, — тыкает себя по виску указательным пальцем. Черт. Принц недовольно поджимает губы — глупец все же не такой уж и безмозглый глупец. С одной стороны, магия, которую он использовал еще в таверне, — это действительно сильный рычаг давления, потому что от шпильки в голове избавиться не так просто — она прорастает, завладевает разумом, принуждает беспрекословно подчиняться, где в конце концов полностью отбирает чужую волю. Отрасль подобного колдовства работает на «отлично» на монстров, которые, в последствии, становятся верными соратниками магов, работая на их благо и не портя жизнь людям, ведь волшебники не позволяют чудищам бедокурить. На людей или же иные расы такая магия работает так, словно это наркотик — чувства эйфории, удовольствия и наслаждения становятся ведущими, где жертва сама желает повышать дозу каждый раз, а после уже и не может отказаться от этого легкого кайфа. А его шпилька еще и особенная — этому колдовству его научила наставница Алисия, которая не боялась практиковать с одаренным мальчишкой более сложные и замудренные заклинания, развивая в нем природный талант. Но есть один очень и очень важный минус — принц не умеет останавливать действие шпильки. Он исчезает не только потому, что не любит оставаться после, а потому, что полное забытые о нем и помогает обманутым жертвам, — он просто пропадает из их памяти со временем, растворяясь в воспоминаниях той самой голубой дымкой, которой и уносится с места преступления в реальности. Если бы принц умел полностью контролировать магию своих шпилек, думаете, что за ним была бы погоня в его же королевстве? Да ни в жизни. Сама природа такого волшебства — дикая и очень необузданная, а он ей злоупотребляет лишь в случаях этих беспричинных связей, которые обязательно должны забыться. Нынешняя ситуация — чистой воды форс-мажор. Усилить действие контроля — возможно. А вот напрочь убрать его… Колдун принимает очередное сумасбродное решение, нетороопливо озвучивая свой вердикт: — Хорошо, — он легко кивает. — Но от шпильки сможет избавиться только лишь одна госпожа, которая умеет лечить любые негативные последствия после использования магии. Сперва нам нужно к ней, — тон снова сменится на ласковый и елейный, а чужие брови хмурятся, ведь собеседник определенно чувствует подвох. — Допустим, — он подозрительно морщится. — Телепортируй нас к ней. Немедленно, — настаивает, подходя вплотную и хватая принца за грудки, сжимая воротник его плаща в своем кулаке, чтобы подтянуть поближе к лицу, наконец переставая задирать голову наверх, ведь теперь они будут на одном уровне. Шея что-то конкретно разболелась. Вот же вымахал этот наглый принц! — Магия не берется из ниоткуда, невежа, — расцепляет чужие пальцы, надавливая со всей силы, желая, дабы его отпустили тотчас. — Я устал, — цедит сквозь зубы, стараясь прикрыть то, что за очередной ядовитой маской скрывается истинная печальная правда. Он действительно жутко устал, а его силы на исходе. После снятия кандалов магия, привычная в его теле, моментально вернулась, но ресурс исчерпался в тот самый момент, когда он потратил последние крупицы колдовства на перемещение и мучения охотника — сейчас может едва ли только пальцами пощелкать, чтобы теплые вещи наколдовать и на этом, наверное, все. Собеседник, почему-то, моментально все понимает — отпускает, больше не сдавливая, даже улыбнется как-то кривовато и дружелюбно, — неужели думает, что если волшебник без должных сил, то и воля шпильки в голове будет слаба? Отчасти оно так и есть. Да только вот дело было в том, что шпилька внутри него действительно проросла и пустила корни, но все его действия нынче — это вовсе не ее воля. Однако всяко легче скидывать причину своих поступков на влияние магии, чем признаться себе в том, что к наглому беглому принцу он чувствует истинное сопереживание. Даже несмотря на то, что этот гаденыш нагло им манипулирует. Но он просто избалованный ребенок, который вынужден скрываться от своей же семьи, изуродованный кандалами и по-настоящему замученный от того, что его магию пытались усмирить, отбирая возможность колдовать. За столько лет жизни стоило бы обрасти стальным панцирем и наплевать на чужие проблемы, но он из раза в раз натыкался на те же грабли — видит кого-то в беде, а после сразу рвется в бой. Что ж, его предложение отвезти в Логово Дракона — это совсем не выгода, а искреннее желание хоть как-то помочь. Пускай оно и глупое. Пускай он и прикрывается циничными мотивами. Пускай и думает он лишь о вознаграждении. Но к принцу внутри развивается сострадание. И он ему действительно нравится. Здесь была вина совсем не шпильки. — Значит, отдохнем и отправимся в путь, — решает с довольной ухмылкой.

***

Ладошки тотчас согреваются, когда он держит их возле огня, наблюдая безучастным взглядом за тем, как стихия неторопливо пожирает поленья. Но этого тепла совсем недостаточно, чтобы отогреть замершие пальцы, которые стремительно краснеют, даже находясь возле тепла — он щелкнет кончиками, материализуя пышную шубу себе на плечи, кутаясь в ту и пряча нос в меху. Нос, к сожалению, тоже кошмарно раскраснелся. Он дует на ладони, потирает ними друг об друга, делая все это механически, чем действительно задумывается о происходящем дольше положенного, — мысли блуждают вокруг совсем иных вещей. К примеру, все возвращается к тому моменту, как отец выловил его ночью, натравил стражу на него, принуждая тех заковать его, бросая в холодную и промозглую темницу, где водились тощие и мерзкие крысы. Отец всегда знал, что с его дитем что-то не так, а, заразившись идеей избавиться от любой магии в своем королевстве, натолкнулся на ужасающую правду, — причина ненависти к ребенку не взялась из ниоткуда, ведь принц изначально был порченным. И не только потому, что, рождаясь, убил свою мать. Его ненавидели с самого детства, хоть и пытались это отчаянно скрывать. А принц, в свою очередь, пытался скрывать то, что умеет колдовать. Силы проявились еще в раннем возрасте, но он был смышленным ребенком, слишком хорошо понимающим, что грубая политика отца против колдунов — это повод не выдавать себя. Не выдавать себя до того момента, пока все не стало настолько плохо, что поистине непоправимо. Пару месяцев назад в Северном Королевстве на трон взошел Освободитель — именно так называли этого короля, который сверг диктатуру своего предшественника. И Освободитель был человеком со стойкими идеями и планами — это был сильный и могучий волшебник, который ранее состоял в Верховном Клане Магов, но после перекочевал на поле битвы, желая усилить влияние волшебников по всему континенту. Основная его мысль была в том, что без магов другие расы не справляются — только волшебники умеют контролировать чудовищ. Да, в их мире есть охотники — славные воины, которые храбро рвутся в бой, распарывая брюхо монстрам, спасая обычных крестьян от такой напасти. Но люди умирают, — вот почему нужны маги, которые с помощью волшебства легко усмиряют опасности, ведь люди истощаются в битвах, получают ранения, могут заболеть, а в последствии — погибнуть. Даже сильнейшие бойцы неровня каким-то высокоранговым чудовищам, что щелкают своими челюстями, приоткрывая грязную пасть, от которой тянет смрадом. Освободитель гласил именно об этом — поднимал свои флаги, шел в бой с армией, крича на каждом углу о том, что маги — это верх эволюции. На противовес Освободителю был конклав неких королевств, которые утраивали гонения за этими магами, предпочитая обучить больше бойцов, чтобы совладать с напастью чудищ своими силами. Вскоре, возможно, разгорится война на этой почве — многие советники говорили именно об этом. Будь трон в руках принца, войны можно было бы избежать, но… Но он волшебник, вынужденный скрываться в чертовом лесу на краю света, пытаясь согреться возле огня. Перед его взором прямо на землю падает огромная волосатая туша, которая страшно воняет, да так, что у принца начинают невольно слезиться глаза, а в носу чешется — он едва ли сдерживается от того, дабы не чихнуть предательски громко. — Еда, Ваше Высочество, — с явной издевкой и шутливым реверансом. Острый нож вкалывают в волосатое нечто — колдун и не понимает, что это за отвратительное животное, когда морщит нос, отворачивается, сглатывая рвотные позывы, что бурлят у него в горле. Что-то аппетита от увиденного совсем нет, особенно когда он краем глаза подмечает то, как справно тушу начинают освежевать, подкалывая ножом кожу, отделяя ее от плоти ровным срезом, добираясь таким образом до самого вкусного и сладкого — свежего мясца. — Я такое не ем, — задирает нос, откровенно «фукает», отодвигаясь подальше, ведь брызги крови летят прямиком в него, пятная одежду. — За триста лет еще не видел большей ханжи, чем ты, — отвечают ему глумливо, продолжая заниматься своим занятием. Получается довольно неплохо, ведь куски отрезанного мяса выходят ровными и приличными, а после будут нанизаны на стройную ветку, которая теперь повиснет над огнем, придерживаемая рукой. Мясо шкварчит и жарится, приобретая более приятный темноватый оттенок. Пахнет, впрочем, не так уж и плохо — желудок отчаянно взвоет. — Погоди-погоди? Сколько тебе лет? — непонимающе хмурится, тяжело сглатывая. — Третья сотня