just can’t stop

      это так нелепо.       николас наклоняется над прилавком, костяшки его пальцев побелели от того, как крепко он держался за край, пытаясь дышать ровно. на мгновение николас думает, что на самом деле может потерять сознание. такое ощущение, что он только что пробежал марафон, вот только это хуже, намного хуже, и все из-за двух минут, проведенных с ыйджу. все дело в его бывшем, ыйджу.        они расстались довольно давно, целых два месяца назад. николас был в порядке, как он неоднократно говорил маки, потому что это не имеет большого значения, серьезно. правда, они не так долго встречались, и не похоже, чтобы ыйджу был любовью всей его жизни или что-то в этом роде. определенно нет.        их расставание было не особенно плохим, оно не случилось внезапно. были предупреждения, знаки. николас знал ыйджу лучше, чем кто-либо другой, и он был невероятно проницательным, может быть, иногда даже слишком. он сразу понял, когда ыйджу начал отстраняться от него. не физически. однако произошел бум, небольшое напряжение между ними, и николас сразу уловил это.        николас никогда не был хорош в каких-либо конфликтах, но еще хуже, что он не умел их игнорировать. тем не менее он решил выбрать легкий путь и подождать, потому что их отношения — и, честно говоря, ыйджу — были хрупкими. а потом в один обычный день ыйджу попросил его поговорить; вся неуверенность отражалась в глазах и перебирающих друг друга пальцах. он тихо выразил свои опасения, сказал, что им будет лучше остаться друзьями. будто николас не понимал, что это значит. они оба учились в университете и работали неполный рабочий день; оба заняты, оба занимались своими собственными делами.        это, конечно, неприятно. но мысль о том, что ыйджу так сильно беспокоится о них, до такой степени, что рассказал об этом николасу, что он редко делал, — у этого парня были серьезные проблемы с тем, чтобы быть честным в своих чувствах, — это заставило почувствовать, что проблемы серьезные. последнее, чего он хотел, это чтобы ыйджу причинил боль самому себе из-за этого опыта. он проглотил застрявший в горле ком и сделал то, чего, по его мнению, хотел ыйджу: он согласился.        то, что последовало за этим, было тихим "извини" и потоком слез от ыйджу, потому что николас никогда не был тем, кто плачет перед людьми. в тот день его наполнила незнакомая пустота, от которой он не мог избавиться. тем не менее это было взаимно, каким бы честным и обоюдным ни было расставание. после этого они тихо обнимали друг друга, молча и крепко, пока николас не выскользнул из комнаты до наступления рассвета и осторожно не закрыл за собой дверь, как какое-то подобие окончания их истории.        между ними не должно остаться конфликтов. они должны были быть в состоянии продолжать жить, как это было раньше. как друзья. будто николас знал как.        в первую неделю после их расставания ыйджу полностью игнорировал николаса. не было никаких сообщений, никакого ыйджу, который раньше находил его в кампусе во время перерывов, сидел рядом на ужасных парах по статистике, того ыйджу, который делил с ним и его друзьями обеды; теперь его место пустовало.        сначала николас пытался быть понимающим, честно. в конце концов, это было нелегкое решение для обоих, и он был более чем знаком с ыйджу и его сложными мыслями буквально обо всем. николас знал, что ыйджу имеет тенденцию застревать в собственной голове чаще, думать глубже, чем, вероятно, было полезно для любого функционирующего человека. обычно николас был первым, кто пытался вытянуть его обратно. но не в этот раз. впервые николас сделал шаг назад; решив, что это не его место, он не хотел переходить какие-либо границы, которые нарисовал ыйджу.        он проглотил колючий ком в горле, сморгнул все непролитые слезы и заставил себя есть, хотя у него вообще не было аппетита. николас сказал себе, что это к лучшему, это то, чего они оба хотели. если ыйджу нужно было немного времени для себя — пожалуйста; он бы дал ыйджу все.        но после этой недели полного молчания ыйджу вернулся, как будто ничего не произошло. он просто скользнул на свое место во время обеда, встретил николаса очень убедительной улыбкой и весело сказал:  — привет, нико.        николас не знал, чего он ожидал. чтобы ыйджу просто вернулся и упал в его объятия, полностью забыл об их расставании и поцеловал его прямо там, на глазах у всех своих друзей? может быть, была в нем та частичка, которая застряла в блаженном отрицании, тайно надеясь, что ыйджу внезапно передумает; что он извинится, скажет ему, что одной недели в разлуке было достаточно, чтобы понять, что он был неправ, что ему нужен николас.        конечно, ничего из этого не произошло. вместо этого ыйджу просто продолжал любезно улыбаться ему, как будто между ними вообще ничего не происходило. этого было достаточно. николас сидел там, моргая, прежде чем он уронил свой бутерброд, так и не укусив его, и убежал прочь. оглядываясь назад, он понимал, что это не самое умное решение, что это нечестно. но видеть ыйджу таким обычным было больно. он чувствовал себя невероятно глупо, думая, что ыйджу, возможно, ощущал себя хотя бы вполовину наравне с николасом. сожаление накатило на него в мгновение ока, и он уже был на полпути к столу, когда увидел это: ыйджу с ужасным раздражением на лице, которое было почти нехарактерно для него. он воскликнул:       — в чем проблема? он даже не попытается вести себя нормально?       и вау... просто вау. николас помнит, что чувствовал себя настолько злым и обманутым, что едва пар из ушей не валил. он даже не потрудился вернуться к столу, только усмехнулся и развернулся на пятках на все сто восемьдесят градусов. если бы он провел остаток дня в своей комнате, слушая дерьмовые песни о расставании, никто бы никогда не узнал об этом.        николас не идиот. он прекрасно осознавал риски, связанные с отношениями в вашей группе друзей, но, честно говоря, ему было все равно. больше не было необходимости быть осторожным, если это означало получить ыйджу во всех отношениях, которые он считал невозможными с самого начала их дружбы. он знал, что это глупо и, по общему признанию, очень эгоистично, но если бы бён ыйджу внезапно ответил взаимностью на твои чувства, кто угодно забыл бы про логику.        кроме того, он никогда не думал, что это может привести к чему-то подобному. прежде всего, он никогда не осмелился представить себе время, когда они не будут приклеены друг к другу. теперь он чувствовал себя глупо, думая, что их дружба нерушима, что она, по крайней мере, может выдержать что-то такое глупое, как расставание.        и хотя он никогда не жалел о своем признании в любви, никогда не жалел о том, что размыл границы между ними, даже если это было всего на несколько месяцев; зная, что он знает сейчас, он, возможно, дважды подумал бы о своих решениях. хуже всего то, что сейчас уже слишком поздно. он ничего не мог сделать, чтобы отменить это, никаких волшебных слов, чтобы вытащить их из этого беспорядка. нет выхода, кроме как притворяться, что все в порядке, будто именно так и должно быть. будто то, что николас и ыйджу больше не были друзьями, не ощущалось, как что-то противоестественное.        в большинстве случаев они вежливы и дружелюбны, когда это необходимо, и больше все-таки себя так вел ыйджу. все это кажется таким неискренним, ыйджу теперь словно отличается от версии, которую николас знал раньше. тому трудно привыкнуть, тяжело пытаться не сорваться на ыйджу и не врезать от ярости, а ыйджу… он, кажется, в полном порядке.        наличие общих друзей означает, что они обязательно будут сталкиваться, и, когда они это делают, ыйджу всегда здоровается с николасом самым дружелюбным образом, он всегда ведет себя по-доброму, иногда даже задает такой обыкновенный вопрос, вроде "как дела?", и у николаса звенит в ушах до конца дня.        в целом, он ведет себя так, как будто все совершенно нормально, что они оба совершенно нормальные. ыйджу притворяется; он так усердно делает вид, что их никогда не было, и николас не может понять почему. николас тоже борется; он избегает ыйджу любой ценой, потому что быть рядом с ним означает быть лишь небрежным напоминанием о том, что они друг другу больше не принадлежат.        вот почему теперь это называется простым совпадением, когда он и ыйджу оказываются одни на кухне маки. николас просто хотел выпить стакан воды, когда другой неловко прошел в комнату, чтобы взять салфетки. их взгляды встречаются, и николас думает о том, что ему вовсе не нужна вода, чтобы выжить. тишина утопает в неловкости, прежде чем ыйджу открывает рот, решив это исправить. пытается исправить непоправимое, как всегда.        — классная рубашка, — говорит ыйджу. на его лице расцветает вежливая улыбка, как будто это все, чем являются теперь их отношения — простая непринужденная вежливость.        — спасибо, — отвечает николас через стиснутые зубы.        