Без шанса

      — Что ты здесь забыл? — Джером вскинул бровь. — Или правильнее спросить: какими судьбами, Ваше Высочество? — В голосе не было яда.       Лишь усталость, смешанная с хрипотой от многолетнего курения. Потрёпанный вид. И взгляд, выражавший пустоту, в арсенале. Такой, от которого люди обычно пугались, предпочитая быстро убраться с дороги и не лезть под ноги, думая, что попался на пути либо сумасшедший, либо самоубийца. Дети часто ругались, когда Батлер против воли смотрел на них также, но притворяться с ними, будто всё хорошо, – последнее дело. Много понимают, черти, несмотря на возраст.       После смерти Скэриэла ничего не осталось. Не только в сердце Батлера. У всех Запретных земель образовались уродливые дыры от пуль и шрамы от ножей, которые ничем не перекрыть.       — Пришёл проведать старого друга, — тихо пояснил Киллиан.       Отдать должное, он не выглядел, как на парад, за что сразу бы огрёб. Никакого кителя. Одет хоть и обычно, но всё равно слишком дорого, вычурно, даже в полутьме заметно. Порезать бы кожаную куртку в паре мест. Впрочем, Джерома это не должно волновать. Он не должен смотреть, иначе вдребезги разлетится, совсем как тогда.       Странно наблюдать здесь, в разрушенных Запретных землях, самого небожителя. Противоестественно. Было в светлых волосах, с недавних пор часто украшенных короной, то, что вызывало отторжение.       — Мы никогда не были друзьями.       — Разве? — резонно спросил Киллиан.       Вопрос повис в воздухе – острый, ненавистный, потому что оба знали правду. Джером вздохнул. Обошёл Киллиана, словно того и не было, и направился на кухню. Конечно, императору ничего не стоило проникнуть в чужой дом. Нечего удивляться, и возразить тоже нечего.       — Так что тебе нужно?       — Уже говорил, — стойко ответил Киллиан.       Ищешь спокойствия? Хах.       Его нет нигде в Октавии.       — Ещё раз вломишься – получишь по зубам, — спокойно предупредил Джером.       Напряжение и призрачная опасность витали в отравленном воздухе, смешиваясь с кислородом. Батлер включил свет. Зря. Мгновенно осознал ошибку. Так увидит в мельчайших подробностях на бледном лице всё, что отчаянно замечать не хотел.       — Я понимаю.       Что он понимает, блять? Ни черта.       Это так странно – вновь что-то ощущать. Казалось, всей крови уже лишили, вырвали с мясом последнее живое, но нет, осталось кое-что на дне, не забывшее, каково вскипать от злости.       — Ты изменился, — тихо заметил Киллиан, подходя ближе. — Словно постарел лет на десять.       — Зато ты выглядишь как прежде.       — Только снаружи.       Джером знал, что Киллиана нужно прогнать, пока тот не вызвал хаос внутри. Если приблизится ещё хоть на шаг... Батлер столько усилий приложил, чтобы справиться, забыть, начать жить дальше. Бёрко разрушит. Всегда рушил до основания.       — Катись к чёрту, — ровно сказал Джером, включая чайник. Голос пока не предавал, но счёт шёл на секунды.       — Не могу, — глухо произнёс Киллиан.       — Я не хочу тебя видеть, — правда слетела с языка, словно родная.       Не хотел. Надеялся, что никогда больше не пересечётся, даже в шумной толпе не столкнётся взглядами. Больно, ненавистно, холодно. До вспышек перед глазами противоречивые чувства ломали рёбра с новой силой.       Полгода прошло с момента, когда Киллиан убил Скэриэла. Прямо на помосте дворца, украшенного золотом, пеплом и кровью. Совет пал, истреблённый полукровками, которых так сильно презирал. Мир стремительно менялся, а Джером так и не мог простить. Прощение – далёкая от него вещь.       Старался, но вспоминал тёмные кудри Лоу, счастливую улыбку на остром лице в редкие моменты, звонкий смех, и не мог. Грандиозные планы, от которых Скэриэл не отказался, потому что закрыть глаза на неравенство выше его чести. А так бы остался здесь, живой, сейчас бы курил и читал любимую книгу, говоря себе под нос. Если бы ещё раньше остановился, Эдвард приготовил бы самую дерьмовую яичницу в мире и собрались бы на кухне, все вместе, под трескучее старое радио.       И что Император, что Скэриэл – оба поперёк горла встали. Мысли о них – яд, окутывающий сознание; боль, преследующая, куда бы ни бросился.       Начал с чистого листа.       Безуспешно.       