В город приехал цирк

      Небо было похоже на старую свалявшуюся вату, которую недобросовестный аптекарь забыл убрать в сухое место. Тяжелые даже на вид облака висели над головой так низко, что, при желании, до них можно было допрыгнуть. Накрыв город слоистым серым куполом, через который едва пробивалось малое количество света, они так и не разрозились дождем. Только копилась в воздухе душная сырость, от которой одежда липла к телу, да каучуковой пробкой забивался нос и горло, не давая толком вдохнуть.       Колеса скрипучего обшарпанного фургончика были неспособны даже поднять пыль от желто-бурой дороги. Утрамбованное сотнями колес покрытие было тверже камня и спицы жалобно стонали после малейшего ухаба, готовясь в любой момент развалиться. Мужчина средних лет с приличным количеством седины в уже немного редеющих волосах на секунду высунулся в окно и сокрушенно покачал головой. Высокий и бледный лоб прорезала пара обеспокоенных морщин. Они и так отстали от остальных, а если придется еще и останавливаться для починки, то в город до вечера никак не успеть. А значит, не попасть на первое и самое важное представление. Однако фургончик с облупившейся местами, выцветшей до невнятно-желтого цвета краской и большими когда-то красными буквами на одном из бортов, скрипел, стонал, жаловался, но, кажется, не собирался разваливаться сию секунду. Будто что-то не меньше чем обитатели хотело, чтобы они добрались вовремя. Мужчина стукнул костяшкой пальца по деревянной стенке при этой мысли и скрылся внутри, задернув выстиранную до серости занавеску.       Конечно же напрямую на улицы никто не пустит бродячий цирк. Не пристало чистым и опрятным приличным горожанам сталкиваться с маргиналами по пути в мясную лавку или церковь. Так что давно безразличные ко всему лошади, повинуясь изгибу дороги, совсем скоро свернули туда, откуда доносился ни с чем не сравнимый запах ярмарки. Криков зазывалы, гомона пока еще редкой толпы и музыки еще не было слышно, однако один только этот аромат был достаточно верным ориентиром.       Попкорн, подгорающая карамель, сладкая вата, жареные орехи, навоз и пот смешались в единую смесь, игравшую на нотах воображения как виртуозный дирижер, выплетая картинку рядов палаток с аттракционами и угощениями, сходившихся к дощатому помосту в центре, предназначенному для выступлений. Образ, знакомый каждому, кто был когда-то ребенком, выпрашивающим у родителей пару центов на яблоко на палочке или кулек арахиса. И заменивший дом для тех, кто решил однажды связать с ним жизнь, отправляясь в вечное путешествие по дорогам страны. Циркачей не любили, избегали, высмеивали, порицали в проповедях и все равно шли на представление целыми семьями.       Лес подступал вплотную к поляне где расположилась ярмарка. Тяжелые ветви деревьев, больше похожие на когтистые лапы, отпугивали любой проблеск света, храня мрачные тени в казалось бы негустом подлеске. Ни у кого не возникло сомнений, когда артистам сказали, что там водятся волки. Хоть воя и не было слышно, сама атмосфера — нездоровая, гнетущая — убивала всякое желание соваться с проверкой под сень трепетавшей на невидимом ветру листвы. Лес позволил шумному и яркому разноголосому человеческому сборищу остановиться рядом со своей границей и неплотной стеной замер, изучая.       Кто-нибудь особенно чувствительный мог бы заметить неестественную тишину, царящую за пределами подсвеченной рано зажженными кострами площадки. Не щебетали птицы, не доносились звуки снующих между корней мелких животных, не шуршала под лапами перепревающая с прошлого года опавшая листва. Лес был мертв, тем не менее неким сверхъестественным образом был наполнен пугающей жизнью. Хищной и голодной. Жаждущей.       