и это все, вроде как. ыйджу кивает и поворачивается, как будто ему больно оставаться в том же месте, что и он, более пяти секунд. это почти похоже на жестокую шутку. ыйджу присутствовал в тот момент, когда николас покупал эту глупую рубашку, и тот не может не почувствовать, как теперь уже хорошо известная ярость прожигает его горячей и быстрой вспышкой. николас не знает, почему ыйджу указал именно на это, он никогда не был тем, кто целенаправленно сыплет соль на рану. но что николас знает? они изменились, и больше всего изменился ыйджу.        лишь одна вещь не изменилась: ыйджу все еще занимает каждую частичку в организме николаса. каждая мысль приобретает его краски, и хотя сейчас причины совершенно другие, это ощущается как ведро краски, сброшенное на некогда безупречную картину. тот же парень, которого он раньше обожал больше, чем кого или что-либо, теперь наполняет его яростью. бабочки в животе превратились в гигантских пчел-убийц, угрожая разорвать изнутри. ему не терпится скрутить ту же шею, которую он когда-то осыпал бесконечными поцелуями.        самое сложное — он все еще хочет делать все то, что делал раньше. все еще хочет ыйджу, даже если николас предпочел бы умереть, чем потешить самолюбие ыйджу этим фактом. его часть навсегда будет обречена болеть бёном ыйджу. может быть, это была его проблема, его проклятие. но у николаса буквально нет времени или терпения, чтобы открыть этот потаенный ящик, держа его закрытым и выплескивая свое разочарование вживую.        поэтому, когда он видит, что ыйджу пытается выскользнуть из комнаты, — и, следовательно, уйти от него — он делает самую логичную вещь: говорит.        — ты действительно не можешь даже притвориться, не так ли? — низко, даже для него. но слова заставляют ыйджу обернуться, и этого достаточно, чтобы его грудь вспыхнула от чего-то острого и знакомого. на чужом лице пустота, глаза устремляются на николаса, замешательство оседает глубоко между его бровями.        — что?       николас убеждается, что иногда это весело — проникать под кожу ыйджу; он всегда хорошо дразнил его, придумывая глупые прозвища, тыкая пальцами в мягкую кожу, цепляясь за него, даже когда ыйджу говорил ему отстать. вечная глупая уловка, чтобы привлечь его внимание, чтобы удержать. ыйджу, вероятно, об этом знал.        теперь он надеется, что его слова оставят след. николас надеется, что слова поцарапают его, вопьются в кожу, как острые когти, и оставят после себя след в виде зуда и дискомфорта.        — я просто сказал. ты мог бы хотя бы попытаться вести себя так, как будто помнишь, — он даже не знает, о чем говорит. дело больше не в рубашке, если вообще когда-либо было в ней.        тишина окутывает их как туман. в глазах, что остаются закрытыми, плавает отчаяние, как будто любой из них может перестать дышать, если они отвернутся. копчик николаса впивается в кухонную стойку.        — я помню, николас.        голос ыйджу не тихий, как иногда бывало, когда он не знал, что сказать. теперь он звучит уверенно, будто ыйджу знает, о чем говорит. николас отводит взгляд, будто его обожгли. ыйджу не может говорить правду, он даже не знает, о чем говорит.       — да, точно, — отвечает николас. он поворачивается к окну и надеется, что со стороны не видно, как он дрожит, как вулкан перед скорым извержением.        он не ждет, что ыйджу скажет что-нибудь еще, он уже знает, что тот промолчит. чужие шаги эхом раздаются в комнате и трезвонят в мозгу николаса еще долго после того, как бён уходит. ыйджу оставил его. прислонившись к стойке, он сжимает ее края до белых костяшек, его сердце колотится с бешеной скоростью, а стакан воды давно забыт.        всё становится размытым. к тому времени, когда николас снова присоединяется к остальным друзьям в гостиной, ыйджу уже уходит. фума сообщает ему об этом осторожным тоном, в то время как другие пытаются (и терпят неудачу) не выглядеть очевидными.        николас ненавидит это еще больше. то, что все вокруг него начали относиться к нему как к бомбе замедленного действия, которая может взорваться в любую секунду. они не ведут себя так рядом с ыйджу. тот не получает острых взглядов от юмы или осторожных похлопываний по спине от джо. они ведут себя нормально рядом с ним, как будто ничего не произошло, и единственная проблема во всем этом — николас. это расстраивает его еще больше. николас не проблема.        вместо того, чтобы тратить больше энергии этим вечером, он просто пожимает плечами и позволяет себе упасть на диван рядом с таки. неважно, что ыйджу ушел. может быть, он даже немного рад, что ыйджу тут нет. "с глаз долой — из сердца вон", думает он. но николас знает, что это неправда. такая поговорка никогда не сработает на ыйджу. 

***

      следующий раз, когда ему пришлось поговорить с ыйджу, произошел через пару дней в кампусе. дело не в том, что они не видят друг друга постоянно где-либо еще, просто николас сделал своей личной миссией не замечать его ради собственного благополучия. однако в тот день удача не была на его стороне.        веселый харуа вальсировал прямо в его сторону с потерянным ыйджу под рукой, и николас готовился к худшему.        — нико-чан! — звонкий голос харуа бьет по ушам.        — в чем дело? — отвечает он, небрежно скрестив руки, надеясь, что не звучит так грубо. харуа резко останавливается, взмахивая ладонью, чтобы слегка ударить николаса по руке.       — в смысле, "в чем дело"? не могу я поздороваться со своим другом без причины?       — конечно, можешь, — протянул николас. — но, к сожалению, я знаю тебя, дорогой хару-чан. так чего ты хочешь?       дело в том, что он знает харуа. на самом деле, знает его очень хорошо. достаточно хорошо, чтобы догадаться, что молчаливый и неловкий ыйджу прямо рядом с ним, которого николас очень умело игнорировал, — это не очень хороший знак.        — ты скучный, — вздыхает харуа, надув губы. затем он закатывает глаза. — хорошо, я хочу тебя кое о чем спросить. скоро день рождения кея, — начинает харуа, и николас чувствует, что его желудок уже скручивается.        — и поскольку вы двое в основном знаете его дольше всех, я надеялся, что вы сможете... поработать над чем-нибудь. вместе.        глаза харуа нервно бегают между ним и ыйджу, который все еще не произнес ни слова, и наконец останавливаются на николасе, говоря "пожалуйста, не убивай меня".       николас моргает.        — а как насчет таки?       — у таки есть своя идея, у остальных уже что-то наготове.        — у меня тоже кое-что запланировано, — легко лжет николас.        — нет, не запланировано.       да, он врет. но стоило попробовать.        — знаешь, это много значило бы для кея, — говорит харуа немного тише. и что самое худшее — николас даже не может спорить, потому что он знает наверняка: объективно, это хорошая идея. имеет смысл, что ыйджу и он должны объединиться ради подарка для кея.        он знает, что харуа попросил его сделать это для их компании. потому что он надеялся, что если они будут вынуждены работать вместе, они каким-то образом помирятся. что они перестанут быть странными и перестанут отравлять каждую групповую тусовку оставшимся напряжением, и николас действительно хочет, чтобы это было так просто.        они смотрит на ыйджу первый раз с момента, как харуа загнал его в угол. и это огромная ошибка.        их глаза встречаются, и первое появившееся у николаса желание — отвести взгляд. ыйджу смотрит на него с таким же дискомфортом, какой ощущает николас, но там есть и что-то еще. вызов. это заставляет дрожь ползти по позвоночнику. как будто ыйджу молча призывает его сдаться, ожидает, что он откажет харуа.        в нем снова вспыхивает гнев. невероятно! николас не такой уж и слабый, он может это сделать. он может быть хорошим другом.        — хорошо, — говорит он, притворяясь незаинтересованным в этой драме, когда поворачивается к харуа. — хорошо. я сделаю это.       — правда?       — да, — он пожимает плечами, решившись подарить ыйджу еще один взгляд. — я напишу тебе, чтобы мы могли решить, что хотим сделать.        харуа приподнимает брови в одобрительном жесте. о, да ладно.       — мы можем встретиться и поработать над этим... — колеблется он. николас с трудом глотает ком в горле, прежде чем выговорить: — вместе.        харуа так ярко улыбается, что николасу хочется оторвать свою крошечную голову прямо от своего крошечного тела. но он хороший друг. он хороший николас. поэтому он заставляет уголки своего рта приподняться, давя что-то вроде улыбки. харуа хлопает в ладони и счастливо благодарит его, уходя и таща ыйджу с собой.        николас собирается сделать самый глубокий вдох, который кто-либо когда-либо делал, когда ловит взгляд ыйджу, что оглянулся назад. короткий, неразборчивый взгляд, который оседает как искра в груди николаса. там та же нервозность, что и раньше, но теперь она смешана с чем-то другим, чем-то, что он не хочет называть.        что-то, что заставляет пульс николаса скакать. что-то, что заставляет все нейроны в его мозге замыкаться. к черту.        он покажет ему. он покажет ему, насколько милым и нормальным может быть.

