Загадочней только Тайга

Утро пришло к ней не сразу, а осторожно, как будто боялось спугнуть редкий для неё покой. Саша проснулась ближе к одиннадцати: без будильника, без резкого рывка из сна, просто потому что тело так решило. За окном было светло, но свет этот был зимний, рассеянный, будто профильтрованный через холодный воздух и иней на стёклах. Она некоторое время лежала, не открывая глаз, прислушиваясь к тишине квартиры. Старый посёлковый дом жил своими утренними звуками: где-то вдалеке хлопнула дверь, за стеной тихо загудели трубы, с улицы донёсся глухой скрип — кто-то из соседских ребятишек катал санки по снегу. Всё это складывалось в ощущение выходного дня, редкого и потому особенно ценного. Саша потянулась медленно, с удовольствием, чувствуя, как отзываются мышцы после недели, проведённой на ногах. Никакой спешки. Сегодня ей никуда не нужно было идти, никому ничего объяснять, никого не удерживать вниманием у доски. Эта мысль согрела почти физически. Она выбралась из-под одеяла, нащупала тапочки и прошла на кухню, по пути из привычки накинув шерстяной кардиган. В квартире было прохладно: стены были тонкими, а батареи работали вполсилы из-за старости. На кухне Саша открыла окно на пару сантиметров: морозный воздух тут же ворвался внутрь, свежий, резкий, но взбодривший её почти сразу. Чайник она поставила машинально, даже не задумываясь. Пока он грелся, девушка стояла у окна, обхватив кружку ладонями, и смотрела на двор. Снег за ночь подмёрз, стал ровным, почти нетронутым. Несколько следов тянулись от подъезда —  от тех самых детей, что решили с утра прокатиться на санках. Остальной мир, казалось, ещё спал. Она завтракала медленно, без книги и без радио, позволяя себе просто побыть в тишине. В такие моменты посёлок не казался ей ни тесным, ни чужим. Он был тихим, немного суровым, но честным. Саша как раз отнесла кружку к раковине, когда тишину квартиры разрезал резкий, неожиданно громкий звонок стационарного телефона. «Кто мне звонит в такое прекрасное утро?» — честно, ей не хотелось сейчас ни с кем разговаривать. Ей нужно было побыть в одиночестве некоторое время, чтобы разобраться со всеми мыслями, накопившимися за рабочую неделю. Но Саша всё-таки взяла трубку и услышала голос отца. — Доброе утро, дочурка моя, — её отец сказал это ещё хриплым ото сна голосом, но очень скучающим.  — Привет, пап. Все-таки Макс вам  рассказал, да? — она сама не заметила, как от голоса отца у нее появилась улыбка на лице. — Да… И это было, как тебе сказать… неожиданно. Мы с мамой ожидали всего, но не этого, — в его тоне не было осуждения, ведь он прекрасна знал свою дочь. Он знал, что ей постоянно нужны новые эмоции, смена обстановки. Сам, по сути, и воспитал её такой. — Соскучилась по нам хоть? — Конечно, пап…  — Тебе что-нибудь нужно? Не голодаешь там? Деньги есть?  — Все хорошо, я справляюсь. Не надо снова включать вечно контролирующего отца, пожалуйста!  — Но я же волнуюсь, Сашенька. Как я могу не думать, как там моё любимое солнышко?  Саша тяжело выдохнула.  «Вот, в первую очередь, из-за чего я уехала… — с внезапно проступающей болью в сердце подумала она, — я больше не ребёнок, а он продолжает меня контролировать! Даже тогда, когда я за несколько тысяч километров…» — Пап, я очень тебя люблю, не беспокойся. Переживай лучше о Максе, чтобы он своей девушке ребенка в таком возрасте не заделал, — она попыталась перевести тему, хотя знала, что это бесполезно. — у Макса всё хорошо. Он же мужчина, сам справится. — Ну, вот и я справлюсь! — всегда её слова о независимости и самодостаточности проходили мимо ушей Фёдора. И от этого ей было так обидно… — Всё, пап, пока. Мне нужно сходить в магазин. Люблю тебя! — нашла она тупую отмазку и положила трубку. Внутри сразу откололся кусочек чего-то, что она сама все эти годы пыталась собрать. Кусочек её жизни, снова подвергнутой его контролю и слишком сильной любви. В ней не было удивления: она знала, что этот звонок случится. Знала, что он всё разузнает, позвонит и снова спросит, тепло ли она одета, не одна ли идёт по улице, не тяжело ли ей там, зачем она вообще уехала так далеко. Всё это звучало знакомо до боли. И оттого злило ещё сильнее. Девушке было обидно не за сам звонок — а за то, что отец до сих пор не верил в её способность жить самой. Будто все её решения были временными, будто она всё ещё та девочка, которую нужно направлять, предупреждать, удерживать. Его забота не оставляла пространства. Она заполняла собой всё — мысли, выборы, расстояния. Саша опёрлась ладонями о стол и опустила голову. Ей хотелось кричать, но вместо этого внутри росло тяжёлое, вязкое чувство усталости. Она любила его — это было бесспорно и оттого особенно несправедливо. Любовь должна была греть, а не душить. Его тревога давно перестала быть защитой и стала клеткой, которую он даже не замечал. Он не слышал её, никогда по-настоящему не слышал. В каждом разговоре он знал лучше, как ей будет правильно, безопасно, спокойнее. А она годами пыталась доказать, что имеет право на собственные ошибки, на собственную жизнь без постоянного присмотра. Саша выпрямилась и подошла к окну. За стеклом всё было по-прежнему спокойно и ясно. Ничего страшного не происходило. И именно это злило сильнее всего, потому что её жизнь давно уже шла без катастроф, а он всё ещё ждал их за каждым углом. Она закрыла глаза на секунду, позволяя обиде просто быть, не оправдывая её, не прогоняя, просто принимая как часть себя — ещё одно доказательство того, что она давно выросла, даже если кто-то, тем более самая важная фигура в её жизни, в упор этого не видел. 