перевалила, — он крутит мясо на ветке, одновременно с этим подкуривая свою трубку и распространяя белесую дымку. Почему-то свой точный возраст охотник точно знал. Единственное, что он вообще считал, не покидая этой задачи столетиями. Несмотря на то, что жизнь казалась ему занятием бессмысленным, но в этом безобразном отсчете он находил какую-то свою отдушину. Даже если с течением лет все в его голове совсем смешалось, оставляя только эти бесполезные цифры, на которых он отчаянно фокусировался. — В твоем возрасте негоже быть таким тупым, — прыскает ядовито, горделиво цедя, пока ему не запихнут в приоткрытый и очень болтливый рот уже дожаренный кусок мяса, таким образом затыкая. — Тощий страшно. Жри молча, — смирят крайне издевательским взглядом. — У тебя такой задок был, — мечтательно прикрывает глаза. — А сейчас то, что… — договорить он не успеет, ведь разъяренно щелкнут пальцами, а в чужом рту появится огромное красное яблоко. Волшебник напыжится, вставая с насиженного места, сыпя ругательствами и обвинениями, а чужой смех его раздражает, особенно его бесит то, как молодое яблочко смачно укусят, неторопливо пережевывая и наблюдая за стенаниями принца. Да и чужая брань ему по боку, он же прекрасно видит, что колдун кошмарно застеснялся, а теперь прикрывается, пытаясь не выдать свое настоящее настроение — интересный он, все больше и больше интригующий. Охотник, и правда, за триста лет ничего подобного не видел. Многое за эти столетия аскетичного образа жизни было — короли сменялись, маги образовывали союзы, другие народы плодились на континенте, люди отравляли местность своим безрассудством, но нынешний период особенный — впервые на его памяти разгорелся настолько жестокий этап гонения именно за волшебниками, где в эпицентре оказывается беглец из королевской знати, управляющий невероятными масштабами магии, такими, что и древнее существо тотчас пало. Возможно, частичка чудовища в охотнике млела перед чужим чарам, или же виной было его человеческое начало, которое сломалось под наркотиком — было неясно, но факт в том, что все это чрезмерно сложно и странно — неоспорим. — Гадкий ублюдок! — не прекращает ругаться. — Переспать с тобой — было моей худшей идеей. Если бы моя грешная душонка только знала, чем это обернется, — хватается за голову, откровенно ноет, истеря. — Да не мельтеши перед глазами. Я про задок пошутил. Ты выглядишь очаровательно, — доедает яблоко, оставляя от того лишь куцый хвостик, который пинком пальцев отправит в лесную глушь, освобождая руки, чтобы продолжить курить свою трубку, наслаждаясь табаком. — Ты не получишь ни одной монеты, — выбивает трубку из чужих ладоней, склоняясь низко, влезая в личное пространство. — Грязный, противный, вонючий… Варвар! — тыкает пальцем в глаз, но его спешно прикрывают, не переставая при этом хрипло смеяться. Охотник перехватит чужую ладонь, прежде чем его ударят по лицу с размаху, ощущая то, насколько холодная кожа у волшебника, хмурясь из-за этого — колдун в теплой шубой, возле огня, а мерзнет так, будто находится в период вьюги оголенным. Это тоже совершенно очаровательно и жутко смешит — он пускает волну тепла по чужим ладоням. Единственная магия, которая осталась у существ, чьи прародители драконы, — огненная сила. Потомки драконов умеют контролировать стихию, управляя ею так, как заблагорассудится — именно поэтому им почти все время жарко, ведь черная кровь бурлит в венах, словно раскаленная лава. Да, они тоже могут замерзать, ведь человеческое начало слабо и уязвимо, но согреваются намного быстрее, чем обычные люди — и маги, судя по всему, тоже. Колдун же расслабится, почувствовав, как маленькие красноватые вспышки бегут по его коже, окутывая, даря желанное тепло, что согревает моментально, настолько хорошо, что даже наружу рвется приятный вздох. Единственная магия, которая совсем не поддается волшебнику — согревающая. Никогда у него не получалась. Наверное, дело было в том, что колдовство отталкивается от воображения мага, а этот принц никак не мог представить себя в теплоте. Звучит грустно, но так оно и есть. — Садись, — благосклонно хлопает по месту возле себя. — Я погрею, но это не будет бесплатно, — хмыкает, завидев чужое разочарование. — Наколдуй мне медовухи, — довольно облизывает пересохшие губы, когда рядом с ним упадут, недовольно морщась, но щелчок пальцев говорит о том, что на подобную сделку все же решают согласиться. Он с удовольствием потягивает медовуху, держа чужие ноги у себя на коленях, пуская волны тепла, которые расползаются по всему телу сладкими волнами, из-за которых принца откровенно клонит в сон — он прикрывает глаза, зевает, больше не ворчит и ведет себя подозрительно тихо. Кончики пальцев аккуратно поглаживают обугленную кожу на лодыжке, обводя это место так, чтобы не принести дополнительной боли, а колдун внезапно начинает сопеть, заваливаясь на подставленное плечо. Волшебник сладко причмокивает, приобнимая себя ладонями, находясь не в самой удобной позе, но, похоже, это его мало заботит, ведь от тепла было так хорошо, что он не смог устоять перед соблазном все же уснуть.

***

Первые рассветные лучи проникают через ряд стройных и кустистых деревьев, согревая щеки и пробуждая своими ласковыми прикосновения, да так, что по коже это ощущается, будто кто-то проводит легким перышком, совсем навязчиво и осторожно — так и хочется продлить этот момент спокойствия и расслабленности как можно надольше, но этого, к сожалению, не будет, ведь слух улавливает лязгание стали друг об друга, какие-то громкие ругательства и откровенные мучительные вскрики. Волшебник встрепенется, пробуждаясь, разлепляя слипшиеся после сна глаза и торопливо фокусируя взгляд на том, что происходит перед его взором. Королевская стража. Статные лошади в накидках с фамильными гербами. Дорогая броня и пышные бордовые хвостики на шлемах — элитный специальный отряд, им никто неровня. Да только вот… Острие меча вонзается, пресекая защиту брони, а на позолоченном обмундировании остается обугленный след — кончик меча горел шипящим красным пламенем. Коленом он повалит нападающего на землю, наступая тяжелым сапогом на торс, таким образом выуживая свой меч, а после стирая капли крови с грязного лица и запивая все это медовухой — вчера ему наколдовали бесконечную бутылку, которая обновляется каждый раз, когда напитка остается на пару глотков. Хрипло и довольно посмеиваются, мажа взглядом по лошадкам — к ним подойдут поближе, чтобы погладить, а после обыскать карманы накидок, радостно присвистывая, ведь в чужие ладони тотчас перекочевывают мешочки набитые золотом — вот так удача. — Проснулся, Осаму? — на него оборачиваются, хитро щурясь и хлопая себя по кармашкам, которые теперь полны украденных деньжат. Сколько выпивки! Колдун кутается в свою шубу, оглядывая масштаб после побоища, неловко дергается, когда его назовут по имени, которого он еще ни разу не озвучивал, желая оставить его в тайне, но не тут-то было, — вероятно, стражники трепали своими языками, когда дохли от чужого меча. — Хорошо, что ты не слеп, — фыркает надменно, расправляя полы своего плаща, ведь на него попала капля крови, а это заставляет Осаму недовольно цокнуть и скорчить нелицеприятную гримасу истинного отвращения. — Нам нужно убираться, — он поджимает губы, рассматривая изуродованные тела королевских воинов, а тех будто бы действительно чудовище разорвало, ведь кишки и внутренности валяются по всей земле, загрязняя пространство. — Уже можешь телепортировать? — вопрошают с интересом, отряхивая со своего сапога кусок приставшей кожи. — Пока нет, — понуро опускает голову, ощущая, что усталость хоть и уменьшилась, но не пропала, а это значит, что на сложную магию перемещения он пока неспособен. Примитивное и легкое колдовство, из разряда той же бутылки бесконечной медовухи — проще простого, а вот что-то серьезное и энергозатратное — пока рановато. Если он поторопится, телепортируя в таком состоянии, еще и с мертвым грузом в виде охотника — их просто расщепит на маленькие атомы где-то в атмосфере. — Есть несколько типов магии, — учтиво замечает, когда выставляет свои ладони, оборачивая их внутренней стороной к охотнику. — Магия, требующая лишь концентрации, — на правой ладони появляется кругленькое зеленое яблочко, что блестит своими начищенными и свежими боками. — И магия, которая питается внутренними силами, — на левой ладони зажигается голубоватая вспышка, которая искрится и шипит, а потом тотчас меркнет. — Ты необычный, знаешь? — с его ладони забирают яблоко, надкусывая то с довольным видом и запивая медовухой это угощение, сладенько причмокивая. — Обычно колдуны всегда используют только второй тип, потому что на первый не хватает смекалки, — широко зевает, вытирая грязный меч об свой плащ. К сожалению, тот уже давно испорчен, поэтому смысла его беречь уже не было. — Я учился сам, — говорит тихо, как-то даже неловко, а это вызывает у охотника нешуточный интерес, ведь он навострит уши, внимательно слушая. — Потом мне, конечно, помогала моя наставница, ведь азы переоформления внутренний силы в пространственную магию — это тяжело, но большинство моих знаний из запрещенных книг, что доставала для меня Алисия, — он робко