***

      пару дней спустя николас жалеет, что не смог просто проглотить свою гордость.        они договорились встретиться у него дома, чтобы поработать над планом ко дню рождения. ыйджу предложил подготовить речь, николас взялся за презентацию. по какой-то причине ыйджу позволил себе согласиться на идею николаса. тот не хочет выглядеть подозрительно, наоборот, желает, чтобы это прошло как можно проще, но он чувствует тяжесть. его грудь крепко стягивает напряжением, чем-то вроде тревоги. или, что еще хуже... предвкушением.       его план прост: встретиться с ыйджу. говорить как можно меньше. не спорить. закончить быстро, чтобы ыйджу ушел.        легко. в теории.        есть одна критическая переменная, которую николас не учитывал: его неизлечимая болезнь в виде ыйджу. было легко что-то скрыть, если ты делал вид, что этого никогда не было, легко будет избегать ыйджу, чтобы убедить себя, что он покончил с ним. николас делал это на протяжении двух месяцев довольно успешно, он был в порядке. теперь, когда они сидят бок о бок на диване, пока экран ноутбука светится на журнальном столике перед ними, это намного сложнее.       николас может чувствовать каждый дюйм пространства, к которому они не прикасаются, и это будто слишком близко. он слышит мягкое, спокойное дыхание ыйджу; чувствует его тепло. это сводит николаса с ума, кожу покалывает от знакомой боли.        он сглатывает. ты должен. есть вещи, которые нужно доказать, и николас это сделает. он докажет, насколько нормальным мог бы быть, насколько ему спокойно находиться в одной комнате с ыйджу. поэтому он приклеивается взглядом к открытому ноутбуку, заставляя свой мозг сосредоточиться. это для кея. не ыйджу. кея.        ыйджу каким-то образом воспринял все это еще более серьезно, чем николас, уже взяв ноутбук, как будто это его собственный. обычно николас уже бы что-то сказал. вырвал его, пожаловался, устроил сцену. он должен, он хочет. но его конечности не слушаются, ыйджу слишком близко.        они почти не разговаривают. каждые несколько минут ыйджу спрашивает его мнение о чем-то, и николас бормочет что-то в ответ. это должно быть идеально, именно то, чего хотел николас. но каким-то образом тишина делает всё хуже. они так близко, что запах ыйджу застревает в носу николаса, затрудняя дыхание.        николас чувствует, как ыйджу косо поглядывает на него, и пытается не паниковать. в горле неприятно колет, ком застревает, не желая выходить наружу. и это странно, потому что в последние два месяца николас ни разу не колебался в желании достать ыйджу. в основном он специально раздражает его, с целью устранить его комфорт; он никогда не был всерьез жестоким, но убедился, что этого достаточно, чтобы оставить рану. достаточно, чтобы привлечь внимание.        но теперь он не может заставить себя сделать что-либо из этого. не может заставить себя сделать что-то, кроме как тупо смотреть вперед. ыйджу, кажется, замечает. конечно, он замечает.        колено ыйджу мягко ударяется о его собственное, и николас почти вздрагивает. прикосновение легкое, что-то, что можно легко проигнорировать. они не делают это, как раньше, больше не делают. они даже почти не разговаривают друг с другом, это прикосновение не что-то, что просто могло... случиться. может быть, ыйджу даже не заметил, что они сделали, может быть, он просто устроился поудобнее. руки николаса подсознательно хватаются за диван. если проигнорирует это, проблема исчезнет.        затем ыйджу снова смещается, с силой прижимая колено к колену николаса. может быть, ыйджу прощупывает почву, тыкает его, пытаясь привести в чувства и расшевелить. может быть, просто может быть, ыйджу бросает вызов.        николас заметно напрягается. ыйджу фыркает почти неразборчиво, но николас улавливает этот звук, чего-то ждет. ыйджу ничего не говорит, он даже не двигается. его колено так и остается прижатым к колену николаса, а сам ыйджу печатает план на ноутбуке, как будто ничего не произошло и это ничего не значит. оно и не должно значить. и все же.        что-то внутри николаса щелкает. ыйджу не имеет права поступать вот так и играть с ним.        он никогда не делал этого раньше, так почему же сейчас? николас не может позволить ему выиграть и считать себя победителем. он должен действовать. николас наклоняется вперед и заставляет свою руку приземлиться на бедро ыйджу, случайно.        на мгновение даже воздух замирает. тихое жужжание ноутбука режет слух, тусклый свет в гостиной почти ослепляет. ыйджу все еще не двигается, но рука на коврике для мыши перестает двигаться, и мышцы под пальцами николаса напрягаются. самый тихий дрожащий вдох достигает ушей николаса. шах и мат.        он победил, он в этом уверен. какой бы глупой ни была эта игра, она закончилась так же быстро, как и началась. николас знает, что теперь может убрать руку и продолжить презентацию, как ни в чем не бывало.        но под кожей зудит что-то более глубокое, чем все, что он когда-либо чувствовал, вызывая жжение и дискомфорт. николас не может избавиться от этого, он ничего не может с этим поделать, кроме...        его рука начинает медленно двигаться. спускаясь по штанам, двигая пальцами к внутренней части бедра. ыйджу вздрагивает, а испуганный звук застревает в горле.  — что...        но поскольку николас уже взял на себя обязательство, или, может быть, просто потому, что он действительно сумасшедший, он не дает ему закончить. не позволяет уйти.        — неплохо, да? — голос звучит глубже, чем он ожидал, когда николас делает вид, будто задает вопрос, связанный с презентацией. как будто не его рука буквально горит на толстой ткани спортивок.        воздух между ними настолько тонкий, что едва не начинает трещать, оставляя запах чего-то настолько знакомого, что у николаса кружится голова. теперь они еще ближе, почти сталкиваются плечами. взгляд остается приклеенным к экрану, буквы в презентации начинают плыть. он пытается взглянуть на ыйджу краем глаза, не в силах разглядеть ничего конкретного, но на самом деле это не имеет значения — он все равно может это услышать: крошечные, сбитые выдохи, как будто николас ударил его ножом.        и все же, ыйджу, черт возьми, не двигается. поэтому николас решает продолжить.        его пальцы тянутся вверх, медленно двигаясь по шву штанов. дыхание ыйджу почти прекращается, прежде чем шум вырывается из его горла, звучащий почти болезненно. николас должен немедленно отдернуть руку.        это отрезвляет, стены вокруг рушатся, а воздух вмиг становится ледяным. о чем он думал? замечательно. он не только сделал из себя полного дурака, но и потерпел неудачу в том, чтобы притвориться нормальным. николас, вероятно, сделал их ситуацию в десять раз хуже и разрушил их отношения навсегда. как он всегда и делал.        он сейчас встанет и проворчит глупое извинение, или еще лучше: возьмет зажигалку с журнального столика и просто подожжет себя.       он едва убирает руку с ноги ыйджу, как на полпути, дрожа, ее перехватывают. изящные пальцы обхватывают запястье, останавливая. хватка твердая, отчаянная, пальцы впиваются в кожу, как в спасательный круг.        — подожди, — настаивает ыйджу. его голос звучит разбито, напряженно, как будто ему потребовалась огромная сила воли, чтобы произнести одно-единственное слово.        николас поворачивает голову в его сторону. их глаза встречаются, становясь еще шире, вырисовывая образовавшуюся панику. на скулах появляется румянец, губы слегка покраснели, как будто их кусали.        ыйджу заметно паникует еще больше при прямом зрительном контакте, прерывая его быстрым, резким движением. но хватка только усиливается. рассеянно облизывая губы, ыйджу почти дрожит, нервно выдыхает:        — пожалуйста, не надо.        не надо что? не трогать его? не уходить? не останавливаться? мысли валятся на николаса одна за другой, заставляя его голову кружиться еще сильнее. он почти озвучивает их вслух, прежде чем его взгляд следует за взглядом ыйджу вниз, и пазл начинает складываться.       все почти идеально скрыто под плотной тканью спортивок, но в этом нет никаких сомнений; ыйджу возбужден, и николас перестает дышать.        стоп. ыйджу купился на это? николас щупал его бедро и шептал на ухо нелепые вещи, как неудачник.        и это значит... то и значит. что он этого хочет, он все еще хочет николаса? может быть, не так, как этого хочет сам николас, больше нет. но имеет ли это значение?        глаза возвращаются к покрасневшему лицу ыйджу, и он выглядит так, будто ему требуется много усилий, чтобы не отвернуться. проходит секунда, затем ыйджу слегка кивает, давая зеленый свет.        николас теперь понимает. ыйджу хочет его.        внезапно всё перестает иметь значение. ничто не имеет значение, когда он садится на диван, а руки возвращаются к чужим штанам. ничто не имеет значение, когда он поспешно развязывает их, тянется рукой внутрь и обхватывает член рукой. ыйджу громко выдыхает. он закрывает глаза, и каждая черта его лица выражает разочарование от проигрыша. его рука все еще на запястье николаса, и ногти впиваются в кожу, пытаясь притянуть ближе.        он медленно двигает запястьем один-два раза, прежде чем замереть у основания, оказывая нужное давление. реакция незамедлительная: ыйджу вздыхает и нетерпеливо двигает бедрами. ха.        болезнь под названием бён ыйджу не так плоха. есть и свои плюсы. они занимались этим достаточно раз, чтобы получить достаточное количество знаний для определения "как свести ыйджу с ума". и это очень даже на руку (в прямом смысле) прямо сейчас. они никогда не заходили дальше подобных вещей, но николас всегда был ненасытным, а ыйджу потакал ему, втайне будучи таким же.        сейчас ситуация не сильно отличается: ыйджу открывает глаза, а в них – похоть, практически голод и всё самое плохое. он смотрит на николаса через дымку, вжавшись спиной в диван. николас чувствует прилив энергии при виде покрасневшего ыйджу, который задыхается рядом с ним, молча умоляя.        только он больше не молчит, нетерпеливо двигаясь, и его хриплый голос прорезается сквозь пелену разума николаса:        — хватит меня дразнить.        а затем рука, сжатая вокруг его запястья, уверенно дергает на себя. николас оказывается на коленях ыйджу; ну, технически на правом бедре, запертый прямо в клетке.        резкая смена положения заставляет одной рукой сжать чужое плечо, другой — член, отчего ыйджу стонет. их лица теперь находятся в дюймах друг от друга, лбы почти соприкасаются, и теперь николас вынужден смотреть прямо на него. время замедляется, их сбивчивое дыхание смешивается. они оба просто задыхаются. сердце николаса стучит в глотке.        он не думает совсем, когда поспешно хватается за штаны ыйджу, оттягивая их, чтобы освободить член. он также не дает ыйджу ни секунды на размышления, обхватывая у основания и начиная двигать рукой. на этот раз по-настоящему.        