Дорога домой

Глава 1. Зайчата Лесозаводск, 1996–2005гг. Они росли в городе, где будущее было предсказуемо, как расписание автобуса: школа, ПТУ, шахта или завод. Приморский городок без какого-либо будущего, забытый всеми сразу и не развивающийся. В полном кризисе мире, где взрослые по вечерам обсуждали на кухне странные и непонятные вещи, какую-то «политику» и «экономику» дети были предоставлены самим себе, гуляющие то тут, то там. Сергей Петров и Дмитрий Игнатьев были исключением из правил с самого начала. Их дружба началась, когда Сергей, худенький и вечно с синяком под глазом от падения или толчка, рисовал мелом на асфальте одного, больше себя, зайца с крыльями как у курицы. Дима, крепкий и никогда не сидящий на месте сын участкового, отогнал от него компанию старшеклассников, издевавшихся над «мелким пидорасом-художником». Мальчишка не кричал и не дрался, просто встал между Сергеем и обидчиками, глядя тем в глаза своим упрямым, спокойным взглядом. Противные подростки, которые совсем разошлись от скуки в летние каникулы, немного помялись, поулюлюкали, но все равно ушли. — Заяц красивый, — сказал тогда Дима, разглядывая рисунок. — Но крылья ему ни к чему, — тыкнул храбрец в куцеватые, похожие на куриные, крылья за спиной косого зайца. — Он и так убежит быстрее всех. Сергей посмотрел на него, вытер слезы грязным кулаком и с упрямством на лице дорисовал зайцу в лапы щит и что-то похожее на дубинку. — Теперь он защитник. Ему нельзя убегать. Так родился их первый общий миф, общее тайное знание — заяц-защитник. Он населял все их детские игры и тайные уголки: заброшенную котельную, где мальчики, сдружившись, строили штаб; берег угольного разреза, который Сергей в своем воображении превращал в океан; чердак брошенного дома, заваленный старыми книгами. Мальчики были разными, как земля и небо. Сергей жил с бабушкой, мать работала вахтами, иногда появляясь дома для того, чтобы отдохнуть неделю-другую, а затем вернуться к работе. Особой любви к матери Сергей не чувствовал, но благодарность за то, что та всегда старалась и привозила лучшие краски, карандаши и альбомы для рисования, в его сердце определенно была. Бабушка заботилась о нем с совсем маленького возраста и очень любила и оберегала. Сергей говорил мало, зато видел много: как свет ложится на ржавые трубы, как тень от вышки рисует на земле крест, как в лужах после дождя отражается разбитое небо. Дима рос в строгой, но полной семье. Он был деятельным, решительным, любил правила и справедливость, как его отец, который почти всегда пропадал на работе, отлавливая негодяев. И было что-то великое в том, что старший Игнатьев справедливо служил закону. Вместе с храбростью и деловитостью, втайне от всех, Дима писал стихи, которые показывал только Сергею, а тот рисовал к ним незатейливые рисунки. Вот так они и дружили, вместе бесились на каникулах, сбегали из дома в бараки и прогуливали уроки, чтобы поиграть и просто весело провести время. А потом незаметно пришла любовь, как перемена погоды. В шестнадцать мальчики уже не могли представить жизни друг без друга. Это был не внезапный порыв, а естественное продолжение. Первый поцелуй случился в их штабе на чердаке, под вой ветра в трубах. Подростки испугались не меньше, чем обрадовались. В их мире, в их городе, это было невозможно. И все стало куда большей тайной, чем полученная двойка по математике, выкуренная сигарета или порванные на прогулке брюки. Эта была тайна, ставшая их главным общим делом, тайна о том, что они не просто друзья. Ни Сережа, ни Дима не бросились наутек, остались друг у друга, с бешено колотящимися сердцами. Смотрели и не понимали что происходит, изумленные тем, что чувствуют. В головах взрывались фейерверки, сверкали молнии, а на щеках проступал ярко-красный румянец. Худющий Сережа сверкал зелеными глазищами в полутьме чердака и почти не дышал. — Ты?.. — Я. — Дим? — А давай еще? И все, их «еще» осталось, никуда не делось, не покорежилось, пусть отовсюду звучало о том, что пидорасы — это грязные люди. Это геи, которые развращают общество. Но что сделается у двух мальчиков, которые мечтали, которые жили в беспокойное, полное осуждения и пересудов время? Они лежали на старом матрасе, укрытые пальто, и строили планы. — Уеду в Москву. Буду великим художником, — шептал Сергей, водя пальцем по ладони Димы, будто рисуя. — А я буду полицейским. Буду город беречь от подлецов, — отвечал Дима, сжимая его руку. — Тогда и мне тебя беречь надо, — улыбался Сергей. — Великих художников без их полицейских быстро обижают. Они поклялись уехать вместе. И сдержали слово.   