пинает носком ботинка оторванную руку. — Но моя сила… Я не виртуоз, а просто очень упертый маг. — Да ну? Как по мне, то ты очень одаренный и особенный, — его легко щипают за щеку, оттягивая нежную кожу грубыми пальцами. — Поедем на лошадях. Не переживай. Восстановишься и магия к тебе вернется. Осаму глупо хлопает своими огромными глазищами, пораженный такой прямолинейностью, чувствуя еще большую неловкость, от которой хочется тотчас избавиться, нацепляя на себя очередную маску — он толкнет плечом охотника, гордо возвышаясь, когда проходит к лошади, запрыгивая на ту справным и отработанным движением, дергая за поводья ласково и аккуратно, да так, чтобы животное не боялось нового наездника. — Чего ты застрял? Новый отряд может быть недалеко, — конь цокает набойками на своих копытах и одобрительно фырчит, когда его направляют в сторону, принуждая развернуться и начать идти неторопливой поступью. — Любуюсь, — тянет елейно с неприкрытым смешком. — Вот бы посмотреть на то, как ты… — щелчок пальцев и на голову охотнику падает тяжеленный котел с каким-то отравленным варевом, что урчит и шипит, разбрызгивая свои ядовитые брызги, которые прожигают одежду. — Если ты не замолчишь, — следующими я наколдую страшных вшей, которые сожрут тебя заживо, — смерит нерадивым взглядом, получая удовольствие от того, как охотник подпрыгивает на месте, пытаясь сбить эти огоньки от варева, охает и ахает, туша их ладонями. Угроза серьезная, поэтому придется заткнуться и повиноваться, садясь на лошадь, начиная следовать за принцем, который переводит коня на более быстрый темп, заставляя бежать по лесным тропам, постепенно вырываясь из чаши на какую-то поляну, усыпанную горами снега, — здесь вновь отголоски зимы, а копыта коней тонут в сугробах, когда животные пробираются сквозь непогоду. Кружит серьезная и морозная вьюга — охотник пускает небольшой огненный шарик, что следует возле колдуна, согревая того, а принц не благодарит, только смущенно улыбается. Почему такой сильный волшебник не может согревать сам себя? Охотник обмозговывает это всю дорогу, пока они не доберутся до небольшого городка, где происходит настоящая суматоха. Едва ли он въезжают в городские ворота, как их встречает невиданный переполох — люди снуют туда сюда и беспокойно кричат. Все стены обклеены листовками, где информации гласит о том, что беглый принц не единственный, за кого дают неплохую награду, а конвой из людей в обмундировании сторожит на центральной площади, проверяя всех путников. Колдун торопливо натягивает капюшон пониже, начиная заметно переживать — стражи эти не в королевской униформе, но все равно наводят страху, ведь в его памяти тотчас всплывает то, как его скрутили, нацепляя на ногу серебряную колодку, которая ужасно жглась — отвратительные следы на лодыжке напоминают о том, насколько это было больно. Конь охотника равняется с лошадью принца, когда мужчина мягко говорит, попутно с этим растворяя огонек, преследующий колдуна, дабы это не врезалось в поле зрения горожан, а магия не выдала их перед стражниками, снующими в самом центре города: — Ты слишком заметный, — тихо ворчат, намекая на внешний вид принца. Тот же был просто высоченным, вот правда. Сразу в глаза бросался. Сколько в нем там? Метра два точно есть. — Я умею перевоплощаться в другую форму, — беспокойно оборачивается по сторонам. — Но мне нужен можжевельник для этого, — его голос немного подрагивает, когда он чувствует заинтересованный взгляд одного из мужчин в форме, который начинает двигаться в их сторону. Охотник подмечает лавку травника через пару кварталов, а своим взором с прищуром контролирует подходящего к ним стражника, принимая спешное решение. — Иди в лавку, — кивает на покосившееся от времени здание. — Я отвлеку стражу, — откупорит бутылку медовухи, делая крупный глоток и выдыхая огромный скоп пара изо рта. Принц спешивается с лошади, торопливо направляясь в указанную сторону, исчезая ровно в тот самый момент, когда стражник достанет меч чрезмерно угрожающее, наставляя тот на охотника, который икает и посмеивается, обливаясь новой порцией медовухи, вытирая влажные губы тыльной стороной ладони. — Документы, — грозно велят ему, дотрагиваясь кончиком меча до горла лошади, которая встрепенется, начиная откровенно переживать, стукая копытами и пытаясь сбросить наездника, что прочно держит поводья, не давая животному сбежать. — Но-но, уважаемый, — пьяненько посмеивается, успокаивая коня, когда треплет того по гриве. — Зачем же так грубо! Я же просто путешественник, — он спрыгивает с лошади, виляя и едва ли держась на ногах, когда перехватывает бутылку в другую руку, источая на стражника алкогольные испарения, что заставляют мужчину поморщиться и отойти на пару шагов, разрывая расстояние. — Говорят, что у вас здесь такая изысканная выпивка! — и вновь икает, пошатываясь. Стражник смотрит на него с явным отвращением, особенно в тот момент, когда начищенные сапоги окропит чужая слюна, скатываясь омерзительными струйками, ведь охотник нагло сплюнет, продолжая вести себя вызывающее и перетягивая все внимание только на одного себя. — Пьяный разбой — трое суток, — стражник вне себя, когда вновь заносит меч, пытаясь ударить охотника, который мастерски лавирует. — Какой такой пьяный разбой, господин! — театрально вскидывает руки, жалуясь. — Уже и повеселиться нельзя, — избегает еще одного удара, когда отпрыгивает с места, а потом специально закружится, не выходя из роли, отхлебывая еще немного нескончаемой медовухи. — Я же турист, как так можно… Начинают откровенно злиться, подзывая своих коллег, которые теперь носятся за охотником, что убегает от них и смеется, расталкивая народ на площади, принуждая стражников откровенно беситься, и все это длится до того момента, пока он не затормозит, ведь его ладонь словит другая очень изящная и хрупкая, но с явной силой дергающая на себя. — Простите моего дурачка, его в детстве уронили, — картинный реверанс, а охотник безобразно открывает рот, замерев, будто истукан, не переставая пялиться. — Миледи, следите за своим мужем. У нас тут не принято такое поведение, — наклонится стражник, пытаясь отдышаться, когда обращается к женщине, мажа заинтересованным взглядом по ней. — Конечно-конечно, — рассыпается в извинениях, складывая руку на пышный бюст, который и привлекает внимание стражников, что тотчас добреют, и откланявшись, оставят их в покое. — И это твой способ отвлечь? Загремел бы на трое суток, придурок, — отвешивает славный шлепок по голове, разъяренно кривя свои пухлые губы в истинном недовольстве. — Ты… Женщина? — сглатывает, оставляя свой комичный образ, находясь в какой-то прострации, где пялится в чужое лицо, находя интересным, что визуальные изменения серьезные, но некоторые черты все же угадываются, если приглядеться получше. Миледи из принца вышла просто потрясающая, а какая горячая — держите семеро! — Можжевельника не было. Пришлось использовать мяту, а из-за нее я на пару часов буду в женском обличии, — складывает руки на груди. — А ну не пялься! Я придумывал образ с Миры. На нее ты так не смотрел… — подозрительно щурится, наклоняя голову набок. Конечно он на нее так не смотрел, ведь барменша в таверне и рядом не стояла с той миледи, которую изображает сейчас наглый принц. Вина ли в этом помутнении шпильки, застрявшей в голове, или здесь еще что-то — охотник пока не знает, но бюст перед глазами принуждает его тяжело сглотнуть. И все было бы чудесно — он трехсотлетний мужик, который может держать себя в руках, ведь ему эта жизнь интересна только с ракурса выпивки, заработка золота, беспечных связей и битв с монстрами. Какая разница, как выглядит его спутник! Впрочем, в своем привычном обличии он нравится ему намного больше. Секундочку, он снова признает свою симпатию так просто? Это непорядок… — Сиськи классные, но твой задок! — закончить не успеет, ведь его с размаху ударят по морде, отрезвляя и выбивая всю спесь. — Похабник! — фыркает, задирая горделиво нос. — Напомню, что это ты меня совратил, заставляя переспать с собой, — учтиво, когда растирает удар на щеке, немного морщась, ведь это было действительно неприятно. — И очень об этом жалею! — выплевывают сквозь зубы. Миледи развернется на каблуках, а ее длинный хвост кудрявых волос полоснет по чужому лицу, где часть прядей попадет в рот, заставляя отплевываться, а после послушно тащиться за принцем, который набрал невиданной скорости, цокая своими набойками на высоких сапогах по брусчатке. Охотник грустно отпивает немного медовухи, плетясь сзади и обмозговывая новое открытие, где он слишком явно стал понимать, что его разум ему больше не союзник, а интерес к персоне принца растет не только под влиянием контролирующей магии. Сперва было жалко беглеца, хотелось ему помочь и согреть, а теперь хочется… Хочется подождать момент, когда он снова примет свое привычное обличие, чтобы развернуть его и… Какой позор! Столько лет однообразных скитаний, чтобы повестись на красивую сволочь с курносым носом и огромными карими глазами. Вот непруха! Белый Дракон с него будет смеяться до коликов в животе, когда узнает про подобную неурядицу. Что-то желания везти в свой дом знатно уменьшилось — посмешищем быть неохота.