что-то разваливается внутри ыйджу — николас видит и чувствует это. звуки становятся громче с каждым движением руки; лоб ыйджу прислоняется ко лбу николаса, его руки сжимают чужие бедра. они смотрят друг на друга, а взгляд ыйджу прожигает все внутренности.        — николь.        забавно, как все вокруг них изменилось, но почему-то осталось прежним. то, как ыйджу смотрит на него, как будто он идеален. то, как выдыхает его имя, свою собственную вариацию, как секрет, который мог хранить только ыйджу.        это идеально. но этого слишком много. вспыхивает глубокая боль, старый образ ыйджу проскальзывает сквозь внутренние трещины, и это слишком. больно смотреть на него, больно слышать, как он это говорит.        — заткнись, — бормочет николас, зарываясь в его шею, чтобы не показывать уродливое чувство, бурлящее внутри него. губами прижимаясь к мягкой коже, он кусает и облизывает ее, все еще двигая по члену. ладони ыйджу цепляются за рубашку николаса, одна рука скользит под мягкую ткань, крепко хватаясь за талию. он точно оставит синяк. ыйджу задыхается, изо рта выходят рваные стоны. он откидывает голову, полностью отдавшись чужой власти, а николас просто пропадает. ему почти больно от давления в штанах.        николас едва понимает, что происходит, но все же проезжается по чужому бедру. медленно, поначалу просто пробуя, прежде чем весь его самоконтроль летит к черту, и движения становятся быстрыми, отчаянными.       молодец, николас ван, ты объезжаешь бедро своего бывшего. чудесно.        тот, кажется, не возражает, и наоборот направляет николаса вдоль своего бедра, будто бы поощряя это. у николаса кружится голова, вместо мозгов — вата. он дрожит, его тело болит от попыток добиться оргазма ыйджу; и это каким-то образом дает обратный эффект, втягивая его в эту грязь.        он чувствует слишком много всего. николас соврал, ему никогда не будет достаточно, только не с ыйджу. рука ускоряется, отчаянно двигаясь на члене. он тонет в удовольствии, отчего грязные поцелуи на шее превращаются в сдавленные вздохи, оседающие на коже и оставляющие мокрые следы. черт возьми.        ыйджу заплатит за это. за то, что сделал его таким, за то, что заставил его отказаться от всех своих мыслей и достоинства. за то, что уничтожил его самоконтроль. за то, что разбил ему сердце и оставил его.        а потом он кусается; сильно кусает кожу на изгибе шеи ыйджу. николас надеется, что этого достаточно, чтобы синяк остался и все, включая ыйджу, видели его. николас надеется, что это больно, и эта боль останется надолго и будет прожигать того каждый раз, когда пальцы будут касаться раны или кто-то захочет про нее спросить.        ыйджу стонет громко и протяжно, откидывая голову. николас зарывается в его шею, чтобы не видеть блаженное выражение лица, которое, безусловно, прекрасно; николас не хочет смотреть, как его кадык соблазнительно дергается от удовольствия. он, блять, никогда еще не был так рад этому. большой палец давит на чувствительную головку, и это все, что нужно, чтобы ыйджу задрожал, как фарфоровая кукла, издавая отчаянный стон, пока сперма растекается по всей ладони.        николас останавливается, время — тоже. все затихает на мгновение, и единственное, что слышно, это хрипы ыйджу и его собственные неглубокие вдохи.        он не знает, как долго сидит на коленях ыйджу, пока собственный член все еще болезненно упирается в чужое бедро. рука кажется отвратительно липкой от уже высохшей спермы, и у него болит спина из-за того, как он неловко наклонился над ыйджу и уткнулся лбом в плечо. может, прошли часы или минуты, или, может быть, всего лишь секунды. затем ыйджу осторожно убирает от себя руку николаса. тот даже не двигается, едва моргая.        до момента, пока рука ыйджу не переместилась к его джинсам и не начала пытаться расстегнуть молнию. именно тогда его мозг возвращается в реальность. снова появляются цвета, звуки становятся громче, и все возвращается на круги своя. он в панике.        николас дергается назад, откидывая руки ыйджу и толкая его в грудь. дрожа, он поднимается с колен и отлетает назад, поворачиваясь спиной и стараясь разглядеть что-нибудь, ведь все вокруг размыто, как будто он только что катался на американских горках. николас ненавидит американские горки. закрываясь в себе, он складывает руки на груди, как щит, чувствуя все и сразу; но больше всего николас чувствует себя униженным, злым, может быть, даже напуганным.        — ты должен уйти, — ворчит он. николас ненавидит, как звучит его голос. слишком грубо. слишком сыро.        даже если он не видит ыйджу, вся гостиная пахнет его растерянностью и  беспокойством.        — но как насчет?... — в воздухе висит недосказанность, и он не знает, говорит ли он о дурацкой презентации или о глупом николасе.        — я позабочусь об этом. в любом случае это была ошибка, — отрезает он. николас не уверен, верит ли он в свои слова. ему нужно, чтобы ыйджу вышел из комнаты.        в ушах звенит, когда он слышит от ыйджу только молчание. николас представляет, что ыйджу хочет что-то сказать, хочет заставить николаса остаться. николас почти хочет, чтобы он это сделал. это было бы легко, слишком легко. но не сейчас.        — я сказал уходи, — выплевывает он с еще большей силой. и у него получается. на диване слышится шорох, за которым следуют осторожные шаги, а затем ыйджу оказывается у двери. николас смотрит на ковер, затаив дыхание. проходит еще одна секунда, и ыйджу уходит, оставляя его. одного.        николас не двигается. стоит с сжатыми руками, пока пальцы впиваются в собственную кожу. он чувствует себя дураком. позорным, идиотским дураком.        всё его время, потраченное на игнорирование их расставания, кажется потраченным впустую. оно просто выброшено в мусор. может быть, формирование всей боли в резкие слова и выплескивание гнева никогда не было тем, что поможет. высказав всё ыйджу, он не почувствовал облегчения. боль едва притупилась, оставаясь позади. николаса это ни к чему не привело, кроме как в эту ситуацию: беспорядок, липкая рука, тесные штаны и разбитое вдребезги сердце.        с ним что-то действительно не так. этого никогда не должно было случиться. он должен был доказать, что может вести себя нормально рядом с ыйджу, но вместо этого он потерпел неудачу самым унизительным образом, который только можно себе представить.        он так ненавидит это, ненавидит ыйджу, ненавидит, что вообще не может ни капли ненавидеть его на самом деле.        тогда приходит осознание — это все вина николаса, а не ыйджу. никто не виноват, что николас никогда не сможет оставить все так, как есть, что он всегда хочет большего, чем мог бы иметь, больше, чем ему разрешено. эта ненасытная потребность требовать и давить на окружающих каждый раз все портит.        после самого холодного душа в его жизни и самых долгих, по ощущениям, часов, он каким-то образом оказался в постели, все еще беспокойный и расстроенный. он не может продолжать это делать, ему нужно, чтобы это прекратилось. нужно оставить ыйджу в покое, чтобы они оба могли двигаться дальше.        тогда он и решает это. больше никаких передразниваний. больше никаких физических манипуляций вроде щекоток и щипков. больше никаких приставаний. он будет держать дистанцию. может быть, тогда, наконец, он сможет начать исцеляться.   

***

      шли дни, даже недели, и ыйджу не сказал николасу ни слова. ему удается игнорировать его почти полностью, и какое-то время это почти помогает. во время обеда или после занятий, когда они все вместе, он обращает все внимание на еду или друзей. даже улыбается, пока пустота плавает в его взгляде, но это не имеет значение. он держит рот на замке, прикусывает язык, даже когда ыйджу смотрит на него на секунду дольше.        он правда смотрит. слишком часто для комфорта николаса. его взгляд всегда задерживается дольше положенного, он горит и будто бы спрашивает. как будто пытается разобраться во всем этом, в николасе. это сводит того с ума, заставляет чувствовать себя более сумасшедшим, чем обычно. но каким-то чудом он привыкает.       остальные всё замечают. конечно, они замечают, даже ыйджу. невозможно оставаться слепым, когда громкие бесконечные оскорбления николаса и его убийственные взгляды исчезли. и все знают, николас никогда не хранил молчание.        каждый раз, когда харуа, в частности, бросает на него один из этих разочарованных взглядов, его грызет вина, и это переносит его обратно на диван, на колени ыйджу, заставляя кожу гореть, пока отвратительное чувство застревает в горле.        но это также эффективно напоминает николасу, почему он это делает, почему он должен. это единственный способ. в конце концов, они поймут.        проблема в том, что не получается избегать чего-то. оно найдет тебя, независимо от того, как сильно ты пытаешься скрыться, насколько скрытно себя ведешь. оно всегда возвращается. и в какой-то момент это бьет в тысячу раз сильнее. так что на самом деле николас должен был это предвидеть.        не надо было соглашаться на встречу с ними — юмой, харуа, маки и, конечно, ыйджу. в свою защиту, он никогда за всю жизнь не подумал бы, что ыйджу согласится пойти в клуб. это просто не в его стиле. не то чтобы ыйджу никогда не выходил на улицу, но это было редко и почти всегда по особому случаю. потому что ыйджу всегда был ответственным, более беспокойным, поэтому редко позволял себе веселиться.        и теперь он здесь, посреди танцпола, танцует с не менее восторженным маки, его руки рассекают воздух и бедра двигаются так, как николасу совсем не нравится. он выглядит слишком хорошо в своих выстиранных джинсах на низкой посадке, рубашка подчеркивает узкую талию.       басы тяжело бьют по ушам николаса, пока он наблюдает, как ыйджу скользит по полу, отчего начинается головокружение. этот ыйджу — тот, кого он редко видит; беззаботный, безудержный ыйджу.       во рту становится сухо, когда ыйджу и маки продолжают танцевать, близко, но не касаясь. николас чувствует, как что-то болезненное сворачивается глубоко внутри него, что-то опасное.        он прислоняться к барной стойке, пока харуа и юма делают бог знает что бог знает где. николас просто хотел выпить — может быть, пропустить третий стакан — и в итоге приклеился к бару, задаваясь вопросом, что произойдет, если он швырнет свой стакан в лицо маки.        это смешно. он не имеет права ревновать, он не должен ничего чувствовать прямо сейчас. не должен хотеть ыйджу. должен игнорировать его и двигаться дальше, тоже веселиться, понемножку включаться в жизнь, как он обычно делает. вместо этого он чувствует себя отвратительным уродом, который, кажется, не может держать себя в штанах и прятать эмоции куда подальше. все это настолько клишировано, что николас ждет, когда земля проглотит его целиком.        и все же он не может оторвать глаз, даже если попытается.        внезапно ыйджу поворачивается, как будто каким-то образом услышал его внутренний диалог о страданиях. и смотрит прямо на него.        