Глава 2. Бегущие звери Москва, 2007–2012гг. Первые годы в столице были временем чуда и беспросветной бедности. Парни сняли каморку, двадцать метров на двоих. Делили одну тарелку пельменей, одну сигарету, одно одеяло. Сергей с трудом, выстояв экзамены, заработав истощение, забывая о сне и пище, поступил в Суриковский, Дима, упросив отца, поступившись гордостью, попросил помощи и поступив в Академию МВД. Их миры начали расходиться, но связь возникшая в детстве была прочнее. Сергей погрузился в мир цвета, формы, бесконечных споров о концепциях. Он приходил домой с запахом скипидара, краски и дерзких идей. Дима зубрил уставы, законы, отрабатывал приемы, приходил с мозолями на руках и серьезностью во взгляде. По ночам парни встречались в своей конуре уставшими. Сергей бесконечно рисовал Диму — то спящего, то читающего уставы, то просто смотрящего в окно на мокрый асфальт. Дима называл эти рисунки «историей заточения» и смеялся, но бережно хранил каждый. Именно Дима нашел первую галерею, согласившуюся взять пару работ Сергея на молодежную выставку. Он же, скрипя сердце, занял деньги у отца, чтобы купить Сереже хорошие краски. Успех к долго взращиваемому и лелеемому таланту пришел не сразу, но неотвратимо. Критики отметили «глубокий провинциальный трагизм, одетый в форму наивного сюрреализма». Работы Сережи, где главным лейтмотивом был все тот же Заяц-защитник, то одинокий на фоне заводских труб, то спящий в обнимку с автоматом Калашникова, то распятый будто жертва, стали покупать. А Дима, тем временем, надел форму. Сначала всего лишь патрульно-постовой службой, но уже доказывающую, что ничего не проходит стороной, все на самом деле дает свои плоды. Дима впахивал как вол, возвращался едва живым. Он впервые видел изнанку города: пьяные драки, семейное насилие, отчаяние таких же приезжих, какими были сами мальчики. Дима научился быть жестким, закрытым, а его стихи сменились краткими, сухими отчетами. Единственным островком мягкости в жизни был Сергей и его полотна, где их общий заяц теперь жил в странных, красочных мирах. И шло время. Уже не дети, не подростки, не просто студенты, живущие на совершенно крохотную стипендию. Сережа и Дима продолжали всюду быть вместе, не отступая, не забывая. Вместе же купили первую общую квартиру на окраине. Она, казалось, была еще меньше той комнатушки, которую снимали, радости не было предела. Немного вещей по углам, брошенные брюки от формы, мятая голубая рубашка, а рядом баночки с белилами и древние кисти с расхристанными кончиками. У окна на кухне стоял мольберт, а на столе коцаная кружка с недопитым черным кофе и пепельница. У Сережи даже состоялась первая персональная выставка, с боем выстоянная и жуткими переживаниями. На вернисаже Дима стоял в углу в своем единственном костюме, чувствуя себя не в своей тарелке среди богемной толпы. К Сереже тогда подошел галерист, обнял за плечи, что-то шепнул на ухо. Сережа рассмеялся новым, светским, сухим смехом, который Дима не узнавал. В ту ночь они поругались впервые. — Ты смотришь на меня, как на преступника, — сказал Сергей, скидывая с себя модную куртку, которую пришлось купить на рынке. — А ты ведешь себя, как придурок, — огрызнулся Дима. — Этот тип, он что, муза, что ли? Лип к тебе! — Это бизнес, Дим! Я должен им нравиться! — А мне? — вырвалось у Димы. И наступила тяжелая тишина. Это и был конец? Разрыв зрел медленно, как трещина в стене. Сергея все чаще не было дома. Он планомерно шел к мечте, которая манила его с самого детства — становление великим художником. После первой выставки нашлись те, кто