***

А вот у лейтенанта утро с самого начала не задалось.  Проснувшись, казалось бы, в выходной день — у него было два дня заслуженного отдыха, когда его заменял Доронин, оставаясь за старшего — он должен был хоть чуть-чуть улыбнуться мысли об отдыхе. Но осознание, что сегодня никуда не надо, омрачалось беспокойной ночью, которую он провел, еле уснув после того сна… «Сука, я взрослый мужик, а веду себя, как пацан, у которого хуй только вставать начал…» — и с этими мыслями он вспомнил, что было после того сна. Член пульсировал так, что ему было больно. Картинка, придуманная его разумом, Саши в кружевном розовом белье стояла перед глазами, словно это была недавняя реальность. Его мозг давно не устраивал ему такую забастовку в виде эротических снов, которые после пробуждения вызывали в нём безумную злость и огромный комок желания, который он давно спрятал глубоко из-за постоянных неудач в отношениях с женщинами.  Последний нормальный секс у него был года три назад. У Тихонова тогда закрутился роман с новой сотрудницей их милицейского участка. Она была изначально кокетливо настроенна к нему, и его подкупило её постоянное внимание. Но потом её перевели в другой город из-за трудностей с финансированием — ей просто нечем было платить зарплату. И ей пришлось уехать. Разрыв был не из лёгких. Женщина надеялась, что Тихонов сделает ей предложение, они поженятся, хоть и будут на расстоянии. Но он не смог. Для него расстояние обозначало конец, который ему тогда просто пришлось принять. И в итоге она возненавидела его, ведь он не верил, что их любовь победит всё.  Но вспоминать о ней ему не хотелось. Глупо это всё. Особенно, когда ему пару минут назад снилась почти обнаженная Саша, которая была так близко, но так далеко. Странная девушка, которая по непонятным причинам переехала сюда, так еще и своими словами как-то умудрилась попасть ему в самое нутро. — К чёрту это всё… — подумал он, сжав свой член через ткань белья и тут же протяжно застонав, закрыл глаза. В голове сразу же возник самый похотливый образ за последние годы: Саша на нём сверху, насаживаясь на его эрегированный член, и стонет ему в шею, сжимая его плечи. «Господи… Я старый развратный мудак…» — но он продолжил представлять. Проводя по своему органу движениями вверх-вниз, лейтенант полностью погрузился в свои фантазии. Да и настолько глубоко, что почти слышал, как Саша шепчет ему в ухо самые распущенные фразы, которые говорят только в порнофильмах.  Он четко представлял её обнаженное тело: маленькая, но круглая и упругая грудь с затвердевшими от желания сосками; тонкая талия, сделанная словно для его рук, и маленький пупок, который хотелось нежно расцеловать; длинная, нежная шея, от одного дыхания покрывающаяся мурашками; длинные ноги, обхватывающие его по бокам; и небольшой, плавный изгиб бёдер со слегка выступающими костями, за которые ему прямо сейчас хотелось схватиться и придерживать её в движении. Но вот её лицо было смутным. Из-за его стыда. Он не хотел представлять отчетливо тонкие черты и, особенно, глаза, которые в последний раз смотрели на него сквозь сонливость, усталость и неожиданное понимание. Поэтому в фантазиях Тихонова её лицо было полностью прикрыто взъерошенными, длинными и почти черными волосами, доходившими ей до самой талии. В своем сознании он трогах их, играл с прядями и целовал, соблюдая баланс между грубыми толчками, жёсткой хваткой на её пояснице и нежными поглаживаниями по голове, сопровождающимися почти по-отцовски беспокойными словами, что он рядом, что всё хорошо и что она прекрасна. И, через пару минут кончив, он уткнулся лицом в подушку.  «Какой же я кретин.» Сейчас, понимая, что ему не следовало это делать, лейтенант сгорал от ненависти к своим, казалось бы, естественным потребностям организма. Он не представлял, как сможет после такого смотреть Саше в глаза. Даже вспоминать о ней было очень больно. Но, может, он ненавидел себя не из-за стыда, а из-за уверенности, что она никогда его не захочет? Он не хотел отвечать на этот вопрос честно.