***

Вечером было приятно решение отужинать в трактире, да и ночлег хотелось получить нормальный, ведь в холодном лесу особо не отоспишься, даже если на тебя накладывают согревающие чары, стараясь сделать сон более спокойным, но все это лишь убирает отголоски усталости, а не уничтожает ее напрочь. Осаму был необходим хороший отдых, дабы восстановить силы, а еще ему жутко не хватало горячей пенной ванны, которая могла бы смыть и грязь, и печали минувших дней. Благо, что трактир на окраине города смог все это предложить, поэтому сейчас он пережевывал кусочки рыбы, предварительно отделив те от кости и наблюдал за своим спутником, который курил трубку и потягивал эль из огромной кружки. Осаму благосклонно отплатил все эти удовольствия, вываливая пару серебряных монет и одну золотую, чтобы снять им не самые дешевые комнаты, где они и переночуют. — Хочешь, переспим в этой форме? — откладывает острую кость, замечая, как поперхнутся элем и сипло закашляются, стукая себя по груди кулаком. Женская форма все еще держалась — неизвестно почему, ведь принц рассчитывал на то, что это безобразие к вечеру уже спадает, но свои откровенно заметные плюсы в подобной неурядице все же были. Во-первых, они могли остаться на ночь в городе, а стражники, ищущие беглого принца, не обратили бы внимания на пышногрудую миледи в самом углу заведения, предпочитающую компанию угрюмого мужика, который периодически ковырялся ножом в зубах, доставая таким образом застрявшие куски мяса. Во-вторых, Осаму было немного скучно, а все эти похотливые взгляды завсегдатаев таверны на незнакомку, — ему были смешны и немного приятны. Впрочем, он всегда ловил на себе подобное внимание, но в женской форме все же это необычно — начнем с того, что это его первый раз перевоплощения в обличие леди, поэтому было поистине весело так развлекаться, каждый раз подмечая, что мужички головы на него сворачивают. Последние недели выдались ужасно напряженными, а из-за этого принцу так отчаянно и хотелось хотя бы чуточку расслабиться, особенно после того, как он услышал, что Северное Королевство собирает войска и флот — войны не миновать. Старейшины же почему-то во весь этот бедлам вмешиваться совсем не собирались, сохраняя нейтралитет — у самых древних магов свои причуды. Ему в срочном порядке стоит найти хрустальный шар и связаться с Алисией — она была сейчас, вероятно, в Башне Гроз, где собирались все колдуны и ведьмы, что прятались от политики уничтожения магов. Принц знал, что ему туда никак нельзя — накличет беду еще и на свою подругу, если появится на пороге Башни Гроз, которую пока не стали трогать королевские бойцы, не выходя прямой битвой на сборище сильных магов, предпочитая отлавливать их поодиночке. Но если прослывет слушок, что и сам беглый принц заявился в Башню Гроз — беде точно быть. Однако связаться с Алисией все же было необходимо. Возможно, древняя волшебница сможет ему помочь на дистанции. Да и спросить ее про магию шпильки не мешало бы. Вряд ли она скажет нечто новое, — скорее, отправит к той же самой госпоже, куда Осаму и собирается со своим новым компаньоном. Но лишним разговор с Алисией явно не будет. Тем более, принцу просто нужно поделиться хоть с кем-то о том, что с ним произошло за все это время. Не дракону же ему душу изливать — осмеет небось, вставит свои похабные комментарии и почувствует свою власть. Нет-нет, этот охотник ни в коем случае не должен ощутить себя главным. Колдун продолжит играть жертву, пока ему это выгодно. — Зачем? — откашливается, прежде чем неуверенно проронит свой пытливый вопрос, сканируя принца взглядом светлых глазах, цепляясь за то, как чужие щеки немного порозовели в теплоте. Ему очень идет быть сытым и довольным. Так и пышет этой жизнью и энтузиазмом. Охотник едва ли себя успевает отрезвить, ведь он сейчас не иронично и очень откровенно любуется. Надо с этим завязывать. Чертовы чары! Ох, если бы только дело было в них одних… — А почему нет? Тебе не нравится? — подкладывает ладонь под подбородок, посмеиваясь с того, как на чужом лице отображается спешный мыслительный процесс. — Обычный ты мне нравишься намного больше, — рот озвучивает эти слова быстрее, чем охотник успевает себя остановить, запивая все это крупным глотком алкоголя, прячась за кромкой стакана. С ним определенно творится нечто странное, — почему он внезапно становится таким искренним, не сдерживаясь о того, дабы выпаливать всякую правдивую чушь, которая на языке волчком крутится? Еще пускай скажет, что эти несколько дней с принцем — лучшее, что с ним случилось за последние триста лет, и тогда, наверное, его циничная маска тотчас треснет, выуживая наружу то, насколько уставшим и одиноким был охотник. Принц явно будет с этого глумиться, как пить дать. — Ладно, — пожимает плечами, подло хмыкая, когда встает с насиженного места, расправляя полы платья и подтягивая свою объемную грудь, выставляя ее на показ. — Куда ты? — беспокойно, хмуря свои тонкие брови, сводя их к переносице и сцепляя зубы, да так, что у него линия челюсти становится особо выраженной. — Найду с кем развлечься, раз ты не хочешь, — отмахивается, а после кидает пару серебряных монет на стол, которые катятся прямиком к охотнику, пока он не остановит их ладонью, накрывая. — Купи себе еще выпить. И не скучай! — фальшиво улыбается, отправляя воздушный поцелуй, когда виляет бедрами, направляясь к бармену, который завидит миледи издалека, довольно облизнется, предвещая очень интересное развитие событий заранее. Вечер обещает быть томным. Нет, не так — вечер обещал быть томным, ведь Осаму в обличии женщины крайне обольстительный и очаровательный, даже без своей магии шпилек, которую он предпочитает не использовать, тратя лишние силы, ведь копит их для будущего перемещения. И все было бы чудесно — мужики слюну глотали, похотливо глядели на него, языки вывешивая и тяжело дышали, будто были голодными псинами, но все его сегодняшние кавалеры улетучивались и испарялись, только стоило зайти немного дальше, предлагая им уединиться — все дело было в том, что кое-кто очень угрожающее смотрел из-под лба, играя с острым ножом и продолжая курить трубку, делая вид полной невозмутимости. Важно уточнить, что вид он этот только делал. Каждый раз, когда новый неудавшийся кавалер намеревался принять предложение миледи отправиться наверх, — то ноги ныли, то дыхание спирало, то волосы гореть начинали, то зубы во рту крошились. Всему виной подленький огненный шарик, который миледи преследовал, согревая и отгоняя ее воздыхателей. После шестой неудачи Осаму заподозрил неладное — мужчина пал ниц и начал плакать, крича, что у него глотка горит, а потом его вырвало прямо на остроносые сапожки принца. Осаму попытался избавиться от огненного шарика своей магией, но никак не получалось — прилип, словно паршивый репьях, еще и корни пуская. Раздражение откровенно росло, когда принц возвышался над охотником, вперив руки в бока и кидая гневный взгляд: — Прекрати! Ты их отпугиваешь, — взмолится, шипя сквозь зубы, когда преклонится низко-низко, влезая в личное пространство, а в нос забивается аромат табака, от которого немного ведет. — Я пью свой эль, как ты мне и сказал, — проводит рукой по череде пустых кружек, продолжая быть совершенно невозмутимым, еще больше вызывая на себя гнев. — Неправда, — тыкает обвинительно. — Эта штука летает за мной и портит всю малину, — кривит пухлые губы, начиная хлопать пышными ресницами. — Я же предложил тебе развлечься — ты отказал. В чем проблема? — взвоет, но тотчас растеряет весь пыл, когда его лицо притянут вплотную, да так близко, что чужие губы подозрительно оказываются чрезмерно манящими, настолько, что и взор отвести затруднительно. — Отпусти, — угрожающее, он выставляет пальцы, намереваясь ими щелкнуть. — Чего ты добиваешься? — шепчет, рассматривая лицо напротив, игнорируя то, как принц отпихивает его, отчаянно пытаясь вырываться, но он будет кошмарно упертым в этот раз, удерживая силой на месте. — Шпилька в моей голове — твоя вина, — цедит, невольно облизывая губы и сипло дыша. Нравится. Хочется поцеловать. Мозги ужасно туманятся, да так, что виски гудят от перенапряжения, а думать тяжело и невыносимо сложно — сама его природа воет, требуя того, дабы он подавался блудливым мыслям, которые донимают его уже не первый день. Желание не быть одиноким — выкручено максимум. Да что же это с ним творится? Внутрення жадность медленно растет. — Я не контролирую тебя, — испуганно, с явным трепыханием ресниц. — Я ничего не делаю, мне не хватает на это магии сейчас, — большим пальцем поглаживают то место, где должен быть выступающий кадык, которого в нынешнем обличии нет. — От тебя несет выпивкой и табаком, — картинно морщит нос. Охотник хрипло хмыкает, когда подтягивает, усаживая себе на колени, а принц ерзает, после чего из него вырывается откровенная насмешка, ведь чужая рука нагло лезет под полы пышного платья, поглаживая внутреннюю сторону бедра своими теплыми прикосновениями. — Это все чары, — в голове снова клокочущая дымка, густая и вязкая, а он не может себя остановить, нагло лапая, получая от этого какое-то странное удовольствие, схожие с тем, что было тогда в ту судную ночь в таверне. И знакомое чувство эйфории — оно действительно преобладает, склоняя волю, где завладевает чужим разумом напрочь, прирезая на корню абсолютно все сомнения. Контролирует ли он себя? Отнюдь. — Никаких чар, — разворачивается, выдыхая в чужое лицо, переиначивая правила игры, вдруг обнимая за шею, запуская пальцы в отросшие волосы, а после его губы приоткрываются, когда все чужое внимание будет именно на них и нигде больше. — Ты слабохарактерный и одинокий, поэтому думаешь, что я — твое спасение, после веков долгих скитаний. Но ты мне не нужен. Я попрошу госпожу избавиться от шпильки, а дальше ты свободен. Не собираюсь ехать в твое Логово Дракона, — отстранит одну руку, чтобы щелкнуть пальцами, а на его ладони тотчас появляется увесистый мешочек золота. — Здесь еще больше, чем я тебе обещал. За неудобства, — плата падает охотнику на колени, когда принц встает с них, поправляя свое платье и уходя восвояси. Охотник противиться не будет — запьет разочарование элем, но и золото принимать не станет, оставляя его на столе.