Этот цикл отличался от прочих. Веками устоявшийся порядок не был нарушен, однако что-то раздражало, царапало за границей сознания. Будто тончайшие нити незримой сети, оплетавшей весь город и каждого жителя в нем дрожали, зацепленные порывом ветра. Их стягивало в одну точку, где они истончались, не рвались, но растрачивали часть влияния на хрупкий человеческий разум. Все, что бежало, расползлось в городе по этой паутине становилось менее заметным. Терпеливо и старательно выращенные в душах безразличие, неприятие, нетерпимость и страх шли сеткой мелких трещинок, как елочные игрушки, теряющие свой блеск от времени и готовые рассыпаться если приложить к ним усилие. Тому, кто тысячелетия создавал условия для идеальной охоты это не нравилось.       Ужас, не имеющий имени ни в одном из языков, считавший Дерри своими личными угодьями, не любил когда что-то могло помешать привычному течению циклов. Шумом воды в трубах, вспышкой злости в ссоре, темнотой в подвалах, холодными мурашками по спине, Оно пронеслось по городу, выясняя причину. И замерло там, где старый, старше живущих здесь людей, лес расступался, а тени сиротливо жались к кустам, отпугнутые светом костров под котлами с попкорном.       Оно наблюдало за тем, как праздные горожане смеются, бросая мягкие шарики в расписанные мишени, чтобы выиграть нелепую игрушку. Как дети гурьбой носятся между прилавками и собираются перед грубо сколоченной сценой, с раскрытыми ртами наблюдая за представлением. Как взрослые с интересом разглядывают выставленные под открытое небо клетки с животными. Оно впитывало каждый звук и эмоцию, что принесла с собой ярмарочная суматоха, изучало, постигало явившийся цирк сразу весь, целиком, не разбирая светлые и темные стороны. Вот заплакал ребенок, испугавшийся одного из уродцев и его страх приятной нотой пробежал по сознанию. А вот проигравший мужчина злился на владельца аттракциона, обвиняя в обмане. Где-то молодая женщина внутренне передернулась от отвращения после сального комплимента. А где-то пара акробатов сорвала восхищенные возгласы неожиданным трюком.       Все эмоции и желания были простыми, плоскими, читаемыми, известными до последнего аккорда и написанными не только в той сфере, что недоступна для постижения людям, но и на их лицах, в позах, словах. Они могли притворяться правильными, до последнего пункта соблюдая самостоятельно придуманные правила, могли верить в мнимое ощущение собственной благородности и возвышенности, но в глубине каждого из них сидела развращающая помыслы тьма. И среди всего этого великолепия, похожего на щедро накрытый к пиршеству стол, нечто тянуло невидимые нити чутья, светилось, раздражая то, что можно было бы назвать зрением существа, привыкшего к вечной тьме космоса. Собирало вокруг себя, заражая искрами как бенгальский огонь.       Человек на сцене отличался от прочих, искренний, смеющийся, улыбающийся, он магнитом тянул взгляды на свою персону, легко и непринужденно заставляя испытывать те эмоции, что ему хотелось. Эта его особенность не могла не заинтересовать того, кто использовал эмоции в качестве приправы для блюда, хоть и выбиравшего иную их полярность. Никто не заметит, если к зрителям добавится еще один.       Люди столпились у помоста, не обращая внимания на медленно опускающиеся сумерки. Все ожидали, когда из-за ярко раскрашенной сцены выскочит обещанный один из гвоздей программы. Немолодой рингмастер, сверкая несвежей улыбкой и раскидывая в стороны руки в вылинявшем, залатанном на локтях фраке, уже зазывал всех, проходящих мимо, посмотреть на удивительного Пеннивайза. Танцующего клоуна. Все первые ряды были заняты разношерстной стайкой детей, поднимающих веселый гомон.       В таком маленьком городе было не слишком много развлечений, так что бродячий цирк станет поводом для обсуждений и игр на месяцы вперед, не смотря на недовольство родителей. Уже сейчас кто-то из них кривлялся, подражая движениям выступивших раньше акробатов, но все затихло, как только заиграла музыка. Веселая и бодрящая, она моментально захватывала внимание, подталкивая подтанцовывать. Никто не заметил что один из мальчишек не подходил к остальным. Держался в стороне от толпы.       