Из-за него.       — Знаю. Но я всё равно не могу уйти, — обречённо возразил Киллиан и запнулся. Хотел начать оправдываться, Батлер понял. Это смешно даже. — Все полгода ждал встречи, когда смогу прийти, чтобы...       Не ранить.       — Ко мне можешь не приходить до самой смерти. И тебе нечего здесь делать, пока они не забыли. Ради твоей же безопасности, но бесполезно напоминать, верно?       — Я в безопасности.       — Не уверен, — сухо ответил Джером. — Особенно в моём доме. Думаешь, у меня есть поводы не сдать тебя силам Запретных земель? Ошибаешься, — Батлер болезненно хмыкнул. — У меня тысяча причин отдать им тебя на эшафот.       Он старался не смотреть на Киллиана. Последнее, на что хватало сил, помимо ненависти.       — Да, — Бёрко сломанно улыбнулся, слышно по голосу. — И так будет справедливо. Только ты не сделаешь. Лучше, если сам убьёшь. Все твои тысяча причин ведут к этому.       Джером вздохнул:       — Ещё раз говорю: убирайся. И прекрати нести чушь. Поздно строить из себя мученика.       — Это правда, а не мученичество. Я бы хотел погибнуть от твоей руки, — сердце Джерома забилось с утроенной скоростью. Бёрко замолчал на мгновение, затем продолжил, и отчего-то казалось, что говорил он честно. Так сильно хотелось ему верить. — Больше нет смысла. Только обязанности и долг, который мне никогда не отплатить. И никого не осталось из родных. Кресты на могилах и всё.       — Сейчас так чувствует себя вся Октавия, — сквозь зубы возразил Джером, стараясь не отводить взгляд от окна. — Смирись и живи дальше.       — Мы оба его потеряли, — спокойно сказал Киллиан.       Лучше бы молчал.       Он не знал Скэриэла настоящим. Не знал и сотой доли того, что тот чувствовал. Какими усилиями далось Лоу объединить Запретные земли и сколько частей своей души он отдал ради цели. Скэриэл долго был сам себе палачом, безуспешно пытаясь искупить вину, но проклятая сила переносчика не давала, только медленно сводила с ума. Он положил жизнь на это, и шанса увидеть, к чему привели старания, ему не дали. Убили.       Джером сцепил зубы, надеясь, что это поможет сдержать грубый ответ. Не даст распространиться обжигающей злости внутри.       — Прости, — искренне и разбито добавил Киллиан.       Удар пришёлся в скулу. Точный, до рассечения кожи и багрового синяка. Джерому плевать, если сядет далеко и надолго после того, как тронул Императора.       В моменте были только эмоции. Ноль здравого смысла, которым так гордился раньше. Потому что Киллиан последний, кто имел право говорить о Скэриэле. А Джером – последний, перед кем Бёрко должен извиняться.       Была борьба за престол, где только один – победитель. Никак иначе, и хотелось верить, будто Лоу оступился по случайности, а не из-за рокового просчёта.       И всё равно: каково это – убить лучшего друга?       — Думаешь, одному тебе тяжело? — внезапно рассмеялся Киллиан, даже не попытавшись оттолкнуть, когда Джером схватил за ворот куртки. — Я потерял вас двоих разом. Мне пришлось его убить в том числе и потому, что он сам этого хотел, — Бёрко смотрел прямо в глаза, — Слышишь? Он не мог проиграть и жить дальше. Ударь меня ещё раз. Возможно, полегчает, только ничего не изменится. Я пробовал спасти Скэриэла, но он загнал меня в тупик, не оставив выбора.       Киллиан не пытался закрыться. Не защищал лицо и не отталкивал. Про скулу, налившуюся кровью, словно забыл вовсе.       — Ты пытаешься убедить себя в том, что не существовало других вариантов, — процедил Джером, встряхнув Киллиана со всей силы, на которую был способен. — Так нахуя решил мне это излить?       — Я не мог иначе.       — Ошибаешься.       Удар под дых заставил Киллиана согнуться пополам. Джером отошёл на пару шагов назад, потому что иначе забьёт. Не сумеет остановиться. Контроль разрушен, разлетелся на осколки, и трещала по швам незажившая совесть.       Раздался звук, оповещающий, что чайник вскипел. Безумие. Джером глубоко вдохнул и выдохнул, пока Киллиан продолжал смеяться искривлёнными от боли губами, действуя на нервы, словно разряд электрошока.       — И всё равно после всего, что я сделал, ты мало мне врезал, — заметил он, выпрямляясь.       