***

К обеду Саша уже почти отпустила утренний разговор. Обида осела где-то глубже, перестала царапать изнутри при каждом движении мысли и превратилась в глухую, терпимую тяжесть — такую, с которой можно жить дальше, не спотыкаясь о неё каждую минуту. Она занялась готовкой без особого вдохновения, но и без раздражения. Нарезала овощи, поставила кастрюлю, машинально следуя привычным движениям. Кухня постепенно наполнилась тёплым запахом еды, и вместе с ним пришло ощущение уюта — простого, бытового, но надёжного. Саша включила радио совсем тихо, больше для фона, чем для того, чтобы слушать. Пока всё доходило до готовности, девушка убрала со стола, вытерла крошки, расставила посуду. Эти мелкие действия неожиданно успокаивали, возвращали ощущение контроля не над чужими чувствами, а над собственным пространством. Когда она села обедать, за окном уже был тот самый ленивый дневной свет, в котором выходной казался почти правильным. Она только отставила тарелку в сторону, собираясь налить себе чаю, как в дверь постучали. Звук был отчётливым и неожиданным. Саша замерла на секунду, прислушиваясь, будто надеясь, что ей показалось, а потом медленно поднялась со стула и направилась в прихожую. «Да что всем сегодня от меня надо?» — она скорчила на секунду недовольную гримасу, а потом посмотрела в глазок. Ромка и Бяша.  Увидев их, Саша выдохнула от облегчения, и открыла дверь. — Что, пришли играть в приставку? — улыбнулась она краешками губ. — Ага, заодно тебе столько всего расскажем. Они уселись во второй комнате снятой Сашей квартиры, где она поставила свою приставку. После работы она частенько расслаблялась таким способом, а могла так же засесть за нее в перерывах от проверки работ детей.  Сейчас Рома и Бяша сидели на полу, активно соревнуясь друг с другом в виртуальный игре и кидая друг в друга колкие словечки, будто они могли повлиять на победу. Саша смеялась, наблюдая за тем, как раскрывается их детская сторона, скрытая за маской крутых пацанов и хулиганов.  Через час они втроем пошли на маленькую кухоньку: Саша хотела их покормить, а то ребята проголодались. — Ты прям как мама! — вдруг сказал Ромка, уплетая борщ за обе щеки и закусывая черным хлебом. — Ага, на, — согласно закивал Бяша, уже успев доесть всё, что было в тарелке. — Ну, спасибо, детишки. — Кстати, — начал Ромка, оставляя пустую тарелку в сторону, — я Полину на свидание сегодня позвал.   — Обязательно купи ей конфет или цветов! Будь обходительным! — строго сказала Саша, зная, что от таких мелочей может зависеть многое.  — Я че, дурак? Конечно я ей конфет куплю! Я ж теперь рыцарь её! — Ну, всё, рыцарь, ты готов, — посмеялась Саша, потрепав его по волосам, отчего Пятифан покраснел на секунду и засмущался.

***

Вечером она вышла к лесу. Не потому, что там было особенно красиво или спокойно, а потому что дальше уже было некуда — за последними домами посёлка начиналась темнота, в которой не требовалось ни слов, ни лиц. Саша закуталась в шубу сильнее и остановилась у края тропинки, где снег был утоптан редкими шагами, а дальше уходил вглубь нетронутым, тёмным. Она закурила. Первая затяжка получилась резкой, холодный воздух сразу ударил в горло, но это было даже кстати. Ей нужно было проветрить голову от всего: от голосов, от вопросов, от чужого внимания, которое за день накапливалось и начинало давить. Здесь никто ничего от неё не ждал. Лес молчал. Сигарета тлела ровно, огонёк на секунду освещал пальцы, и тут же снова всё растворялось во мраке. Саша смотрела перед собой, не всматриваясь, позволяя мыслям идти как придётся. Они не складывались ни во что цельное, просто медленно текли, терялись смыслы. С каждым выдохом становилось чуть легче. Вокруг было тихо. Это была та особенная вечерняя тишина, в которой слышно собственное дыхание и далёкий, почти неразличимый шум ветра в кронах. Она докурила одну сигарету, достала вторую, прикурила от ещё не погасшей. Время тянулось мягко, без счёта. И тогда она услышала шаги. Сначала ей показалось, что это просто хруст снега: лес иногда обманывал слух. Но звук повторился. Чужой, неровный, слишком отчётливый, чтобы быть случайным. Саша замерла, не двигаясь, даже не делая затяжку. Шаги были где-то сбоку, не близко, но и не далеко. Кто-то шёл. Она медленно опустила руку с сигаретой, огонёк погас в темноте. Лес больше не казался пустым. Тишина сжалась, стала напряжённой, будто тоже прислушивалась. Девушка стояла, затаив дыхание, и ждала, не зная, чего именно. И вдруг после громкого хруста ветки раздался голос: — Александра Федоровна? Это был Тихонов.