Грязная рубашка и разводы на щеках делали его похожим на беспризорника, так что взрослые старались не подходить, брезгливо обходя стороной и придерживая рукой карманы и кошельки. Но он не смотрел на них, неотрывно глядя туда, где клоун с выбеленным гримом лицом разыгрывал трагедию. Когда дети, крича и смеясь, рванули на сцену, ломая новую сценку и едва не роняя клоуна, мальчишка исчез, но увидела это только одна пара шокированных глаз из-за кулис.       Ингрид плохо спалось. С самого приезда сюда сны были тяжелыми, оборванными. Снилась мама, но ее улыбка казалась зловещей, оборачиваясь оскалом. Снился лес, обступающий выделенную для циркачей поляну, и его ветки когтистыми лапами тянулись за ней. Снилось, что нужно куда-то бежать, что еще немного и опоздание станет неисправимым, а нечто безумно важное будет упущено. Она просыпалась после таких снов с заполошно колотящимся сердцем и ужасным чувством потери, сжималась в комочек на своей кровати за занавеской, глотая рвущиеся из горла всхлипы.       В самую первую ночь после одного из таких снов, девочка, само собой, сразу же побежала к отцу. От него пахло сигаретами и алкоголем. Рядом валялась пустая фляжка, обычно носимая при себе, а за ушами виднелась белая полоска небрежно смытого грима. Ингрид забралась на край узкой, застеленной дешевым продавленным матрасом койки. Рисунки и старые выцветшие плакаты на стенах следили за каждым ее движением, когда она начала тормошить папу, но тот только всхрапнул во сне, переворачиваясь на бок. Под прицелом этих ненастоящих глаз, она забралась дальше, ближе к стене, чтобы прижаться к такой знакомой, широкой, по сравнению с ней, спине, что всегда успокаивала.       Через пару часов ее разбудили странные звуки: где-то капала вода и что-то скреблось по доскам пола. В крохотное окно едва пробивался блеклый предутренний серый свет, в котором можно было с трудом рассмотреть стоявшую посреди небольшого свободного пространства в центре фургончика фигуру. Прямо напротив столика с принадлежностями для грима. Высокий, почти под потолок, человек стоял изогнувшись под явно невозможным для целого позвоночника углом. Безвольно свисающие руки скребли по полу, издавая тот самый тихий царапающий звук, мурашками разбегающийся по телу. Было слишком темно, чтобы увидеть детали, однако это не мог быть никто другой, кроме отца — Ингрид узнала бы его в любом виде, даже в полной темноте. Постель рядом с ней была холодной и неясные, колеблющиеся тени, обтекали неуложенные пряди парика на стуле рядом, когда мужчина шевельнулся.       Это было странное, неестественное движение, начавшееся примерно в центре тела. Голова повернулась вместе с плечами, выворачивая шею. Там, где, наверное, должно было быть лицо, два неярких оранжевых уголька устремляются прямо на Ингрид. Как безумные глаза, в которых не отображалось ни единой мысли или эмоции кроме преувеличенного, наркотического восторга. Девочка неосознанно всхлипнула, сжимая в пальцах уголок подушки. Этот звук спровоцировал существо. Оно, в котором уже было не узнать любимого детьми клоуна, известного как Пеннивайз, резко опустилось на корточки и, как паук, перебирая руками и ногами рвануло к ней. Ингрид закричала, жмуря глаза от страха, но звуки внезапно прекратились. В воцарившейся тишине юная циркачка еле решилась открыть глаза, только чтобы сразу отшатнуться, вжимаясь в стену спиной. Перед ней был отец, Роберт Грей, но его лицо, с криво нанесенным, размазанным гримом, лишь отдаленно напоминало человеческое. Так близко, что можно было рассмотреть как с края перекошенных в жутковатой улыбке губ стекает вниз нитка слюны, капая на простынь. Оранжевые вместо голубых глаза медленно поворачивались в орбитах, пока не замерли, устремляясь на дочь, боявшуюся даже дышать.       — Ты меня испугалась, тыковка? Я просто репетирую новый номер.       И он засмеялся. Тем смехом, что обычно использовал на сцене, общаясь со зрителями от лица клоуна. Короткий дурашливый смешок с этим перекошенным лицом звучал, как доносящийся из могилы. Ингрид почувствовала, как непривычно скрипучий голос пробирается внутрь нее и сжимает желудок холодными пальцами. Ее затошнило, вместо слов девочка смогла только всхлипнуть. Рука отца в перчатке взлетела, ловя ее за подбородок.       — Разве тебе не нравится? — Голос внезапно стал злым и холодным. — Разве у меня не получается весело?       И он опять рассмеялся. Под звуки этого смеха, сознание окончательно перестало пытаться удержаться в пугающей реальности и провалилось в темноту.       Утром все произошедшее казалось страшным сном и не более. Отец уже встал и готовился к выступлению, на этот раз грим лежал нормально, и ничего не напоминало в нем ночное существо. Ингрид не стала спрашивать его, было ли это на самом деле, но ей вдруг почему-то вспомнился тот мальчик, которого она видела на самом первом представлении здесь. У него был тот же самый взгляд, что и у подсвеченных потусторонним оранжевым светом огоньков вчера. Возбужденно-восторженный и до жути голодный.       Она вновь увидела его днем. Дергая рычаги за сценой, чтобы декорации смещались так, как нужно для представления, глаза сами собой обшаривали собравшуюся толпу, которую не могли отогнать от цирка ни угрозы полиции закрыть рассадник воров и обманщиков, ни увещевания пастора. Сердце в груди споткнулось, увидев врезавшийся в память облик с чумазым лицом. Но ребенок пропал почти сразу, даже не подойдя ближе к сцене. С тех пор она начала специально искать его среди горожан, а по ночам пряталась на своей половине фургона, потому что отец вел себя все страннее.       Ингрид слышала как он вставал, как одевался, как щелкали суставы, выворачиваясь, как шуршали кисти для грима. Иногда он после выходил, оставляя ее одну, но чаще вновь смеялся тем жутким смехом, разбивая ночную тишину. И он стал чаще пить. Если до приезда в этот город отец мог просто "взбодриться" парой глотков из фляжки, теперь же каждый вечер опустошал ее полностью. Однако днем вел себя нормально, даже почти как прежде. Пока в один из дней, когда в цирке уже ходили разговоры о том, что скоро нужно будет сниматься с места и ехать дальше, это не случилось посреди дня.       Та часть выступления, где дети бегут на сцену, чтобы гурьбой завалить клоуна и подурачиться, закончилась тем, что отец схватил одного из них за руку, поднимая над головой. Ребенок моментально заплакал, не столько от боли, сколько от того, что перекошенное лицо клоуна внезапно оказалось прямо перед ним. Ингрид уже хотела броситься на помост, чтобы вмешаться, хоть и не знала, что делать, но папа уже отпустил малыша, обращая все в шутку и протянул ему пластмассовый цветок. Зрители рассмеялись, наблюдая как клоун сокрушенно кривляется, изображая раскаяние, а у циркачки на спине выступил пот от понимания, что то, что она наблюдала по ночам, та сущность, что проявлялась в ее отце, теперь стала видна и днем. После выступления он не стал ни с кем разговаривать, лишь подхватил свою фляжку и пошел к краю леса, где можно было посидеть в тишине вдалеке от всех.       Оно нравится наблюдать. Изучать то, как легко человеческие эмоции, хаотичные и яркие, выстраиваются в единую картину под руководством того, кто способен направлять их в нужное русло. Как разношерстная толпа вспыхивает единым цветом вместо калейдоскопа ежедневных блеклых и серых печалей и радостей.       Для избравшего излюбленной пищей именно эту остро-сладкую смесь, способность циркача заставлять людей чувствовать что-то, не прилагая особых усилий, ощущается как нечто знакомое. Новая грань мастерства, еще не доведенная до совершенства, то, чего не хватало в навыке охоты. Отточенном, старательно доводимом до идеала. Сила, владевшая каждой эмоцией жителей, находила в фигуре пляшущего клоуна образ, способный вместить все, составлявшее Ее суть. Это оказалось не так легко, наблюдая со стороны.       Оно могло принять любой облик, воплотить все, о чем человек может подумать, но конечный результат все же скорее отпугивал, а не усыплял бдительность, подталкивая доверчиво подойти ближе. А значит было мало просто скопировать внешнюю оболочку. Наблюдая за цирком, Оно приняло решение не просто подражать, а стать тем, кто тянул к себе людей, уже предвкушая, в какой ужас можно будет обратить их улыбки. Когда ночь вступала в свои права и цирк затихал, Оно незримыми тенями, шепотом на грани слуха устремлялось к цветастому фургончику.       