Джером, не думая, снова ударил под дых, в мгновение услышав мучительный стон. Не пожалел сил. Бёрко сполз по стене вниз, шумно дыша и защищаясь рукой. Запоздалое осознание, что он не пытался ударить в ответ, пронзило, но не избавило от эмоций.       — Я тоже потерял вас двоих, — выплюнул Джером. — Если ты этим прикрылся, то напрасно. И говори правильно: ты убил его, Киллиан. Не только потому, что он желал сражаться до последнего, но и потому, что сам не смог бы власть разделить. Вы друг друга стоили, — Джером сбился и отвернулся. — Теперь уходи. Не знаю, что ты здесь искал, но понимания не дождёшься.       Киллиан поднялся, держась за рёбра. Если пара сломаны – пускай. Это последнее, что волновало Батлера. Лучше, если бы все рёбра попереломал, тогда может действительно бы полегчало. Хоть на секунду отпустила боль вместе с безграничной ненавистью.       — Ты можешь не прощать меня, — хрипло сказал Киллиан. — И не нужно. Я просто должен был сказать, что мне правда жаль. Я очень скучаю по нему.       — Заткнись.       — И по тебе. Ты дорог мне. До сих пор и всегда будешь.       Джером повернулся и замер.       — Пожалуйста. Давай попробуем снова, — сломленно попросил Киллиан. Его лицо сильно побледнело из-за боли, но он продолжал хрипло говорить:       — Я прошу тебя. Ещё не слишком поздно.       Не слишком поздно.       И накрыло воспоминаниями. Разом, как цунами; горькими, но такими родными. Когда встречались украдкой, стараясь не попасться. «Я тебе верю», произнесённое искренне. Первые объятия, неловкие, но такие нужные, пока за окном рушился мир. Тогда было всего по двадцать лет, ещё не подозревали, что предстояло вынести, но знали отчётливо, что начало положено и время не остановить. Тогда волосы у Готье уже пахли пылью и порохом, но сохраняли ещё то неуловимое, чем пах только он.       Разговоры, когда искалеченная психика больше не выдерживала вида пожаров и звуков выстрелов на улице. Джером в то время вздрагивал, просыпаясь от любого шороха. А перед глазами картины трупов и передача по телевизору, где Совет призывал биться за свободную от полукровок и низших Октавию. И лицо Киллиана – до боли чёткое, на фоне разрухи. Он обещал, что отомстит за каждую жизнь, но не сказал, что месть коснётся всех без исключения.       Они погрязли во лжи, хотя пытались сохранить хоть что-то чистое до последнего. Не так, как со Скэриэлом, где изначально всё было пропитано болью и обманом. Джером отчаянно продолжал верить каждому слову, зная даже, что обманут, Киллиан всё чаще молчал. Итог один, конец был близок. И переплетённые пальцы – капля в океане. Прежними не остаться.       Переплетённые пальцы.       Разве они что-то значили?       Джером не помнил. Он, вроде, лишь хотел задержать Киллиана подольше, а тот поддался, словно ждал, чтобы его остановили. Так и получилось: странно, неловко до безумия, но этим эмоциям не было места на фоне революции. Потому замерли, не отпуская рук. Бледные пальцы Киллиана настолько правильно сжимали ладонь, что невыносимо. Его тепло ощущалось незнакомо, но приятно. Джером долго смотрел на сцепленные пальцы. Киллиан мягко улыбался.       Ещё одно доказательство, насколько похожи чистокровные, полукровки и низшие, несмотря на тысячелетнюю историю, пропаганду и издевательства. Ещё одно доказательство, что могли влюбиться вопреки всему.       Давно.       Слишком давно это было.       Тогда Скэриэл был жив, говорил, что вот-вот станет легче. Тысячи людей были живы, не произошла бойня у дворца. Киллиана ещё не предали свои же сторонники, он не оглох на одно ухо при взрыве в штабе, когда изменники покусились на жизнь. Призрачный шанс на переговоры и перемирие существовал.       Теперь нет.       Без шанса.       Это больше, чем они могли вынести. Никогда не забыть ложь и Скэриэла. Даже несмотря на объяснения, миллион «но» и чистое раскаяние. Как бы ни начинали, что бы ни делали – всё равно осколки остаются слишком глубоко в ранах. Рассвет бывает во многих историях, но не в их. Лучше бы никогда не встречались. Оборвать концы сложно, как слезть с иглы. Но любовь – то, что обязательно погибнет со временем, в отличие от тоски. Джером знал, что так и будет.       — Не выйдет.       Киллиан прикрыл глаза.       — Выслушай меня, — отрывисто сказал он и стёр кровь со скулы ладонью.       