хотел лично работать с Петровым. Начались выставки в Москве, в Петербурге, потом в Берлине, в Нью-Йорке. Вечный защитник, которого Сережа не переставал создавать раз за разом, наделяя все большей силой, превратился в бренд, узнаваемый и дорогой. Дима пошел на повышение — в уголовный розыск. Его работа стала еще опаснее, еще мрачнее. Однажды он даже пережил покушение, почти попрощался с жизнью, думая о том, что не вымыл кастрюлю после гречки, но пуля только оставила шрам на ребре. Сергей узнал об этом случае из позднего смс, будучи в Париже. Он срочно вылетел домой, обратно в маленькую, потерявшую запах красок и растворителя, заполненную сигаретным дымом. Сережа засыпал Диму дорогими подарками, но пропасть между ними уже зияла. Кульминацией стала история с картиной «Заяц в эпицентре». На полотне их заяц, стилизованный под иконописный лик, стоял среди развалин, а вокруг него горели милицейские фуражки. Это была работа про лицемерие системы, про насилие в погонах. Критики назвали ее гениальной, уничтожающей и искренней. В день открытия выставки у галереи собрался пикет обозленных ветеранов МВД, считающих выходку «очередного художника-простофили» попыткой надругаться над их честью. Для охраны был прикомандирован наряд, в кото оказался капитан Игнатьев. Друзья — любовники — увидели друг друга через стекло витрины галереи. Сергей был в центре внимания, в лучах софитов. Дима был в форме, с каменным лицом, сдерживая толпу. Их взгляды встретились на секунду. В глазах Сергея было торжество, вызов и мольба. В глазах Димы плескались ледяное разочарование и боль. Они отвернулись и каждый занялся своей работой. Вечером, в маленькой квартирке где когда-то было юное счастье и мечта, свершился безмолвный бой. Дима собрал чемодан, совсем немного вещей. — Ты используешь наши жизни, нашу тайну, нашего зайца, чтобы делать карьеру на том, что я ненавижу, — сказал он тихо, уже в дверях. — Это искусство, Дим! Это про боль вообще, не про тебя! — Но началось-то все с меня. С нас, — Дима посмотрел на Сережу в последний раз. Дверь закрылась.   Глава 3. Заяц в изгнании Москва, 2012–2025гг. Сергей Петров достиг вершин. Его картины покупали за безумные деньги, приглашали на мировые показы. Он стал «тем самым Петровым», узнаваемым, цитируемым, одиноким художником. Сережа писал все новые вариации на тему зайца: заяц в золотой клетке, заяц на троне из мусора, заяц с пустым лицом. Критики писали об «экзистенциальном одиночестве современного человека» и только сам Сергей знал, что пишет он все одну картину — портрет потери. Каждая работа была письмом, которое он не мог отправить, потому что не знал адреса. Дима ушел с оперативной работы. Перешел в подразделение по работе с несовершеннолетними. Он снова видел мальчишек, похожих на диких, запуганных зверят. Дима пытался быть для них тем защитником, которым когда-то стал для Сережи. Жил в служебной квартире, вез домой спасенных с улицы щенков, читал старые стихи и смотрел в интернете репортажи с выставок Петрова. Дима видел, как меняется манера творчества Сережи: краски становились все мрачнее, линии все резче. «Он страдает», — с ужасом, со странностью и надеждой понимал Дима, как главный знаток этого творческого мира, этого светоча. Но шаг на встречу не делал, понимая что слишком уже они стали далеки. Уже не дети, уже не подростки из маленького вымирающего городка. Совсем чужие, погруженные в работу и проблемы жизни и повседневности люди. Вот только у судьбы странное чувство юмора. Их миры столкнулись вновь по долгу службы. Вандалы-подростки, кто-то и детского дома, испортили граффити на стене — местный художник изобразил того самого узнаваемого Зайца по просьбе администрации района, как украшение местности, а его закрасили нецензурщиной. Расследование привело Диму в мастерскую к несчастному художнику-копирщику, а тот, нервничая, ругаясь на вандалов, заявил, что образ «стибрил у Петрова», когда работал у того ассистентом. И добавил, злясь на то, что придется переделывать картину, за которую заплатили: — Да он этим зайцем всю душу излил! Говорит, это про