***

Между ними поселится некомфортное молчание на следующее утро — принц вновь стал самим собой, принимая привычный облик, а это значит, что им придется отправиться в путь, но дорога будет натянутой и тяжелой, ведь разговоры немного помогали сбавить курс общего напряжения, а теперь каждый обязан вариться в котле собственных мыслей, не озвучивая их вслух. Единственный проблеск надежды будет в тот момент, когда они устраивают небольшой привал, чтобы отдохнуть от езды, а охотник вытащит из кожаного мешка хрустальный шар — еще утром он поспрашивал о том, где можно подобное раздобыть, если сейчас вся магическая утварь под контролем. Купить хрустальный шар не представлялось возможным, но это не значит, что не было иной лазейки, дабы добыть подобную вещицу, — он просто ее украл из конфиската в лавке старьевщика. И вот сейчас отдает этот маленький подарок, что становится громогласным жестом, который говорит и без лишних слов — охотник не был обижен, а смиренно принял поражение, думая о том, что в словах принца явно была чистая правда. Когда живешь так долго — все внезапно перестает иметь хоть какие-либо краски. Однако с момента появления в его жизни этого колдуна — все стало так ярко и неоднозначно, что он, наверное, повелся именно на дозу подобных ощущений. А симпатия эта и желание привязать к себе — отчасти и продукт шпильки в голове, и собственного одиночества, где он кидается на любой шанс дарить кому-то долгосрочное внимание. И все это становится еще более позорным, когда осознание приходит сполна. Он точно знает, что Белый Дракон будет громко и хрипло смеяться, когда узнает эту печальную историю, — как бы там не было, но охотник все же вернется домой. Будет с ним принц или же нет — это неважно. Нечего себе надумывать лишнего. Его долгим и бесцельным скитаниям суждено продолжаться. Правда, привычный уклад жизни явно изменился, когда он вкусил нечто иное, — будет ли он сожалеть о том, что, распрощавшись с принцем, станет снова самим собой? Тем, кто выполняет заказы гильдий на убийство монстров, пьет эль, копит золотые монеты и глядит суровым взглядом, предвещающим опасность. — Спасибо, — он робко опускает глаза, когда в его ладони попадает хрустальный шар, а внутри колется какое-то странное чувство вины, что заставляет себя ощущать жутко погано. — Ты был не обязан этого делать, — аккуратно присаживается на гладкий камень, прикрывает взор, начиная что-то шептать, а шар искрится вспышками и маленькими огоньками. — Я потратил твое золото, — отмахивается, обороняясь наглой ложью, когда отходит на приличное расстояние, чтобы не мешать чужому разговору, одновременно с этим подкуривая трубку. Маленький огненный шарик он пускать тоже не будет, уважая приватность, не желая подслушивать никоем образом. Сперва в шаре будут какие-то помехи, что ужасно режут слух, принуждая принца поморщиться, но после связь наладится, — проявляется чужое лицо, которое Осаму невероятно рад видеть, ведь этот разговор ему был чертовски нужен, как минимум, для того, чтобы хоть немного успокоиться, находясь в более расслабленной обстановке — Алисия дарила такое спокойствие лишь одним своим видом. Да и желание переключиться клокотало внутри — все стало так сложно и удручающее, что колдун хватался за возможность откинуть все сомнения и переживания благодаря тому, как его наставница сможет улыбнуться той самой осуждающей улыбкой, смывая все его тревоги. Это же было так привычно и правильно. Хоть что-то, ведь за последние недели в жизни принца произошло слишком много неправильных вещей — предательство отца, заточение в колодки, побег из темницы, а потом этот охотник, которого он когда-то обманул. Череда определенных событий, что и привела к этому внутреннему слому, даже если принц и пытался делать вид, что с ним все в порядке. Но он был не в порядке. Можно вечность прикрываться язвительными масками и надменными усмешками, но правда рано или поздно вырвется наружу, — та самая правда о том, что колдун чувствовал себя жутко одиноким и всеми брошенным. Но это лишь до момента, пока за ним не увязался тот, кого принц нагло использовал и продолжает использовать в своих целях. Стыда за это он не чувствовал. Однако ощущал нечто иное — не менее пугающее. Благодарность? — Киса, ты живой! — восторженно тянет женщина, всплескивав худыми ладонями, начиная ими звонко хлопать. Осаму прыскает и закатывает глаза на это обращение, — если добавить ромашку, немного бергамота и каплю ладана, то принц умеет перевоплощаться в черного и пушистого кота — этому научила его Алисия, а теперь нагло над подобным подтрунивает. Но его это веселит и успокаивает, даря ту самую частичку привычного и нормального, по которой принц так скучал. — Я так рад тебя видеть, — выдыхает с упованием, разглядывая женщину, которая улыбается ему мягко и дружелюбно. — Столько всего произошло… — голос сам по себе подрагивает, когда он начинает спешно лепетать, рассказывая все подробности своих скитаний. Алисия друга и ученика слушает внимательно — она волшебница древняя, поэтому на многие вопросы сможет ответить, да только вот природа шпильки, о которой так жалеется принц, ее действительно беспокоит. Ведьма сказала то, о чем и сам Осаму думал, — нужно непременно обратиться к госпоже, но Алисия сомневается, что это поможет, ведь у нее на уме крутится одна противная мыслишка, которую колдунья тотчас озвучивает, перебивая треп принца, что никак не может угомониться: — Как зовут твоего спутника? — она поджимает губы недовольно. Женщина сереет и звучит строже, чем обычно. Лишь на секунду колдун это подмечает, но сразу же отгоняет странное ощущение, что его так резко укололо. После волшебник немного растеряется — хлопает глазами, закусывает щеки и понимает, что ни разу не уточнил того, как зовут охотника — этот почему-то казалось ему ненужной и бесполезной информацией, которая ему ничего не даст, да и факт анонимности дарил хоть какую-то иллюзию защиты от того, что они сами собой кошмарно сближаются, пока имеют общую миссию. Впрочем, вчерашние слова Осаму должны были расставить все точки по местам, давая понимание, что охотник может надумывать себе все, что угодно, но их отношения крайне вынужденные, хоть и факт взаимной омерзительной симпатии явно присутствует. И дело совсем не в магических свойствах шпильки. — Я этого не знаю, — качает головой торопливо, а женщина натянуто вздыхает. — Есть одно пророчество, — она чешет подбородок. — О Красном Драконе и Полой Луне, — закатывает глаза раздраженно. — Дерьмовое пророчество. Предвестник войны, как никак. Дело в том, что потомки драконов живут давно и на них почти не действует никакая магия, ведь они сами и вроде люди, и вроде чудища — гремучая смесь. Они никогда не вмешиваются, сохраняя нейтралитет — единственное, что монстров могут прибить, если те людей донимают. Впрочем, это пророчество говорит о том, как магия Полой Луны возьмет под контроль разум Красного Дракона, а это будет поводом для того, чтобы все прочие волшебники взбунтовались — иметь на своей стороне такое оружие, для одного мага очень весомое преимущество. Старейшины всегда боялись волшебников самоучек, и сам знаешь. А на фоне того, что сейчас короли с ума посходили и идут войной против волшебства, пока на севере крепчает сила магии — все это звучит еще хуже, — цокает колдунья, накручивая прядь длинных волос на палец. — Не думаю, что можно избавиться от шпильки… Но если пророчество гласит о том, о чем я думаю… Избавься