даже издалека острый и безжалостный взгляд ыйджу находит его, и николас выдыхает так, будто его ударили в грудь. мир вокруг них, кажется, меняется и разворачивается на сто восемьдесят градусов, стойкий музыкальный бас и резкие огни размываются, пока он не начинает ощущать только тяжесть взгляда ыйджу на себе.        ыйджу продолжает двигаться, продолжает качать бедрами туда-сюда слишком уверенно, только вот его глаза не отрываются от николаса. может, это и глупо, но николас не может не увериться: он знает. ыйджу откидывает голову назад; его ресницы дрожат, а зубы захватывают нижнюю губу. пульс николаса учащается, тепло ползет по его шее. его ладони мокрые от того, как сильно николас сжимает барную стойку, пока пальцы не начинают болеть.        он хочет отвести взгляд, так сильно хочет оторвать глаза от ыйджу. но он этого не делает, он не может. он хочет пересечь танцпол и схватить, прижать к стене, стереть это всезнающее выражение с его лица губами. он почти это делает.        когда маки возвращается обратно в его поле зрения и смотрит прямо на николаса, тот почти готов прыгнуть. маки, милый и добрый маки, чье лицо светится, когда он замечает друга и машет рукой, чтобы тот присоединился к ним. николас хочет рассмеяться. да, точно, он на самом деле худший человек на свете. решая, что ему нужно свалить, прежде чем он сделает что-то невероятно глупое, николас пробирается сквозь толпу, скрываясь в туалете. он не успевает зайти далеко, прежде чем чья-то рука хватает его сзади и тащит по коридору.        это ыйджу. конечно, это ыйджу.        он выглядит откровенно яростным со своим покрасневшим лицом, в то время как грудь вздымается, вероятно, из-за этих сумасшедших чертовых танцев. волосы прилипают к потному лбу, а рубашка, кажется, облепляет его плотнее, чем раньше. настроение николаса становится еще хуже.        — в чем твоя проблема? — цедит сквозь зубы ыйджу, как будто каждое слово физически больно произносить.        — моя проблема? — шипит николас. — это ты пошел за мной.        челюсть ыйджу сжимается. он выглядит более чем раздраженным, его глаза едва не сверлят дыры в николасе.        — ты неделями со мной не разговаривал.        николас хочет рассмеяться прямо в лицо ыйджу. потому что, на самом деле, это просто несправедливо. он опускает взгляд в пол, и на лице растягивается насмешливая улыбка.        — да? ну, мы были не в том положении, чтобы болтать, если ты забыл.        — это другое, и ты это знаешь. с того дня, как мы…       — ничего не было, — мгновенно прерывает его николас, поднимая голову. это больше похоже на рычание, чем на быстро сказанное предложение, которым он будто защищается.        ыйджу не двигается, он даже едва моргает.        — не делай этого, — он приближается, пока николас не ударяется спиной о стену. отлично. — хватит вести себя так, будто ты меня ненавидишь, когда мы оба знаем, как сильно ты этого хотел.        — думаешь, я этого хотел?       — я знаю, что да.       слишком сюрреалистично. этот ыйджу, стоящий слишком близко к нему, совершенно другой. ыйджу, которого он знал, никогда не делал этого, он никогда бы не оказался в такой ситуации, тем более с николасом. он был из тех, кто молча терпел, ждал, пока боль не ослабнет. если его что-то беспокоило, то это почти всегда было незаметно, николасу приходилось всё вытаскивать из него. ыйджу никогда не пытался привлечь к себе внимание. он не молчал, но и не носился вокруг, танцуя на столах и указывая пальцами на людей. обычно.        немного забавно, что после всего этого времени, спустя все эти месяцы, когда николас так отчаянно пытался добиться от ыйджу реакции с помощью каждого брошенного слова, его сломало именно молчание и попытка сбежать. это так странно, неправильно. и все же сердце николаса так сильно бьется в груди, что оно может просто прорвать кожу.        — ты не знаешь, о чем говоришь, — шепчет николас.       ыйджу не двигается, держит его прижатым к стене не своими прикосновениями, а взглядом. взглядом настолько пронзительным, что тот задевает каждое нервное окончание в теле николаса. ему жарко, и на секунду он думает, что перестает дышать. тем не менее он все еще смотрит на ыйджу в ответ. потому что он может задохнуться, если не сделает этого.        — ты игнорировал меня все это время, даже почти не смотрел на меня. а теперь... — ыйджу подходит, и он так близко, что николас почти чувствует невысказанные слова на своей коже.        — вот как? разыграл этот цирк ради моего внимания? — фыркает он. это звучит почти убедительно. даже дерзко. как фраза от старого доброго николаса, а не того, кто едва держится на плаву.        — может быть, я просто хочу, чтобы ты признал это, — глаза ыйджу падают на его губы. — что ты этого хочешь.        рука ыйджу зависает между ними, дрожа, как будто он борется с желанием прикоснуться. теперь его голос меняет тон, становясь менее агрессивным и более неуверенным.        — ты… ты всегда смотришь на меня, — продолжает ыйджу более мягко. — будто ненавидишь меня, но, с другой стороны, будто бы часть тебя все еще хочет меня. слишком много всего за раз, чтобы у тебя все было в порядке.        эти слова бьют николаса в районе желудка, где скопился нервный ком. потому что он прав. до боли прав. он хочет ыйджу так, как не должен. так, что обжигает изнутри.        он хочет.        он хочет сделать что-то ненормальное — закричать, заплакать, засмеяться, схватить ыйджу и просто сдаться. но все, что он может делать — это смотреть и задыхаться, когда взгляд ыйджу задерживается на его губах.        воздух между ними одновременно кажется густым и слишком тонким, хрупким. николас может сказать, что что-то снова изменилось; он чувствует это, и безрассудство пробирается вверх по его горлу, прежде чем он может это остановить.        — может, я и правда, — едва шепчет он, — ненавижу тебя.        глаза ыйджу находят его собственные — широко раскрытые и бегающие то ли от разочарования, то ли от желания.        на мгновение они застывают. дыхание ыйджу отражается на его губах, их тела прижаты так тесно, что николас не может сказать, где чьё, будто они теперь одно целое. стены сужаются и все затихает.        затем что-то мелькает на лице ыйджу. его губы дергаются.        — докажи это.        николас не знает, кто тянется первым, не знает, находят ли его руки рубашку ыйджу первее, чем кулак ыйджу сжимает его волосы. все, что николас знает, это то, что он цепляется и жмется, а ыйджу тянет, и они снова почти дерутся. на этот раз не словами. это хуже. грязнее, жестче. реальней.       теперь это сталкивающиеся зубы и языки. они двигаются друг против друга с такой напористостью, что голова николаса начинает кружиться. он цепляется за рубашку ыйджу, как будто земля может расколоться под ним, если он отпустит его.        они никогда раньше так не целовались. николас любил целовать ыйджу медленно, любил не торопиться, чтобы он мог запомнить ощущение мягких губ, скользящих по его собственным. ыйджу целовал его в ответ так же нежно, как если бы николас, или, может быть, сам ыйджу каким-то образом сломался бы, если бы он был чуть грубее. иногда поцелуи были отчаянными; но никогда не так, никогда это не превращалось в соперничество.        теперь это похоже на прорвавшуюся плотину. все их подавленное негодование, все, что осталось невысказанным и нетронутым, накатывает с огромной силой, убивая всю их сдержанность. николас не может насытиться.        ыйджу дергает его за волосы, заставляя прервать поцелуй задыхающимся стоном. губы моментально оказываются на шее николаса, и зубы скользят по его коже, оставляя поцелуи повсюду. голова николаса упирается в стену, когда его глаза закатываются чуть ли не до самого затылка, и краем сознания он думает, что это возмездие. хотя это больше похоже на пытку.        он оттаскивает ыйджу от себя, дергая его за рубашку. задыхаясь, растрепанный ыйджу теперь стоит на расстоянии от него. он моргает, слегка растерянно глядя на николаса, и тот замечает, что ыйджу вот-вот начнет паниковать. прежде чем он сможет это сделать, или, что еще хуже, сказать что-нибудь формальное и отстраниться в типичной манере бёна ыйджу, николас снова хватает его за рубашку, утаскивает в туалет и толкает в пустую кабинку.        набатом в голове бьется: "это плохая идея", вероятно, одна из худших идей, что у него когда-либо были, а их было довольно много. он действительно эксперт по плохим идеям. но николас не может заставить себя думать, не с ыйджу, который позволяет прижать себя к двери кабинки так покорно, и что-то беспокойное шевелится внутри николаса.        обычно ыйджу был бы первым, кто вытащил их обоих оттуда, никогда в здравом уме не позволяя им оказаться в отвратительной тесной кабинке клуба. не говоря уже о том, чтобы схватить николаса за затылок и утянуть его обратно в беспорядочный поцелуй или вылизать его рот, как самый изголодавшийся. как и николас сам, ыйджу даже не пьян, он знает это точно, ведь наблюдал за ыйджу всю ночь. и все же он зашел так далеко, что действует против своей собственной морали.        может быть, во всем виноват постоянный мыслительный процесс, или, может быть, это хныканье ыйджу, которые он жадно глотает, как свои собственные всхлипы, что заставляют его упасть на колени на липкую, грязную плитку.        — господи, — разбито вздыхает ыйджу. — ты сумасшедший.        николас не удосуживается посмотреть вверх, уже неуклюже ища молнию. несмотря на свои слова, ыйджу помогает ему, расстегивая ширинку, выпуская стоящий член. николас рассеянно юркает языком по губам, хватая его за основание. он скучал по этому.        — уверен, тебе это нравится.        он еще раз смотрит на ыйджу, который судорожно втягивает воздух, прежде чем взять член в рот. ыйджу ругается, его руки снова путаются в волосах николаса. тот медленно обводит головку кончиком языка, проявляя всю возможную выдержку. это вырывает изо рта ыйджу протяжный стон, и николас не может не улыбнуться, насколько вообще возможно сделать с занятым ртом.        внезапно ыйджу снова тянет его за волосы. держит достаточно крепко и заставляет николаса взять глубже, отчего тот задыхается в прямом смысле. его мозг перестает функционировать на пару мгновений. он должен злиться: ыйджу нашел тот рычаг, которого не должно существовать в принципе. странно, что он никогда не задумывался о том, что ему может понравится грубость, ведь он ни разу не позволял вытворять такое с собой. николасу бы об этом подумать, но достаточно тяжело вести мыслительный процесс с ощутимым весом во рту. ыйджу усмехается, показывая эмоции даже своими светящимися глазами.        — а я думаю, что тебе понравится это.        мозг николаса возвращается в рабочее состояние. он начинает двигать головой, наполовину из-за злобы и в основном из-за раздражения. его зубы случайно задевают член пару раз, и это заставляет ноги ыйджу задрожать, а руки — крепче сжать волосы, так что это того стоит. николас может забыться в настоящем, и он немного, на самом деле, всё же теряется в реальности, позволяя своему разуму опустеть.        