Убийцы не носят колец.

Город был полон шума, но в этом шуме Юнги слышал только собственное дыхание. Сеул. 1999. Сентябрь. 21:37. Влажный, тесный, с улицами, которые сгибались и уходили в бесконечные тени, как будто хотели поглотить всех, кто осмеливался на них смотреть. Таким ему казался родной город. Каждый шаг отдавался пустотой, и каждый звук казался чужим, чуждым. В этом городе невозможно было быть незаметным, и всё же он чувствовал себя призраком, растворяющимся в собственных мыслях. Юнги держал фотографии своей семьи — их лица были яркими пятнами света на фоне беспросветной тьмы. Жена и ребёнок. Их больше не было. Три года прошло с того дня, когда убийца пришел в их жизнь, оставив за собой только запах крови, свинцовый холод и чувство вины, которое невозможно было сбросить. Перед глазами всё ещё их тела. Три пули в каждом. Два опороченных тела сексуальными фантазиями убийцы. И всё это оставляло на нём неизгладимый след, как штрих на стекле, который нельзя стереть. Он шел по мокрым мостовым и казалось, что город наблюдает за ним. За каждым углом, в каждой тени, в каждом отражении в лужах, повсюду он видел себя. Не себя настоящего, а того, кем его видели другие. Юнги остановился на мосту, смотря вниз на мутную воду, где свет фонарей дрожал, как дыхание. Он вспомнил запах кожи жены, смех ребёнка, пустоту после их смерти и осознал, что эта пустота была не только в нём, но и во всём мире вокруг. В этом городе никто не был невинным, и никто не был полностью живым. Всё было промежутком между событиями, паузой, в которой он терял себя. Он провел пальцем по фотографиям, словно пытаясь вернуть прошлое через материю, но фотографии не отвечали. Они молчали, холодные и чужие. И тогда он понял: его месть это не дело рук, не выстрелы, не наказание. Месть это путь, по которому он должен пройти в одиночестве, сталкиваясь с собственным отражением чаще, чем с лицом врага. Город шептал ему: «Ты идешь по краю и края нет», а в этом шепоте было странное утешение. Юнги сжал фотографии в кулаке и сделал шаг в ночь, где тени были длиннее, чем улицы, а город холоднее, чем память.