Болезненный укол вины мимолётно всё же прошил грудь Батлера.       — Я могу слушать часами, только ничего не изменится. Занимайся своим делом. Это единственное, чем сможешь искупить убийство Скэриэла, — Джером чувствовал себя безумно усталым, когда злость покинула его.       Слова подвели черту страданиям, и слабая надежда, что не последует бессмысленных возражений, тлела внутри, подобно углям. Осталась лишь пустота, но едва ли она приносила облегчение.       Повисла тишина. Прошли, казалось, часы, дни и недели, прежде чем мир, наконец, перестал быть настолько болезненно-мёртвым.       — Если через двадцать лет мы оба будем живы, я приду снова, — уверенно сказал Киллиан и тускло улыбнулся. — Маленький срок для достойных перемен. Но я постараюсь, клянусь.       Двадцать лет.       Тут за пару можно было прожить столько, сколько представить трудно. Время в Октавии тянулось странно, особенно с недавних пор. Джером был уверен, что Киллиан не забудет об обещании. Сам Батлер – тоже. И как же паршиво. По одиночке у них вышло бы жить дальше, не обращать внимания на шрамы, но вместе никак. Крепко привязались к друг другу верёвками и прямиком на дно холодной Антарктиды. Проблема в том, что отцепиться невозможно. Киллиан не отступит в силу характера, много раз до последнего не дававшего ему сломаться, а Джером так и будет не в силах оттолкнуть.       — В этом нет необходимости. Киллиан, всё кончено. Нас больше нет. Ни Скэриэла, ни тебя и меня. Пора оставить прошлое в прошлом. Больше не приходи, — попытался Батлер. Прозвучало слишком спокойно, чтобы поверить. Даже сам не купился.       Впервые за встречу Джером настолько пристально вгляделся в лицо Бёрко. Бессмысленно. Всё равно со временем черты сотрутся в памяти. Перед смертью не надышишься. Однако пошёл на поводу у слабости; проигрыш, который Джером потом ни раз прокрутит в голове под аккомпанемент тихому вопросу «а если бы».       Скула кровоточила.       — Увидим ещё, — возразил Киллиан. — И ты не прав. Невозможно жить без памяти. Разве отринуть часть себя – это выход? Не получится. Мне остаётся только пытаться сделать всё, что попросишь, потому что я отнял у тебя Скэриэла. Он значил для тебя намного больше.       Киллиан приблизился. Глаза у него блестели, как прежде, и были такими же серо-голубыми, цвета летнего неба перед грозой. Может, хоть их оттенок удастся запомнить. Светлый, с выражением тепла, которого больше ни у кого не было.       И можно было справиться, но...       Ещё одна проблема заключалась в том, что Джером – больной на голову.       Как и Киллиан.       Наверное, от свиста пуль остатки нервов пошатнулись, травмы и слёзы невиновных окончательно превратили обоих в нестабильных и непредсказуемых.       Губы напротив оказались мягкими и обжигающе горячими. Целовали смазанно и бегло, будто в сотый раз, словно Киллиан точно знал, где и как причинит больше боли. Никаких бабочек в животе и тепла в груди. Только ощущение серебристого охотничьего ножа между рёбер.       Киллиан отстранился слишком быстро. Кто пару секунд назад сократил расстояние первым, Джером не знал. Сон или явь – тоже уже не отличить. Может, Бёрко не приходил никогда, и видение – предсмертный бред нездорового сознания. Это более близко к правде.       Но Джером не услышал объяснений, извинений и прощания. Только тихий звук, с которым закрылась дверь. Это вернуло в реальность. Батлер сильно вздрогнул, будто облили ведром ледяной воды. Но броситься следом за Киллианом – плохая идея. Сердце вновь разбито, но это давно превратилось в привычку. Собирать себя по кускам муторно, трудно, невыносимо, но нужно, ведь столько бились за возможность жить иначе.       В новом мире им не было места.       Однако замкнутый круг без шанса на спасение: все извилистые пути вели к началу, и Джером отсчитывал года, глядя, как стремительно менялись бывшие Запретные земли и заживали шрамы от пуль. Стирались в памяти картины революции, быстро росли дети, которых приютил. На могиле Скэриэла расцвели цветы.       Хотелось верить, что и внутри всё поменялось.       Будто теперь начать заново с Киллианом – проще, чем думал. Не узнать, если не попробовать.       Время лечило. Время – всё, что у них осталось.