его любовь. Бред, да? А мне пытайся отрисовать, сволочь, чтобы хоть что-то заработать! Слова художника-неудачника повисли в пыльном воздухе мастерской, пахнущей дешевым растворителем и отчаянием. Дима стоял, не двигаясь, будто пуля, та самая, что оставила шрам на ребре, снова застряла у него в груди, только теперь засела намертво. «Всю душу излил. Про его любовь». Дима машинально кивнул, что-то пробормотал про административное правонарушение и разбирательство и вышел на улицу. Москва встретила привычным ревом, но звук доносился будто из-под толстого слоя воды. Дима прислонился к холодной стене старого подъезда, закрыл глаза и вдохнул полной грудью, пытаясь заглушить внезапный, дикий приступ надежды, который рвался наружу, ломая все внутренние баррикады. Он всегда считал эту картину — их Зайца — предательством. Использованием их святого, детского, личного против него, как какой-то упрек. А оказалось… оказалось, это был крик. Крик, который он, капитан Игнатьев, мастер по расшифровке лжи и сокрытий, не услышал, потому что слишком болело. Вечером Дима не пошел в спортзал, как обычно, нарушил четкий ритм жизни, не стал разогревать полуфабрикат, чтобы съесть его в полной тишине. Сел за старый, поцарапанный стол в своей казенной квартире, достал из дальнего ящика папку. В ней не было служебных документов, там лежали вырезки: репродукция «Зайца в эпицентре» из журнала «Артхроника», распечатка интервью Сергея немецкому изданию, где тот, отвечая на вопрос о повторяющемся образе, сказал: «Это мой талисман. И мой надзиратель. Он напоминает мне, откуда я пришел и какую цену можно заплатить за полет». А еще фотография с вернисажа в Нью-Йорке, где Сергей стоял у своей картины, улыбаясь, но глаза… Дима пригляделся к этой фотографии в тысячный раз: усталые и пустые. Такие запомнились ему в тот последний вечер в их квартире. Дима открыл ноутбук, но не для отчета по делу вандализма. Набрал в поиске: «Петров. Новая выставка. Москва». И ему в самом деле выдало ответ: «Галерея «Эйфория». Через две недели. Рабочее название: «Обратная сторона холста». Дима долго сидел и смотрел на экран, на афишу призывающую посетителей в галерею: черно-белое, смазанное фото того самого, оставшегося в памяти мелового зайца с асфальта, который Сережа нарисовал в детстве. А под ним цифры: даты, адрес и маленькая, почти незаметная строчка: «Возвращение к истокам». Сердце заколотилось с новой, забытой силой.   Глава 4. Заяц возвращается домой В галерее «Эйфория» царила пред вернисажная суета, но в главном зале было тихо и пусто. Сережа стоял перед центральной работой, еще закрытой от посторонних глаз черным холстом. Руки в карманах дорогих, но вечно испачканных краской брюк, слегка дрожали. Все было готово. Все, кроме него самого. За эти годы он научился носить маску Петрова — ироничного, слегка циничного, неуязвимого гения, но сегодня маска не держалась. Сегодня Сережа выставлял на обозрение не концепцию, не провокацию, а собственную оголенную боль и надежду. Страшную, почти непереносимую надежду. Он не зря дал выставке такое название. «Обратная сторона холста» стала изнанкой, тыльной стороной всех его работ, где оставались следы борьбы, потеки клея, пометки, отпечатки пальцев. И главный экспонат — эта, еще не открытая картина, его последнее послание. В дверь зала постучали. Не ритмично-деловито, как стучат монтажники или галеристы, а твердо, тяжело тремя четкими ударами. Сережа обернулся. Все внутри него сжалось в один тугой, болезненный комок. А затем дверь открылась. В проеме стоял просто Дима. В темном свитере, в простых джинсах. Без формы он казался чуть меньше, человечнее, но в его осанке, в этом прямом, неуступчивом взгляде оставалась вся его суть. Сережа сразу же увидел то, как он возмужал и преобразился. Углы глаз прорезали глубокие морщины, на лбу проявились четкие линии, немного выцветшая чернота волос поменяла образ. В прошлом мальчики, а теперь уже мужчины молча смотрели друг на друга через весь зал. Шум галереи за стеной превратился в отдаленный гул. Дима сделал шаг вперед, потом еще один. Его