от него. Немедленно, — говорит с нажимом. — Если Освободитель выиграет — Старейшины переключатся на него. Но если кто-то получит ручного дракончика… Осаму, на тебя ополчится все магическое сообщество, — резюмирует, заставляя принца нешуточно забеспокоиться. Алисия определенно чего-то недоговаривает, — принц чувствует легкий флер обмана, который исходит от наставницы, но озвученая информация кажется ему такой пугающей, что подозрительность уходит на второй план, принуждая фокусироваться преимущественно на том, как колдунья с нажимом настаивает, что вся эта связь сулит еще большими проблемами — вот тут Осаму подсознательно знает, что никакой лжи нет, даже если женщина и умалчивает еще про что-то очень важное, не раскрывая абсолютно все подробности. В их мире пророчества уважают — в них беспрекословно верят, потому что до жути боятся, ведь их сила отличается от всего прочего. Пророчества редко могут быть контролируемыми — многое решает только хозяйка судьба, а ты больше не властелин собственной жизни, ведь звезды сошлись так, что уже заранее все решили за тебя. Возможно, это все звучит отчаянно и недальновидно, но магический мир устроен именно таким образом — здесь пророчества высшая степень повиновения. Как и финальная точка для наказания за грехи и поступки. — Но он же необязательно… Ну, ты поняла, — неуверенно оборачивается на охотника, который меряет пространство шагами, пиная камешки носком ботинка и раскуривая трубку. — Необязательно, — и снова он чувствует подвох в ее словах, но промолчит, затерявшись в своих беспокойных сомнениях. — Но он потомок драконов, — чеканит каждое слово, надевая на себя крайне серьезную маску. — И если кто-то узнает, что твоя шпилька в его голове — тебе несдобровать, милый, — понижает тон, шепча следующее. — Старейшины тоже замешаны в том, что на тебя объявили охоту. Они не хотят, чтобы ты пришел к власти. Ты же знаешь, что во всем обязан быть баланс. Ком в горле подозрительно растет, а Осаму насильно его сглатывает, чувствуя то, как на кончиках пальцев искрится его собственная магия, что сейчас расстроена и тревожна, едва ли скопом из него не врывается, устраивая бедлам не только внутри, но и снаружи. — Госпоже можно доверять? — переводит судорожное дыхание, получая ответ на свой вопрос в виде кивка, а после связь резко оборвется, оставляя его сам на сам с собственными нерадушными думами, что вводят в какое-то совсем уж непривычное состояние. Он невольно встрепенется, когда сзади услышит шарканье сапог по гравию, ведь охотник заметил, что разговор закончился, наконец решая приблизиться, дабы обсудить план дальнейших действий, а еще и заодно поинтересоваться о чужом самочувствии, — возможно, к принцу вернулись силы, дабы они наконец могли использовать телепортацию, переносясь в нужное им место, которое станет финальной точкой в общем пути. Как бы охотнику не хотелось продлить совместное времяпрепровождение — он понимает, что ничего здесь решить не сможет, потому что отголоски магии в нем еще сильны, да и эта горячая симпатия, что крепнет с каждым днем все больше и больше — давит на него с особой силой. Трехсотлетнему существу просто необходима компания, но он не готов в этом признаться. Поэтому легче отпустить, уплывая в том направлении, которое подскажет воля судьбы. — Как твоя магия? — учтиво, тотчас тушит трубку, вспоминая, что на аромат табака жаловались, поэтому он не желает лишний раз раздражать. Но он и не знает, что жаловались не по причине того, что не нравилось, а, как раз таки, было совсем наоборот… — Как тебя зовут? — отвечает вопросом на вопрос, поднимая затуманенный взгляд карих глаз, где зрачок дергается так спешно, выдавая настоящее настроение принца. Охотник робко чешет затылок и неловко улыбается, ощущая, будто это все ужасно глупо и неправильно, когда он озвучивает свою отвратительную правду, зная, что он непременно обескуражит другую сторону: — Я не помню, — кривит губы в крайне стеснительной усмешке. — Но все зовут меня Красным Драконом. Магия же у меня красноватая, да и волосы… — хрипло посмеивается, но тотчас обрывается, наблюдая за тем, как хрустальный шар выскользнет из чужих ладоней, разбиваясь на мелкие осколки, ударившись об камни. — Нам нужно немедленно попасть к госпоже, — тревога разрастается, да так, что по телу пробегается мерзкий могильный холодок, принуждающий содрогнуться. На него глядят непонимающе, ведь Осаму подозрительно торопится, щелкает своими пальцами до изнеможения, повторяя и повторяя эти жесты, пока у него не начинает течь густая кровь из носа, — и даже тогда он не перестает, упирается, доводя себя до того состояния, где голова начинает кружиться, а вокруг него сгущается туман, что охлаждает оголенные участки кожи, а тошнит так сильно, что принц подкашивается и падает на колени, продолжая что-то шептать и щелкать пальцами. И все бы продолжалось, несомненно, ведь волшебник был крайне уперт в своем желании открыть портал, но у него не было достаточного количества силы, дабы покорить сейчас настолько сложную магию — кровь из носа хлынет рекой, а волшебник давится ей, не останавливая заклинания до того момента, пока это отвратительное шоу не прекратят — маленький огонек пинается, попадая ему прямо в лоб, тем самым вырубая колдуна, который тотчас теряет сознание, распластавшись на траве в странной позе звезды. Охотник вздыхает печально, находя все это совсем уж драматичным, когда оттаскивает бедолагу на камень, подкладывая ему свой плащ под голову, создавая подобие подушки. И чего так переполошился? Он лениво зевает, откупоривая всю ту же бесконечную бутылочку медовухи, наслаждаясь тем, как золотишко в карманах его брюк дребезжит, когда он постукивает по ним ради проверки — добро на месте, у него есть запасы, хоть и вчерашний мешочек он брать не стал. Чисто из принципа. Отойдет от спящего принца, хлеща свой алкоголь, пнет пару камешков, что под ногами мешались, когда в конце концов все же присядет, устраиваясь поудобнее, решая скоротать ожидание тем, что будет рисовать огоньками странные символы в воздухе — скрашивает скуку, но совсем не помогает о того, что дурацкие мысли начинают роиться в его голове, нападая скопом, будто голодные волки на легкую добычу. Саморефлексия на трехсотом году жизни — штука интересная. Почему он вообще себя настолько странно ведет, да так, что ему подобное поведение совершенно не было свойственно — вот веками слонялся, пил, курил и монстров мочил, а как в поле зрения появился острый на язык принц, — все, пожалуйста, будто бы подростком стал. Может, все дело все же в этой магической шпильке? Ну есть симпатия, которая колдовством усилена. А что дальше то? Какой итог? Если много думать — голова разболится. Лучше бы и жил себе так, как жил все эти однообразные века, но не свезло, черт возьми. И вот, что ему мешает развернуться и уйти, оставляя этого язвительного принца в беде? Наглец был кошмарно прав — за столько лет можно стать циничным и беспристрастным, но когда речь заходит о желании услужить, дабы сломать круговорот одиночества… Да он проиграл еще в самом начале, когда отказался от идеи сдать Осаму стражникам, получая за его голову награду. Белый Дракон часто его высмеивает, говоря, что он еще тот душка, который лишь прикрывается идеями о наживе, а на самом деле только и ждет, чтобы прыгнуть за кем-то в пропасть или спасти очередного утопающего. Только это все малая часть истинной правды, — ни черта он взбалмошного принца не спасает, ведь