ыйджу задыхается и скулит. николас приоткрывает глаза достаточно, чтобы посмотреть на него. ыйджу жмурится так, что кажется, будто ему больно, и рукой он прикрывает лицо в попытке спрятаться. красивый. николас чувствует, как пульсирует в штанах. он отстраняется с громким хлюпом, и ыйджу издает разочарованный гортанный звук, медленно открывая один глаз, чтобы взглянуть вниз.  николас растягивает губы в улыбке, начиная двигать ладонью по чужому члену. он даже не пытается делать это медленно, сразу же устанавливая быстрый темп. ыйджу почти кричит, он на самом деле издает громкий звук, прежде чем накрыть рот рукой, вспоминая, где они. честно говоря, николас сам как-то забыл.        — я должен был заставить тебя замолчать таким способом намного раньше, — хрипит николас.       по телу николаса проходит дрожь, его снова дергают за волосы. голова кружится, но он не сдастся так легко. николас перестает двигать рукой, и ыйджу чуть не падает от внезапной паузы.        — блять.        ухмылка николаса становится еще шире, когда он наблюдает, как ыйджу дрожит, кусая губу, а чужие глаза становятся стеклянными. он выглядит замученным, и николас в некотором смысле гордится. он сделал это.        — николас. нико. николь. пожалуйста.       ыйджу начинает лепетать почти бессвязно, но желудок николаса скручивается на последнем прозвище. вот оно, снова. то же ужасное чувство, которое настигло его, когда николас был на диване с ыйджу, и то же самое слово выскользнуло из его уст. то же ласковое прозвище, которое он слышал тысячу раз.        на этот раз все по-другому; что-то в николасе, именно более темная, более глубокая часть его, уже принимает поражение. больше нет никакой нужды прятаться, он уже здесь, на коленях. сдался.        николас снова обхватывает ладонью член, беря головку в рот. он ускоряет движения, а ыйджу ломается. через некоторое время николас понимает, что тот близок, знает, что ему снова скажут отстраниться, но николас делает иначе. он вытаскивает язык и оставляет на нем только кончик члена, глядя вверх своими невинными, как кажется, глазами.         ыйджу снова ругается, на этот раз прерывисто вылетает "дерьмо" и "черт возьми, николь", а затем он кончает на язык николаса. часть спермы попадает в его рот, но большая часть стекает вниз к его подбородку, и николас чувствует себя немного отвратительно и даже испытывает стыд. он думает один раз, два раза, прежде чем решить послать все к чертям и проглотить оставшуюся во рту сперму.        голова николаса не работает из-за тяжелого дыхания ыйджу, когда он сгибается и опирается на дверь. дрожащая рука убирает потные пряди со лба, дыхание николаса застревает в глотке. он снова встречает широко распахнутые глаза ыйджу, и они смотрят друг на друга, кажется, вечность, прежде чем его поднимают на ноги и толкают к двери.        точно. николас понимает, что он еще даже не кончил. это почти смешно, потому что он настолько возбужден, что может упасть в обморок. ыйджу, кажется, понимает это. николас видит решительность в его глазах, когда тот раздвигает чужие колени, чтобы впихнуть свое собственное между ними. николас не может дышать.       — дай мне сделать это, — шепчет он. не уходи снова.        николас больше не может сопротивляться, он настолько подавлен и безумен, что прижимается к бедру ыйджу — это кажется ему маленьким подвигом. его руки обхватывают чужие плечи и он теряется в мучительном удовольствии. ужасно, но не проходит и минуты, как он оказывается на грани. он снова утыкается лицом в шею ыйджу и думает, что это именно то, в чем он отказывал себе в прошлый раз. как глупо.       ыйджу берет его лицо в ладони и притягивает к себе для поцелуя, отчаянно и голодно, с ноткой нежности, которая должна бы напугать николаса. вместо страха, это заставляет его расслабиться и кончить, а в его голове бесконечно крутится имя ыйджу.        он не знает, сколько времени проходит, но кажется, что они дышат в рот друг другу уже несколько часов, чтобы перевести дух. когда реальность возвращается, она быстро наносит удар. они только что сделали все это в грязном клубном туалете.        и почему-то это даже не самая абсурдная часть всего этого. даже не то, что они пересекли черту, которую сам николас протянул между ними довольно заметно. он так отчаянно пытался предотвратить то, что только что произошло.       это то, о чем волновался николас, и теперь сложившаяся ситуация заставляет его качать головой и смеяться. то, как ыйджу все еще цепляется за него, положив голову ему на плечо, несмотря ни на что. и как позже они просто выходят из туалета, как ни в чем не бывало, идут домой, не попрощавшись. дело в том, что николас знает — ничего еще не кончено. это повторится. он никогда не удержит чертову дистанцию. 

***

      это происходит снова и снова, и еще пару раз. это не прекращается. николас должен был знать, что если он проиграет, как только он сдастся, назад пути не будет. но он не может не думать, что это тоже что-то значит. что бы это ни было раньше, какими бы они ни были, — смесь какого-то безумия, бессмысленные стычки и последовавшее за этим притворство — николас не хотел этого. он никогда не хотел ничего из этого. чего он действительно хотел, так это чтобы все вернулось на круги своя.        когда не было никаких сомнений в том, что ыйджу чувствовал к нему, когда николас мог прочитать все по лицу ыйджу. неприкрытая тоска перевилась в тихое обожание. николас всегда так старался занять особое место в жизни и сердце ыйджу. решительно обходил все возможные препятствия, пока ыйджу, наконец, не принял милосердие и добровольно не занял свое особое место в николасе, которое ждало его с первой из встречи. когда он целовал его, обнимал, держал рядом, не задумываясь; он просто делал это. ыйджу позволял всему происходить, не оставаясь в долгу.        когда он просто позволял николасу быть своим другом.        в глубине души николас знал, что это будет не так просто. он всегда хотел слишком многого, ожидал большего, чем ему могли отдать. никто никогда не заставлял его чувствовать себя так, как ыйджу. он никогда не восхищался настолько открыто, никогда не разочаровывался настолько быстро, никогда не любил настолько глубоко, а также никогда не обижался ни на кого и вполовину так сильно, как на ыйджу. когда ыйджу оставил его, это было больнее, чем он мог бы выдержать. что-то противное и горькое настигло его, облегчив те минуты, когда гнев поглощал с головой и появлялось желание причинить ыйджу боль.        через некоторое время гнев подчинился тихой боли, открытой ране. он не хотел избегать ыйджу и своих чувств, не хотел драться или бросаться бесполезными оскорблениями, не хотел делать вид, будто его не опустошило. это ничего не исправило и не заполнило внутреннюю пустоту, которую ыйджу оставил, и это определенно не заставило ыйджу передумать о своем решении.        но это привело его сюда. заставило оставаться достаточно близко друг к другу. они больше не спорят, да и вообще мало говорят. это превратилось в приятную рутину. они оказываются в одном и том же месте в одно и то же время, их взгляды пересекаются, прикосновения становятся смелее, а затем они сдаются. каждый раз, как по часам. они никогда не признают это, они не говорят об этом, даже не планируют, на самом деле. это просто случается, по умолчанию. и так даже лучше, потому что таким образом николас может быть рядом с солнцем, не боясь сгореть.       в течение следующих двух недель их встречи происходят чаще, чем николас может сосчитать, так часто, что труднее заметить, когда этого не происходит. николас стал слишком расслабленным. и в действительности он должен ненавидеть то, как быстро ыйджу может заставить его забыть все, в чем он пытался убедить себя в течение нескольких месяцев, как быстро ыйджу может заставить его бросить все, включая свое самоуважение. или, может быть, у него никогда не было ничего из этого с самого начала.        ыйджу стоит только взглянуть на него, и николас точно знает, где они окажутся. это не займет много времени: они снова будут друг на друге, целуясь, как изголодавшиеся. прижимая друг друга к стене в коридоре, снова в каком-то туалете, а иногда даже в своих собственных кроватях. ыйджу целует его, как будто каждая клетка в его теле кричит не делать этого, кричит, будто он ненавидит николаса, но позволяет этому случиться. позволяет исследовать свой рот, тянуть за волосы, пока у него не слезятся глаза. николас отвечает с такой же силой, кусаясь, впиваясь пальцами в его талию, пока ыйджу не шипит, и его шипение граничит между болью и облегчением.        их окружают только жар и беспорядок, ведь теперь они такие грубые, какими раньше не были. растворяясь, раздевая друг друга безумными, небрежными движениями. руки блуждают повсюду, дергают, царапают, исследуют каждый дюйм кожи во всех позах. и это не имеет значения, ничто из этого больше не имеет значения.        и все же одна вещь, которую они никогда не делают, это пересекают черту: они не идут до конца. не после всего, не сейчас. николас думает, что это даже особо не важно. что бы они ни делали, чем бы это ни было, дело совсем не в них или в их истории. по сути это потребность и упрямство, что они все еще хотят друг друга, отказываясь отпустить до конца.        даже если для ыйджу это желание может быть ближе к удобству, чем к чему-либо еще. место, где они сейчас находятся, знакомо николасу. это хорошее место с возможным средством для снятия стресса. так что николас думает, что все в порядке, даже лучше, чем могло быть.        они оба что-то из этого получают: ыйджу может выпустить пар, не слишком зацикливаясь на происходящем, а николас… николас все еще получает его. если это единственный возможный способ, ему этого достаточно. должно быть достаточно.        он повторяет это себе слишком часто. когда ыйджу задыхается между поцелуями, он отстраняется, чтобы перевести дух, и николас смотрит — его грудь сжимается, зрачки расширяются, губы вытягиваются — и все теперь в порядке. когда ыйджу слишком крепко держит его, когда он переходит черту, николас почти теряет сознание от ощущения, что ыйджу так близко, и это нормально. когда ыйджу приходит в себя, он вытирает пот и поправляет одежду, откашливается, прежде чем привести себя в порядок, и отстраняется от николаса; когда они расстаются без лишних слов, это нормально.        он повторяет эти слова в своей голове, пока они больше не звучат как его собственные, пока это не кажется почти правдой. этого достаточно, потому что так и должно быть, потому что если бы это было не так, это означало бы, что николас должен был признать одно — он потерял ыйджу навсегда.        этого достаточно. по крайней мере, пока что. 

