Убийцы не носят колец.

Чимин подал ходатайство. Формулировка была сухой, выверенной, лишённой личного веса: «краткосрочное конфиденциальное свидание с участием специалиста, ранее привлечённого к делу, в целях уточнения психологического состояния осуждённого». Ни одного лишнего слова. Ни одного признака того, что за этим стояло не уточнение, а необходимость. Ответ пришёл неожиданно быстро. Двадцать минут. Отдельная комната. Без стекла. Под наблюдением, но без присутствия. Когда Чимина проводили по коридору, он считал шаги не из нервозности, а чтобы не думать. Серые стены, одинаковые двери, одинаковый свет, пространство, где время не движется, а только повторяется. Сотрудник открыл дверь, кивнул и ушёл, оставив его одного. Комната была маленькой. Стол. Два стула. Камера в углу. Чимин сел не сразу. Юнги вошёл через минуту. Без наручников. В тюремной форме, которая сидела на нём слишком аккуратно, будто он и здесь умудрялся соответствовать правилам. Они смотрели друг на друга молча. Без стекла всё было иначе. — У нас двадцать минут, — сказал Юнги, будто напоминая не Чимину, а себе. — Я знаю. Чимин встал. Подошёл ближе, остановился на расстоянии вытянутой руки. Он видел детали, которые раньше прятало стекло: тонкую складку у губ, усталость в глазах, спокойствие, похожее на выжженное поле. — Ты похудел, — сказал он тихо. — Здесь это считается нормально. Чимин кивнул. Потом, почти не осознавая, протянул руку и коснулся его запястья. Осторожно, будто проверяя, существует ли он на самом деле. Юнги не отдёрнул руку. Только слегка напрягся, как человек, который давно не привык к прикосновениям. — Тебе можно? — спросил он. — Можно, — ответил Чимин. — Я уточнил. Юнги усмехнулся. Слабо. — Ты всегда всё уточняешь. Мне это в тебе нравится. Ты точнее чем я. Умнее. Чимин шагнул ближе. Теперь между ними не было расстояния. Он положил ладонь Юнги на грудь, чувствуя под пальцами ровное, слишком спокойное сердцебиение. — Ты умнее, лучше. — сказал он. Юнги опустил взгляд. — Я очень сомневаюсь. Чимин поднял его лицо за подбородок. — Не здесь, — сказал он. — Не при мне, при мне нельзя сомневаться, ты же знаешь. Юнги смотрел на него долго. Потом коснулся его щеки, неуверенно, словно забыв, как это делается. Его пальцы были холодными. — Ты не обязан приходить, — сказал он. — Я справлюсь. — Я знаю, — ответил Чимин. — Но я не обязан уходить. Юнги первым сократил расстояние. Его лоб коснулся лба Чимина. Дыхание ровное, сдержанное, как всё в нём теперь. — Ты пахнешь улицей, — сказал он. — Свободой. — Свобода переоценена, — тихо ответил Чимин. Он поцеловал его осторожно. Не глубоко. Не торопясь. Как будто у них было больше времени, чем двадцать минут. Юнги ответил не сразу, но когда ответил, крепче, отчаяннее, будто в этом поцелуе было разрешено то, что во всём остальном запрещено. Чимин положил руки ему на плечи. Юнги обнял его за талию, прижимая к себе так, будто это было единственное доказательство, что он ещё здесь, а не растворился в формулировках и бумагах. — Я не серийный убийца, — сказал Юнги вдруг, почти шёпотом. — Я знаю. — Но я убийца. Чимин отстранился ровно настолько, чтобы смотреть ему в глаза. — Ты человек, который сорвался, — сказал он. — И я буду повторять это столько, сколько понадобится. Юнги закрыл глаза. — Ты разрушишь себя. — Возможно, — ответил Чимин. — Но я буду рад этому. Они снова обнялись. В этой комнате, где время было измерено и ограничено, они позволили себе роскошь не думать о будущем. Когда дверь открылась, они не вздрогнули. Юнги отступил первым. — Спасибо, — сказал он. — За то, что не дал мне исчезнуть. Чимин кивнул. — Мы ещё не закончили. Юнги посмотрел на него внимательно. — Я знаю. Они не говорили больше ничего важного. Всё, что могло быть сказано, уже прозвучало между касаниями и паузами, в которых не было неловкости, только осторожность. Чимин сидел рядом, их колени почти соприкасались, и этого было достаточно, чтобы