это Осаму спасает его. И даже если всему виной влияние такой уникальной магии, то охотник ни о чем не жалеет — последние дни были веселее, чем сотня минувших лет. Да и вообще, — какая разница? На том охотник и порешит, выкидывая из головы все эти странные и не слишком присущие ему мысли, очищая разум от тревог, переключаясь на то, чтобы наблюдать за спящим принцем, который активно ворочается во сне и что-то там бурчит про какие-то ужасные пророчества. Видимо, разговор с этой загадочной Алисией прошел так себе. Почему-то охотнику она уже не нравится. Да что ж с ним такое? Момент активного копания в себе разрушит вспышка яркого зеленого света, а в воздухе будет витать аромат жженой карамели, — так и хочется закашляться и отплеваться. Он поднимает внимательный взгляд на это зеленоватое облако, где явно виднеются очертания какого-то силуэта, а тело думает быстрее, чем голова, ведь рука непроизвольно тянется к мечу, обнажая тот из ножен, готовясь к битве — маги не враги, но кто знает… Вдруг появление здесь какого-то иного волшебника, может за собой потянуть только одни неприятности и лишние проблемы? Из дымки неторопливо выходит женщина — у нее длинные чернильные волосы, которые волочатся по камнями, путаясь в них, а она остервенело их подбирает, ругаясь на очень древнем и забытом языке. Ее расшитое звездочками платье, с волшебными огоньками на ткани, колышется на ветру, создавая необычные волны, которые приковывают к себе взгляд, а на голове у колдуньи огромная остроконечная шляпа темного фиолетового оттенка, что цепляется самым кончиком за ветки. Выглядит она приторно и очень комично — охотник невольно хмыкнет, рассматривая женщину повнимательнее. — Дурацкие перемещения! — ворчит, отплевывая кусочки каких-то блестящих бумажек изо рта. — Черт, мой посох! — оборачивается по сторонам беспокойно, хватаясь за свою шляпу. — Фредерик! Фредерик, мой посох! — взвоет, поднимая ладони к небесам, начиная теми дергать, пока ей на голову не свалится тот самый посох, который ударит женщину по лбу. Охотник тем временем возвращает меч в ножны — тут драться не с кем, волшебница просто посмешище, вот правда. Он икнет, присосавшись к бутылке медовухи, вновь поджигает трубку, начиная пускать кольца дыма, что тотчас летят в сторону колдуньи, которая все еще разбирается с надоедливыми блестящими листочками, преследующими ее и не желающими отлипать от женщины, тем самым ее страшно раздражая. — Ну здарова, — заставит женщину обратить на себя внимание, пуская особо крупное колечко дыма в ее сторону, а она развивает то ладошкой, недовольно хмурясь. — Ты, наверное, Алисия? — навскидку, чисто пальцем в небо, но от чего-то интуиция подсказывает ему, что эта несуразная леди явно подруга наглого принца. — Дракон, — смерит его испепеляющим взглядом. — Где киса? — женщина считывает обстановку, подмечая стекло от разбитого хрустального шара, а когда на ее вопрос не ответят, хмурясь от чего-то чрезмерно грозно и пыхтя активнее, волшебница закатит глаза, говоря теперь медленно и по слогам, будто с глупеньким общается. — Я понимаю, что драконы обычно не особо разумные существа, — ехидненько, заставляя правый глаз охотника недобро дернуться. — Но «киса» — это очень высокий, длинноногий, завораживающей своей неземной красотой прекрасный принц, который был вынужден делить с тобой… — ее перебивают, кидая в женщину трубку, что прилетит ей по лбу, принуждая заткнуться. — Спит. Телепортировать пытался, но силенок не хватило, — угрюмо выплевывает, тыкая себе за спину большим пальцем. — Славно, — резюмирует женщина, потирая уязвленный лоб. — Я за этим и пришла. Смогу перекинуть вас к госпоже на сеанс, она вас уже ждет. Нужно понять, каким образом избавиться от шпильки. Или же придется избавиться от тебя, — аура вокруг нее тотчас густеет. Он заливисто и отпето смеется, совершенно не боясь колдунью, хоть и понимает, что она сейчас явно не шутит, а настроена более, чем решительно. Впрочем, что она ему может сделать? Да, она выглядит молоденькой, но в воздухе витает то самое понимание, что эта волшебница прожила не один десяток лет, — вряд ли, она старше, чем охотник, но точно перешагнула первую сотню. Или же она все же может быть немного старше, чем он? Допустим, ее возраст около пятой сотни? Такой вариант все же не стоит исключать. А у принца поистине влиятельные друзья, не так ли? Или эта женщина все же больше его наставница в каком-то роде… Какая разница, собственно. Разница почему-то для него была большая. Но он себе в этом не готов признаться. — Да ради Мерлина, — прыскает, выглядит так, будто он этой беседой совершенно незаинтересован, ведь начинает отколупывать грязь со своих брюк, игнорируя то, как колдунья смотрит на него с презрением. — Три сотни лет, подруга. Мне уже безразлично, — откидывает голову расслабленно. И он совсем не врет. Такие как он живут очень долго, а убить их почти невозможно — там такая бравада должна произойти, чтобы они наконец-то отбросили коньки, ведь быстрая регенерация и отличные сверхспособности — это вам не хухры-мухры, а серьезная причина, чтобы продолжать, несмотря ни на что, ходить по этому бренному миру. Говорят, рецепт особого оружия, способный умерщвлять подобных ему — утерян. Ну или это слишком секретная информация, которой обладают единицы. Впрочем, за такое могущество подобные твари сполна платят не только нейтралитетом по отношению к мирским заботам, но и тем, что свой род продолжать не могут — вот сколько появилось драконов триста лет назад, столько и было, а чудища решили больше особо не светиться, выбирая аскетичный образ жизни, и поделом. — Кто, по-твоему, создал полулюдей и полу-драконов? Кто скрестил две расы, воплощая в реальность невиданные легенды о непобедимых воинах, что владеют красочным огнем, способные заживлять себе любые раны и переживать страшные катаклизмы, поклявшись оберегать людей и магов? — вещает монотонно. — Ты даже и не помнишь, как тебя зовут, — она скорбно поджимает губы. — Никогда не думал: почему ты забыл свое имя? Кем ты был, пока не стал таким? Такими не рождаются, ведь настоящие драконы не умеют размножаться, — тон у нее учительский, а охотник начинает откровенно скучать, широко зевая. — Глупец, — цокает колдунья. — Гадкое пророчество — чистая правда, — взмахивает руками и качает головой ужасно расстроенно. — Технология создания таких как ты — давно утеряна, и это неспроста. Маг, обладающий контролем над подобным существом, становится всесильным. Но миру очень нужен баланс, — женщина надвигается на него, откидывая свой посох, который растворится в зеленой дымке. — Ты даже не представляешь, во что ввязался. — Голова от тебя болит, — ворчит, потирая виски и снова присасываясь к бутылке. — Давай по делу: от меня чего требуется? Во мне все еще шпилька твоей кисы, если вдруг что, — напоминает, немного кривя губы. — Если ты там боишься, что я захвачу мир под чьим-то руководством — не переживай, мне это неинтересно. Да и за такое не заплатят, — насмешливо поднимает руки в сдающемся жесте. — Какие же вы, драконы, жадные. И это тоже проблема в сложившихся обстоятельствах, — фыркает, хватая его за руку, предварительно выбив оттуда бутылку медовухи, а потом охотника окутает зеленоватый едкий дым, что пахнет жженой карамелью, унося их с Алисией прочь. Через время вспышка появится во второй раз — колдунья телепортируется за тем, чтобы забрать спящего принца, который продолжает что-то бормотать в своем беспокойном сне.