взгляд скользнул по закрытому холсту, по другим работам на стенах, совершенно новым, незнакомым. Все те же зайцы, но другие, не сюрреалистичные монстры и не иконописные мученики. На этих картинах заяц был один, но он не казался одиноким. Он сидел на пороге дома. Смотрел на звезды. Чинил забор. Пил чай, держа лапами чашку. — Ты пришел, — тихо сказал Сергей. Голос сорвался на полуслове. — Ты позвал, — так же тихо ответил Дима. Он остановился в двух шагах. — Этой выставкой. Этим… — он махнул рукой в коридор, подразумевая афишу, которая стояла там. — Ну, да… — А если бы я не пришел? На открытие? — Тогда я бы понял, — Сергей опустил голову, потом с усилием поднял взгляд, — что пора прекратить. Нет. Он никогда бы не прекратил. Врет. Дима сжал губы, резко кивнул, будто принимая какое-то трудное решение. Он подошел к закрытому холсту. — Что там? Можно? Сережа кивнул и сделал шаг к шнуру, но Дима был быстрее, не раздумывая ни секунды взялся за край черной ткани и одним резким, уверенным движением сорвал ее. На холсте, огромном, во всю стену, не было красочного безумия, сложной символики. На фоне условных, размытых контуров их шахтерского городка стояли два зайца. Один — худой, с длинными ушами и палитрой в лапах. Другой — крепкий, в наметке фуражки набекрень, со щитом, на котором был нарисован веселый, глуповатый смайлик. Они стояли спиной к зрителю, плечом к плечу, и смотрели на дорогу, уходящую в яркое, солнечное марево. Работа называлась по-детски: «Дорога домой». Дима смотрел на картину так пристально, будто пытался разглядеть в каждом мазке тайный код, плечи его слегка дрогнули. Он провел ладонью по лицу, смахивая несуществующую пыль, а может навернувшуюся внезапно на глазах влагу. — Щит кривой, — хрипло проговорил Дима, не отрывая взгляда от холста. — И смайлик… идиотский. — Зато дубинки нет, — отозвался Сергей, и в его голосе пробилась старая, детская издевка. -Ага, вижу, — тихо сказал Дима. Он наконец обернулся и сделал последний шаг, сократив дистанцию до нуля. — Я прочитал все твои интервью, Сережа. Каждое. Видел каждую выставку, хотя никогда и не приходил. Ты… ты все время кричал. Красками. А я был слишком глух, чтобы услышать. Слишком обижен. — А я был слишком горд, чтобы просто позвонить, — выдохнул Сергей. Слезы, которые он сдерживал годами, подступили к горлу, жгли глаза. — Хотя… я пытался. Сразу после. Но потом номер перестал работать, я думал, ты презираешь мой мир, мой успех и поэтому ушел. — Я завидовал и боялся, — признался Дима с пугающей прямотой. — Ты мог выплеснуть всю боль на холст, и тебе за это аплодировали. А я должен был давить все в себе, чтобы быть сильным и чтобы не мешать тебе лететь. Дима положил свою широкую, теплую ладонь на щеку Сережи, большим пальцем проведя по резко очерченной скуле, под глазом, где лежала тень бессонных ночей. — Давай все вернем? Попробуем еще? Еще, Димочка, прошу тебя, хороший мой, — сорвалось у Сергея, он прижался щекой к этой ладони, забыв обо всем. — Уедем куда скажешь. Откажусь от всего, но только не от тебя, Димочка. — Постой, — прервал его Дима и заставил вздрогнуть всем телом. Голос был твердым, не терпящим возражений, но в глазах стояло, неподдельное, мальчишеское тепло. — Не спеши, не уйду. Его тяжелая рука сползла со щеки на шею, потянула к себе. И они обнялись. Не как любовники в порыве страсти, а как путешественники, нашедшие друг друга после долгой, изматывающей разлуки. Крепко, молча, чувствуя под ладонями знакомые и изменившиеся контуры плеч, спины, дыхание, смешанное с запахом краски, холста и сигарет Любовь, выросшая из детской дружбы в шахтерском городке, не умерла. Она затаилась, как их заяц в зимней спячке. Ее засыпало снегом обид, страхов, забивало шлаком непонимания юношеских сердец. Но чтобы убить ее, нужно было выкорчевать саму память о двух мальчишках, создавших общее воспоминание о Зайце-защитнике. А это оказалось не под силу ни времени, ни славе, ни боли. Заяц, наконец, спрыгнул с холста. Он больше не был ни брендом, ни символом, ни призраком. Он просто вернулся домой, взмахнув своими крыльями.