***

      где-то в беспорядке всего этого николас почти забывает о том, с чего это началось — день рождения кея. до него не доходило до момента, пока он уже не сидел на самом празднике, раскинувшись на диване между фумой и маки, а остальные медленно заполняли пространство вокруг них в сопровождении харуа.        еще одно неожиданное преимущество их с ыйджу странных отношений: ребята перестали допрашивать их. перестали искать напряжение, которое они отказывались признавать, перестали быть осторожными рядом с николасом. они вроде как приняли молчание за своеобразный мир.        если бы они только знали.        особенно харуа, который дергает кея за руку рядом с собой, ухмыляясь николасу, как будто знает их секрет, который ему, вообще-то, не сообщили. его губы растягиваются в улыбке, глаза полны ожидания, и... блять. презентация.        та, которую он и ыйджу начали вместе. та, которую они так и не закончили, по крайней мере, не вместе. николас отдаленно помнит, что сказал, что будет работать над этим, в тот ужасный день. но на самом деле он отослал презентацию обратно ыйджу, может быть, из-за злобы или просто из-за негласного осознания того, что делать это самостоятельно было бы слишком.        он забыл об этом и не ожидал, что ыйджу действительно закончит презентацию за них двоих. но ыйджу справился, судя по тому, как он робко подключает флешку к ноутбуку кея и нажимает на кнопку воспроизведения, и презентация загорается на огромном проекторе. у николаса скручивается желудок.        первые несколько слайдов пролистываются, наполненные в основном фотографиями кея, с разными глупыми текстами и рисунками, пока ыйджу щебечет что-то по ходу показа. николас на самом деле не обращает на это особого внимания, его внимание сосредоточено на ыйджу, как тот тихо нажимает на мышку и спокойно переключает слайды; николас наблюдает за тем, как дергается его кадык, и как слегка дрожат пальцы на ноутбуке. а затем ыйджу выпрямляется, устремляя на него свой взгляд. николас моргает, отворачиваясь обратно к презентации, задыхаясь.        еще одна фотография кея, на этот раз он стоит в компании ыйджу и таки. николас помнит, как делалась эта фотография. тогда они ужинали вчетвером, собравшись в том же ресторане, в котором они были на своей первой совместной прогулке пять лет назад. эта фотография не такая уж старая, ей всего шесть месяцев. таки был тем, кто захотел запечатлеть момент, сидя рядом с улыбающимся кеем. они оба изобразили пальцами "пис", щеками прижимаясь друг к друг. на другой стороне стола ыйджу и николас наклоняются друг к другу так близко, как будто они пытаются слиться вместе, глупо улыбаясь в камеру.        это всего лишь фотография, но она трогает николаса. воспоминания о том дне затапливают его, заставляя думать о том, как ыйджу цеплялся за него весь день, смеясь над глупыми шутками и едва отпуская его от себя. николаса захватывает тревога: тогда они все еще были вместе. они оба были счастливы.        звон остается в ушах николаса, когда слайд меняется, как будто этой фотографии вообще не было. только теперь он не смотрит на ыйджу, он не может. николас ничего не может сделать, кроме как сидеть, застыв и глядя, как фотографии продолжают меняться, друзья — смеяться и болтать, совершенно не обращая внимания на затихшего друга. и внезапно он приходит в себя.       николас все еще сидит там, не двигаясь, пока собственные воспоминания начинают казаться слишком призрачными.        остальная часть вечеринки проходит аналогичным образом, проскальзывая мимо николаса, как будто он застрял в отдельном измерении, двигаясь на автопилоте. смех, отскакивающий от стен, звон вдалеке, рука на его плече, кто-то — может быть, фума — спрашивает, все ли с ним в порядке, встречая ответный кивок. он почти ничего не запоминает. николас застыл где-то между фотографией и воспоминанием о том дне. в нем засело необъяснимое чувство, будто он что-то потерял.        когда вечеринка, наконец, заканчивается, он обнаруживает, что идет рядом с ыйджу, который молча тащит его по коридору в общежитии. ыйджу, взглянув на него, хмурится, но ничего не говорит. в конце концов, для них это уже не редкость. тишина и взгляды, немое понимание того, чем закончится эта ночь.        ыйджу позволяет николасу войти в комнату первым, и тот проскальзывает внутрь, даже не глядя на бёна. тот закрывает за собой дверь, а затем, не задумываясь, николас прижимается к нему, зажимая парня у стены, и в тот миг потребность с отчаянием обрушиваются на него.        николас чувствует, как ыйджу колеблется всего секунду, прежде чем полностью отключается, и их губы соприкасаются. как всегда, как и последние две недели, руки ыйджу обвивают его шею, а ладони николаса ложатся на слишком узкую талию. они целуются, как будто это все, что им доступно в этом мире, все, что имеет значение. может быть, так и есть.        николас ведет губами по челюсти ыйджу, спускается на горло и зубами цепляет покрасневшую мягкую кожу. вздох вырывается из чужого рта. пальцы на ткани рубашки бена сжимаются сильнее, прижимая к стене. бедра почти инстинктивно и бездумно толкаются в бедра ыйджу, гонясь за удовольствием. николас лбом падает на его плечо, когда первая искра удовольствия проходит через тело.        этого недостаточно. этого никогда не бывает достаточно. николас всегда хочет большего.        николас тащит их в спальню, не давая ни одному из них передышки, и толкает ыйджу на кровать. тот издает удивленный писк, но николас не может позволить ему вставить и слова, возвышаясь над телом, чтобы сесть сверху. его руки повсюду, губы прижимаются к каждому участку кожи, до которого он может дотянуться. ыйджу извивается под ним, наружу вырываются хрипы, но он не отталкивает николаса. вместо этого он обнимает его крепче, прижимая, стараясь поспевать.       у николаса кружится голова. они делали это много раз, больше, чем можно сосчитать, и все же этот — другой. как те моменты, когда свисаешь со скалы, ожидая, пока что-то или кто-то придет на помощь, поможет встать на ноги или, наконец, толкнет вниз. николас сейчас прямо там, висит, ждет, когда ыйджу передумает, решит, что он больше не хочет его, даже не таким образом. падение кажется неизбежным.        но он нужен николасу, и необходимо, чтобы николас был ему нужен тоже. николас никогда не умел отпускать людей, он всегда был настойчивым, редко сдавался, когда следовал за целью. даже сейчас, когда каждая клетка в его мозгу кричит, чтобы он остановился, ведь это не закончится хорошо, никогда не заканчивалось, николас не может заставить себя слушать. потому что он такой: держится слишком долго, берет до тех пор, пока не останется ничего.        так что он понимает, что если все уже разваливается на части, если сам николас уже разваливается, то еще раз не навредит. еще один раз.        он дергает ыйджу за рубашку. тот приподнимается, садится и стягивает с себя ненужную ткань. губы николаса прижимаются к его ключице, двигаются вниз по груди, и язык тянется по покрасневшей коже, прежде чем обвести сосок. движения становятся резкими, безумными, вызванные нуждой. нуждой в ыйджу. нуждой в каждом звуке, каждом содрогании. потому что так легче притворяться. верить, что ыйджу нуждается в нем так же сильно.       он хочет приблизиться, влезть ему под кожу, хочет освободить место для себя там, внутри. ему нужно доказать, что он все еще важен, что его достаточно для ыйджу, что он может быть важен. важен даже не для ыйджу, а для себя самого.        так что прежде чем запустится мыслительный процесс, он двигается. отстраняется от ыйджу всего на секунду, справляясь с трясущимися руками. делает вдох и шарит в поиске смазки, которую, как он знает, ыйджу хранит в прикроватной тумбе, и покрывает ею пальцы. выходит неуклюже, даже отчаянно, когда его рука скользит ниже. николас чувствует, как дергается его тело, но он не останавливается, просто не смеет.        палец входит внутрь. процесс растяжки отдается притупленной болью. может быть, такую боль перенести гораздо легче всего остального.        — нико... — его голос дрожит, гранича между паникой и неверием.        николас просто качает головой, решив закончить начатое. он растягивает себя, добавляя один палец за другим. позиция очень неловкая, ведь он все еще находится сверху, но теперь наполовину лежа для устойчивости. ыйджу руками держит николаса за талию, как будто пытается удержать его.        николас лучше знает, что делает. он знает, потому что чувствует, как твердый член ыйджу упирается в его бедро; как напоминание о том, что ыйджу все еще хочет его, даже если не так, как ему нужно. ыйджу не говорит ни слова, пока николас не начинает дрожащими пальцами снимать с обоих штаны и белье. он тянется вниз, к чужому члену, и покрывает его смазкой.        — николас, подожди, — тихо ругается ыйджу. его голос дрожит. — ты не должен.        он пытается вставить слово, но николас просто наклоняется вперед, прерывая его речь.        — всё нормально. мне всё равно, — отвечает николас, когда опускается назад, задыхаясь. потому что так должно быть.       ыйджу хлопает ресницами, задыхаясь, и пальцы впиваются в талию николаса, как будто он не уверен, что еще может сделать.       — пожалуйста. просто... пожалуйста.        ыйджу сдается и с дрожащим выдохом снова ругается, когда позволяет опуститься на свой член. николас задыхается, закрывая глаза, когда он болезненно медленно двигается вниз и все его тело начинает дрожать. это больно, конечно, это больно, он знал, что так будет.       николас полностью опускается на член. такое ощущение, что его разделяет надвое, хоть ыйджу явно не такой большой. боль ползет по его пояснице, застревает в горле, и николас вдруг уже не уверен, что это физическая боль.        