Чтобы прикоснуться туда, где под наслоением наивного, почти детского наслоения оптимизма и веры в лучшее, под надеждами и мечтами о большом куполе, под любовью к детям и дочери, пряталась зияющая черная дыра — потеря жены. Оно цеплялось за эту рану, ластилось к сознанию самой своей сущностью, по капле сцеживая яд и растравливая. Внедрялось в мысли, чаяния, желания, соединяясь почти экстатически от предвкушения, как все светлое, хранимое в душе мужчины, перевернется обрушенным домино, выворачиваясь наизнанку. Оно проникало в Роберта и принимало его в себя, перестраивая под свои нужды. Оставалось лишь слиться окончательно, впитать, сделать частью своей сущности и поглотить без остатка.       Когда мужчина в ответ на просьбу незнакомого ребека помочь в поисках родителей согласился, позволяя взять себя за руку и отвести за границу леса, услышав крик, его судьба уже была решена и финальная точка поставлена. Забытый на ограде парик стал всего лишь отметкой, крайней вехой на маршруте его жизни и началом отсчета нового способа охоты главного из местных хищников.       Ингрид просыпается от крика. Кричат на улице и свет от приглушенных на ночь костров и ламп кажется слишком ярким, будто их вновь раздули. В горле саднит, голова кажется тяжелой, набитой опилками — она плакала, пока не заснула. Хочется поверить, что это просто снова кошмары, что отец вовсе не пропал в лесу и руки не сжимали окровавленный платок под неловкие попытки утешения рингмастера. Крик повторяется, теперь звучит дальше, с другой стороны. Снова начав всхлипывать, девушка сползает с койки и выглядывает наружу. Чтобы в ужасе отшатнуться.       Прямо рядом со ступеньками фургона лежит Алисия, одна из акробаток. Ее руки и ноги раскинуты в стороны как у утратившей опору куклы, а через лицо до самого затылка проходит неровная щель. Голова лопнула, как орех, и между краев разлома будто шевелится в отблесках огня нечто склизкое и влажное, серо-красное. С трудом заставив себя оторвать взгляд, Ингрид поднимает глаза и видит, что это не единственное тело. Повсюду видны липкие бурые лужицы. Рингмастер насажен на один из шестов по краю сцены, на его лице темно-красным нарисована широкая улыбка.       Источником света оказывается разгорающийся занавес. Огонь уже перекидывается на палатки, делая происходящее одновременно более различимым и менее реальным. Этого не может происходить, не может существовать на самом деле. Девочка падает, ноги отказываются держать и расколотое лицо Алисии оказывается прямо перед глазами, в нос ударяет запах жира, металла и гари, что становится последней каплей для желудка. Ингрид тошнит, сотрясая все тело спазмами, пока руки тоже не подламываются, грозя уронить ее прямо в лужицу рвоты под собой. И в этот момент она слышит смех.       Не тот зловещий смешок, что пугал ее, издаваемый отцом по ночам, а самый обычный, веселый глуповатый смех, так нравящийся детям. Он стоит на краю освещенной поляны. Свет пожара озаряет багровые пятна на клоунском костюме и он смеется, держа в одной руке что-то продолговатое. Если позволить себе замереть и всмотреться, то станет ясно, что это чья-то нога, но Ингрид не останавливается. Вскочив, она бросается вслед за отцом, уже развернувшимся и уходящим. Обратно в лес.       Этого нельзя допустить, иначе будет как во снах, где она непоправимо теряет самое важное и нужное. Не разбирая дороги, циркачка бежит за еле виднеющимся впереди рыжим пятнышком парика, спотыкаясь, окликая, пока он не пропадает из виду окончательно. Корень одного из деревьев коварно ставит подножку, из-за чего Ингрид растягивается на земле, до крови ободрав локти и колени. Смеха больше не слышно, на ее зов никто не откликается и девочка вновь плачет, понимая, что больше его не увидит. Она осталась одна.