ощущать присутствие друг друга без слов. Юнги смотрел на свои руки, будто пытался запомнить ощущение чужого тепла, пока оно ещё не стерлось регламентом. Время объявили без эмоций. Сухо. Чётко. Юнги встал первым. Он не оглядывался. Он знал: если оглянется, что-то треснет. — Береги себя, — сказал он, уже у двери. — Я жду тебя, — ответил Чимин. Юнги кивнул. Его увели быстро, без жестокости, но без мягкости. Дверь закрылась. Щёлкнула. Чимина оставили ещё на минуту. Формальность. Он сел обратно, положил руки на стол и только тогда позволил себе выдохнуть. Комната снова стала просто комнатой. Стул просто стулом. Камера в углу, напоминанием, что даже тишина здесь подотчётна. Когда его вывели, коридор показался длиннее. Он шёл за сотрудником, слушая собственные шаги, как будто они принадлежали не ему. На выходе его вернули в реальность подписью в журнале и вежливым кивком, означавшим: визит завершён. На улице было холодно. Чимин остановился у стены, достал сигареты. Те же самые. Он покупал их по привычке, не задумываясь, и только сейчас понял, почему. Зажигалка щёлкнула, огонь дрогнул. Он закурил, глубоко, резко, будто хотел заполнить лёгкие чем-то ощутимым. Чимин выдохнул дым и посмотрел на серое небо. В этот момент его телефон завибрировал. Сообщение было коротким, служебным. От адвоката. «Есть подвижки. Суд готов рассмотреть дополнительную психиатрическую экспертизу. Нужны новые материалы.» Чимин закрыл глаза на секунду. Он начал с врачей. Не с тех, кто значился в списках суда, и не с тех, кто уже давал заключения по громким делам. Он искал тех, кто умел молчать и писать аккуратно, не превращая человека в формулу. Это заняло время. Разговоры заканчивались одинаково: вежливым отказом или обещанием перезвонить. Один из них всё же согласился. Пожилой психиатр, имя которого редко появлялось в отчётах. Он принимал в кабинете, где стены были заставлены книгами, а окна выходили во двор без вида. — Я не оправдываю, — сказал он сразу. — Я описываю. — Этого достаточно, — ответил Чимин. Он передал материалы. Признание. Протоколы допросов. — Здесь есть разрыв, — сказал врач спустя несколько дней. — Классический. Он не планировал. Он реагировал. — Это будет иметь вес? — Не такой, как тебе хочется. Чимин кивнул. Он уже привык к этому ответу. Параллельно он продолжал работать. Формально. Его имя всё ещё значилось в списках, но дела стали мельче. Его перестали спрашивать мнение. Он приходил, выполнял задания, уходил. Сокджин однажды попытался поговорить. — Ты исчезаешь, — сказал он. — Я здесь. — Физически. Чимин пожал плечами. — Этого достаточно... Но не было. Он всё чаще забывал поесть, засыпал в одежде, просыпался с ощущением, что что-то упускает. Его квартира стала временным пространством, где вещи лежали там, где он их оставлял, без попытки порядка. Письма от Юнги стали длиннее. Не сразу. Постепенно. Он писал о мелочах. О шуме в коридоре. О том, как научился различать шаги охраны. О том, что больше не курит и иногда скучает по запаху дыма, не по никотину. Чимин отвечал коротко. Он боялся, что если напишет больше, то переборщит. Экспертизу приняли. Назначили дату. Это было победой, но победой без аплодисментов. В суде Чимин сидел в стороне. Он больше не был фигурой. Он был источником. Психиатр говорил спокойно. Он подумал о Юнги, о том, как тот говорил «ты пахнешь улицей», и впервые за долгое время ощутил усталость, настоящую, физическую. Вечером он не пошёл домой. Он шёл по улицам, пока город не стал чужим. Он понимал: если дело закончится, он не будет знать, что делать дальше. Его жизнь была выстроена вокруг борьбы, и он не был уверен, что умеет существовать без неё. Поздно ночью он получил письмо. «Если ты устанешь, — писал Юнги, — остановись. Я выдержу. Ты уже сделал больше, чем должен был.» Чимин сел на пол в коридоре и закрыл лицо руками. Он не плакал. Он просто сидел так долго, пока не почувствовал, что внутри что-то смещается.