даже сейчас, даже когда кажется, что этого слишком много, почему-то ему недостаточно. он начинает двигаться, отталкиваясь коленями от постели, положив руки на чужую грудь, начиная набирать нужный темп. ыйджу издает всевозможные звуки, до синяков хватаясь за талию николаса.        николас никогда не думал, что это произойдет вот так. он не рассчитывал, что его первый раз с ыйджу будет в кровати, усыпанной лепестками роз или с расставленными ароматическими свечами на тумбе, но явно не ожидал, что именно это будет самый идеальный момент в его жизни. он подумал, что мог бы рассчитывать получить свой идеальный момент. это может быть больно, может быть неловко и неуклюже, но это не имело бы значения. не для него, потому что рядом ыйджу, и этого было бы достаточно. он хочет иметь возможность существовать в такой уязвимый момент с человеком, которого любит больше всего на свете, и чтобы этот человек любил бы его так же сильно.        николас теперь думает, что это глупо. он всегда был настолько глуп, думая, что они когда-нибудь смогут, что ыйджу когда-нибудь захочет остаться рядом с ним.        из-за стольких мыслей его ритм меняется, и он начинает двигаться слишком быстро, загоняя член слишком глубоко и резко. николас издает вскрик и падает вперед, хватаясь за плечи юноши. ыйджу сжимает его талию с болезненным стоном, когда николас сжимается вокруг него.        — и-извини, — заикается николас, хотя он не уверен, за что именно извиняется.        — эй, — ыйджу поднимает руку, чтобы убрать челку с его лица за уши, прежде чем теплая ладонь ложится на щеку. — все в порядке, — произносит он мягко.        впервые с тех пор, как они оказались в общежитии, николас открывает глаза и заставляет себя посмотреть на парня под ним.        ыйджу выглядит так, будто не дышал должным образом в течение многих лет. стеклянные глаза обращены на него, и на мгновение николас задается вопросом: "заплачет ли он?". ыйджу весь в поту, его волосы раскиданы по подушке, а челка прикрывает лоб. сказать, что его лицо покраснело, было бы преуменьшением, ведь он весь невероятно красный. николас смотрит на него и поражается, думая, что он никогда не выглядел так красиво.        дыхание перехватывает от теплого взгляда ыйджу. в его глазах так много заботы, которая угрожает прожечь кожу, буквально срывая ее с николаса, и, как ни странно, это заставляет его впервые почувствовать себя по-настоящему уязвимым. ыйджу смотрит на него с таким обожанием в глазах, с такой любовью... нет, стоп. ыйджу больше его не любит.        по ощущениям, внезапно его сбивает поездом. это неправильно. ничего из этого. он не должен быть здесь, не должен навязывать ыйджу что-то, чего он явно больше не хочет, он не хочет николаса так же, как николас хочет его.        он слабо чувствует, как большой палец ыйджу слишком нежно ведет по линии челюсти. николас хочет остаться здесь, хочет навсегда отпечатать тепло ыйджу на своей коже, хочет сохранить это ощущение навсегда, но он не может. это не тот выбор, который он способен сделать, и не тот выбор, который примет его сердце.        боль в груди такая сильная, что она может разорвать его на части. он не в силах сдержаться.        николас даже не понимает, что плачет, пока слезы не размывают его зрение и все тело не начинает дрожать, а ыйджу чертыхается, на лице возникают паника и беспокойство.       — стой, черт. тебе больно? — спрашивает он разбито, трогая николаса за талию, плечи, будто будучи не уверенным, где и как его держать.       николас хочет ответить, что все в порядке, что он в порядке. но это не так. раздается еще один всхлип. николас больше не может прятать свой плач, короткие всхлипы вырываются из него один за другим без остановки. ыйджу замирает, его лицо выражает ужас, хотя николас едва ли может видеть его сквозь пелену слез.        — николас. блять, николь. что?.. — ыйджу паникует, а николас рыдает громче.        — почему... почему сейчас?        он прижимает свое лицо к голой груди ыйджу, сгибаясь так, будто может спрятаться внутри него. ыйджу ничего не говорит, просто тяжело дышит, неуверенно держа его за плечи.        — почему я стал хорош для этого именно сейчас? тогда… ты не хотел меня. ты ушел. а теперь... теперь ты... — он не может закончить предложение. — почему сейчас?       тишина, которая следует за этим, звучит в голове николаса слишком громко, будто он может в ней утонуть. николас представляет, как ыйджу, наконец, отстраняется без слов, оставляя николаса снова, и какая-то его часть думает, что он этого заслуживает.        внезапно его мягко отодвигают, и он вздрагивает, когда ыйджу осторожно выходит из него, заставляя николаса тихо ругнуться, пока всё тело дрожит от боли. это почти смешно. рука возвращается к его щеке, ложась настолько осторожно, что николас глотает еще один вой. лицо ыйджу находится слишком близко, но николас не может заставить себя закрыть глаза.        — я… мне так жаль. я... — голос ыйджу дрожит и внезапно ломается, звуча как один из всхлипов николаса. — ты всегда был достаточно хорош. я всегда... я всегда хотел... я просто… я не знал, как... — ыйджу снова отстраняется, как будто не знает, какую мысль хочет донести, но его руки все еще лежат на щеках николаса, осторожно поглаживая кожу. что-то внутри николаса ломается из-за этих двух противоречивых действий. — я думал, что тебе лучше без меня, я не хотел причинять тебе боль. я думал, что так будет лучше.        между ними повисает тишина, влажное дыхание ыйджу оседает на его ресницах, и такое откровение заставляет николаса разлепить глаза, чтобы неуверенно взглянуть на ыйджу, который выглядит абсолютно разбитым.        — боже, николь. мне так жаль.        николас хочет исчезнуть. он хочет сказать ыйджу, чтобы тот перестал извиняться, ведь это не он жалко давится слезами перед ним, это не он полностью испортил их отношения, усложняя все до невозможности.        но слова ыйджу начинают собираться в цельные предложения, образуя законченную мысль в его мозгу. дело не в том, что у ыйджу не было причин остаться, а в смелости. отстраненность никогда не означала безразличие, а их тяга друг к другу, которая последовала за этим, никогда не была сознательной жестокостью. ыйджу не оставил его, потому что потерял к нему чувства. он оставил его из-за собственной вины, из-за страха потерять николаса, и этот страх в конце концов поглотил ыйджу.        осознание должно было дать николасу облегчение, он должен чувствовать себя легче, наконец-то зная правду. но становится только хуже. всего этого можно было легко избежать, просто поговорив или дав друг другу время. ыйджу никогда не был прост, а николас никогда бы не хотел, чтобы он был таким.        его тело будто бы окончательно сдается в бою, который николас никогда бы не смог выиграть, и он утыкается лбом в плечо ыйджу, ощущая тяжесть всего, что давило на него неделями, даже месяцами. усталость оседает глубоко в костях.        николас выдыхает, издавая странный звук, что-то между смехом и всхлипом.        — ты чертов идиот, — бормочет он.        — знаю, — ыйджу практически не двигается, укладывая руку на его затылок. его голос звучит слишком разбито. — я знаю, николь.        — ты идиот, — говорит он снова, на этот раз тише, пальцами сжимая ткань чужой рубашки. — и ты мне очень нравишься. почему ты так мне нравишься? это несправедливо.        в любое другое время он бы был осторожен, говоря о своих чувствах. хотя будто бы ыйджу не в курсе его чувств. он говорил это раньше и хочет сказать снова. появляется крохотное чувство, как крупица пыли, оседающая в его сердце, хрупкая надежда на то, что, возможно, он сможет сказать это снова в ближайшее время.        ыйджу притягивает николаса ближе. тот касается кончиком носа шеи бёна, вдыхая его запах и полностью в него окунаясь, успокаивая свое сердце.       ыйджу издает дрожащий вздох.        — тогда продолжай любить меня. на этот раз я никуда не уйду.        каким-то образом это лучшее и худшее, что мог сказать ыйджу. хрупкое обещание, в которое николас не обязан верить. но он все еще знает ыйджу лучше, чем что-либо еще; знает, что абсолютная, грубая честность в его голосе не является результатом того, что ыйджу пытается заставить николаса поверить, а скорее клянется, будто если произнести такие слова вслух, то их нельзя будет нарушить.        все это происходит внезапно. ыйджу никогда не хотел, чтобы что-то из этого произошло подобным образом. он никогда не менялся, никогда не становился другим человеком, он был просто... потерян. по-своему это сильно отличалось от николаса. ыйджу никогда не менялся, поэтому его чувства к нему тоже не могли стать другими. они просто переполнили его: николас то близко, то далеко, потому он просто согласился потеряться в этом безумии. ыйджу никогда не хотел потерять николаса, но думал, что уже потерял.        продолжай любить меня. три слова накрывают николаса, как одеяло, отдавая свое тепло, которое он потерял и так жаждал вернуть обратно, пропуская под свою кожу. он хочет сказать ыйджу, что не уверен, что когда-нибудь сможет перестать чувствовать это, но где-то на краю сознания нечто подсказывает ему: ыйджу уже знает.        ыйджу чувствует то же самое, он всегда чувствовал.        оно может быть не идеально, может быть очень, очень далеко от того, что хотелось бы иметь. может все еще болеть, как свежая рана, за которой нужно ухаживать. возможно, это нельзя до конца исправить. но это ведь они. и николас прекратил бороться, он больше не позволит ыйджу ускользнуть, не сейчас, не тогда, когда ыйджу, наконец, решил остаться.        сейчас этого достаточно. они вдвоем полностью рассыпались на части, не оставив ничего, кроме честности, выложенной с ними на этой кровати. их дыхание синхронизируется, руки ыйджу обхватывают николаса не просто для теплых объятий, а в качестве немой клятвы, что с ними все будет в порядке. они разберутся в этом, они всегда это делают. по-своему запутанным, беспорядочным способом. николас позволяет себе поверить: этого достаточно.