***

Они очутятся в темном помещении, где единственным источником света будет только волшебная фиолетовая лампа, подвешенная под самым потолком. Глаза довольно быстро привыкают к этой кромешной черноте, ведь нечеловеческое зрение позволяет ему видеть больше, даже с таким паршивым источником света. Свою руку он тотчас вытянет из чужой охапки, когда почувствует землю под ногами, а благодарить за такое быстрое перемещение совсем не собирается — отпрянет и скажет какие-то гадости, но это до того момента, пока не увидит, что Алисия перенесла и сонного Осаму, которого разбудит с помощью магии, а после вольет в него немного энергии странным колдовским способом, где она складывает свои изящные ладони на чужие щеки и шепчет какие-то заклинания, а бледный принц сразу приобретает более здоровый оттенок. Колдун благодарного улыбается, будучи невероятно довольным, когда видит Алисию вживую, не веря сперва в то, что это все не глупый сон — видел бы он, как пошел пар из чужих ноздрей. Правда, сейчас явно не до сцен этой ребяческой ревности, которая непонятно, откуда взялась вообще — охотник ощущает себя безобразно неправильным, будто бы он снова не древнее существо, а мальчишка, поэтому скрывается за ширмой, пропадая из виду и начиная блуждать однотипными коридорами. В этот самый момент возле Алисии и Осаму материализуется та самая госпожа, которая считала минуты до появления гостей. Женщина театрально поклонится принцу, кивнет своей старой подруге, а после взмахивает рукой, меняя обстановку силой мысли. Теперь они находятся в темном кабинете, пока несчастный охотник провалился в яму, где оказалась прочно запертая магическая клетка, которую тот никаким образом не может открыть, от чего ужасно раздражается. Госпожа рисует что-то вроде зеркала в стене, где отображается та сама картина, где охотник ругается с металлическими прутьями, угрожая им — Алисия смеется, прикрывая рот ладонью, а Осаму нахмурится. Владелица этой иллюзии щелкает пальцами, а в клетке появится крупные монстры, которые тотчас начинают нападать на охотника, но тот моментально обнажает меч, защищаясь. — Это чтобы он не скучал, пока мы с вами беседуем, — она деланно хмыкает, телепортируя миленькие кружечки с золотой каемочкой, наполняя те напитком и протягивая чашечки своим гостьям. Алиса сюрпает чай, радостно причмокивая и грея руки, а Осаму пока к угощениям не притрагивается, силясь задать свой волнительный вопрос: — Это, и правда, необходимо? — он краем глаза следит за тем, как распороли брюхо одному из монстров, но тот возрождается, собираясь в еще более отвратительную и массивную тушу. — Да ему ничего не будет, — отмахивается Алисия. — Привычная обстановка. Для этого и создан, — госпожа похихикает согласно. — Аки, дорогая, — женщина оставит свою кружку на миниатюрном блюдце, закидывая одну ногу на другую. — Твои прогнозы с этой шпилькой? — сцепляет руки в замок. — Неизлечимо, — резюмируют женщина, запивая ответ небольшим глоточком чая, принуждая Осаму поникнуть, ведь эти слова становится для него очередным доказательством того, о чем он и раньше думал. Госпожа не поможет с этой проблемой, а у его магии нет обратимого эффекта. — Милый мой мальчик, — госпожа Акико хватает его за руку, поглаживая ледяную кожу. — Твоя шпилька — это невероятная магия. Для человека — наркотики. Для чудовища — клятва в верности. Проникая внутрь разума, она цепляется за самые потаенные мысли и желания, развивая те. Вот яркий экземпляр, — машет рукой на ту самую картину, где охотник снова и снова срубает голову чудовищу, понемногу выдыхаясь. — Одиночество. Тотальное одиночество три сотни лет — ни имени, ни цели, ни долга, ни чести. Бессмысленная жизнь в погоне за наживой — единственное желание в том, чтобы обогатиться, накапливая невероятное количество золота. Самая истинная жадность, присущая всем драконам и их потомкам, впрочем, — закатывает фиолетовые глаза. — И твоя шпилька попадает именно в эти места, выкручивая их до абсурдных уровней. Это даже не контроль или подчинение… Это подарок, где жизнь наконец обретает смысл. А смысл находится в самом тебе. Ох уж это пророчество! Алисия, если бы ты не сказала про него заранее, — я бы все голову ломала. — Госпожа, постойте, я не совсем понимаю, — начинает было, на долю секунды отвлекаясь, чтобы смочить горло чаем, но его перебивают, ведь Алисия влезает в разговор в совершенно наглой манере. — Киса, ты знаешь, что Старейшины ни в коем случае не должны узнать о том, что у тебя появился ручной дракончик, а иначе охота за тобой станет еще более масштабная. Поэтому, посоветовавшись с госпожой Аки, мы пришли к решению, — и когда они вообще успели это сделать, хитрые ведьмы. — Избавиться от шпильки мы не можем, поэтому мы сотрем личность дракона, восстанавливая его до изначальных настроек. Больше он проблем не будет создавать. Чистый лист, где нет ни груза трех сотен лет жизни, нет ни личных желаний, ни эмоций и прочей ненужной лабуды для такого существа. Он будет просто тем, для чего и был создан — помогать людям и волшебникам бороться с монстрами. Поскольку его участие в разворачивающееся войне забраковано, то о твоей шпильке никто даже и не узнает. Северный Освободитель, вероятно, получит победу через пару лет, дальше Старейшины начнут за ним следить более внимательно, а ты больше не будешь им интересен. Через год ты перестанешь стареть, милый, поэтому нужно только тихонько отсидеться в период войны, а там уж дальше будет видно. Но беспокоиться явно не о чем. Образ его дружелюбной, милой и немного взбалмошной наставницы рушится в один момент. Неужели это та самая Алисия, которая учила его азам магии, помогая познать глубины не только простых, но и самых сложных заклинаний, тех древних и крайне могущественных — Осаму почти уверен, что дар его шпильки развила именно его подруга, когда помогла понять, каким образом взаимодействует пространственная и контролирующая магия, варясь в одном котле. И та самая женщина, которая была его хорошим и верным другом, внезапно так просто говорит о том, что от проблемы в виде последствий магии принца, все же можно избавиться тем, что придется стереть чужую личность? Плата за магию выходит слишком высока. Он мог вечно казаться беспристрастным и язвительным, наглым и манипулирующим, но абсолютно бесчувственным не был — охотник не виноват в том, что Осаму в тот судный вечер решил развлечься, принуждая повиноваться своей воле, совершенно не подозревая, чем его выходка может обернуться. Осаму взбунтуется, отвергая ласковые прикосновения своих наставниц, когда поднимается с места, говоря спешно, где проглатывает окончания слов, а женщины вынуждены выслушать этот истеричный треп, не меняя своего расслабленного выражения лица: — Так ведь нельзя! Он же и человек тоже. Вы поступаете жестоко, — складывает руки в молящем жесте, переводя взгляд с одной ведьмы на другую, пытаясь найти в них хоть толику поддержки, но дамы будут холодны и безучастны. — Давайте найдем другой способ. Это ведь я виноват! Если бы не моя шпилька… — Невозможный сценарий, — резюмирует Акико. — Вы играете по данным вам ролям судьбой. Пророчество начало свой отсчет, когда вы встретились. Благодаря иллюзионным силам Алисии, мы отыграли шестьсот вариантов развития событий — каждый из них плачевен. Только стирание личности охотника сулит выигрыш и легкую войну, — проводит тонким пальцем по кромке чашки. — Это единственный способ, милый. — Не единственный, — исправляет ее Алисия. — Я могу его убить. Знаю, как создать это оружие, способное закончить такую безобразную жизнь. Потребуется время и нервы, ведь магия эта тяжелая и выматывающая, но я могу. Все же это я когда-то состояла за созданием подобного проекта, — нарочито посмеивается ведьма. — Алисия… Разве тебе не чуть больше сотни лет? — испуганно хлопает глазами, заламывая свои руки от нервов. — Аки, я же говорила, что хорошо сохранилась, — горделиво задирает нос, вызывая у подруги неприкрытый смешок. — Киса, кто, по-твоему, защищает тебя перед боязливыми Старейшинами, столько времени обучая азам такой магии, которая всем остальным недоступна? Они помогли объявить на тебя охоту, но ты каким-то чудом остаешься жив? Всего лишь кандалы на лодыжке и темница, из которой ты так легко выбрался, когда других магов вешают без суда и следствия? Твои волшебные порталы внезапно перестали отслеживаться? За перебивчивой связью по хрустальному шару никто не наблюдает? И тогда Осаму понимает, что все это время от него скрывала Алисия — нотки обмана были, на самом деле, огромными глыбами лжи, что рухнули на принца именно сейчас, выбивая из колеи. Выходит, вся его жизнь — всего лишь чья-то наглая ложь? Все его страдания — продукт чужих манипуляций ради собственной выгоды? Зачем же Алисия поступила так с ним? — Ты та, кто тайно контролирует Старейшин, не давая им слишком много своеволия… — он прикроет лицо ладонями, ощущая себя использованным и обманутым. — И если ты так могущественна: почему не можешь предотвратить всего этого? — просит жалобно, заглядывая в глаза своей наставнице. Его лучшая подруга оказалась тем, кто изначально знал о таком исходе событий. Она просто его испытывала, принуждая встретиться со своей судьбой, чтобы потом так жестоко оборвать этот порочный круг, уничтожая последствиях своих же ошибок в прошлом, которые выплыли из неудачного эксперимента три сотни лет назад. И, наверное, когда она рассказала ему о пророчестве — она проверяла реакцию, уже заведомо зная истину. Осаму было так обидно, что хотелось реветь навзрыд — вся его жизнь была расписана заранее, а он играл роль, причем справляясь с этим крайне паршиво, раз Алисии пришлось спешно вмешаться. Или же и этот ход она тоже спланировала заранее? — Только не говори, что ты и правда… — колдунья шокировано округляет глаза. — Киса? Неужели тебе нравится «это»? — она в отвращении морщит нос. На ее вопрос Осаму не ответит, но все и так становится понятно, ведь он продолжит торговаться, перегибая палку. — Ты же управляешь Старейшинами, пожалуйста! — Я управляю Старейшинами, но не управляю судьбой! Война между волшебным миром и королевствами, которые выступают против магии — это контролируемая мера беспорядка. Но война всего магического мира против тебя, или же против друг друга… Это я контролировать не смогу, а значит, что и защитить тебя тоже не смогу. Мы сильные волшебники, киса. И с драконом в руках ты станешь всесильным, но мы все еще остаемся смертными, понимаешь? Нас можно убить, а именно это и попытается сделать весь магический мир, если пророчество осуществится в полной мере. Пока дракон еще не полностью под твоей властью — его нужно уничтожить, — теряет терпение, вставая с насиженного места. — Не будь ребенком. Я тебя учила, что за магию приходится платить. Ты это прекрасно знаешь, — и прежде чем принц рассыпется в очередных упрашиваниях, его колени подкашиваются, а голова начинает откровенно кружиться. В чае, похоже, была усыпляющая трава, ведь Осаму не может стоять на своих двоих, безобразно хватаясь за кромку стола, пробуя все же удержать равновесие. Но это все безуспешно — он падает плашмя, и точно бы ударился головой, если бы Алисия не материализовала ему пушистую подушку под голову. — И это мы тоже просчитали, — вздыхает Акико, невозмутимо продолжая попивать свой напиток.