i.
12 декабря 2025 г., 21:31
студент магистратуры когнитивной нейробиологии джи чанмин принадлежал к той особой породе молодых исследователей, чье влечение к естественным наукам начиналось не с анализа перспектив академической карьеры и даже не с родительского «это надежно», а с того детского наивного восторга перед любой формой живого, который, по мере взросления, редко сохраняется в чистом виде, но в его случае сумел не только удержаться, но и преобразоваться в осмысленное направление. в детстве это чувство проявлялось у него в рассеянном, почти бесцельном внимании ко всему подряд: к ветвям деревьев, которые он мог подолгу разглядывать, пытаясь понять, почему они растут именно так, а не иначе, к насекомым, к воде, к тому странному ощущению, которое у большинства людей со временем растворяется в бытовых заботах и школьных обязанностях. у чанмина не исчезло, а лишь постепенно утратило наивность, сохранив при этом исходную интенсивность. со временем, разумеется, восторг пришлось дисциплинировать, поскольку возраст и академическая среда требуют, чтобы любопытство носило бейджик, имело тему исследования и методологию.
вечера парня, как это часто бывает у людей, у которых учеба постепенно перестает быть просто учебой и начинает напоминать форму жизни, распадались на два устойчивых режима: с одной стороны – шумные, перегретые аудитории с не всегда работающей вентиляцией, где он, как старший по курсу и по негласному статусу, терпеливо помогал бакалаврам разбираться с лабораторными, объясняя одни и те же вещи разными словами, пока в чьих-то глазах наконец не возникало то самое выражение понимания, ради которого, собственно, все это и имело смысл. с другой стороны – библиотека, растянутая во времени до позднего вечера, где за соседними столами слышался только скрип карандашей по бумаге и стук клавиш ноутбуков, и где само присутствие других людей, так же погруженных в свои тексты, графики и сомнения, создавало ощущение коллективного, негромкого усилия, в котором каждый был один, но никто не чувствовал себя по-настоящему изолированным.
иногда он возвращался в общежитие уже совсем поздно с неизменной чашкой дешевого кофе из автомата, и этот объективно лишенный всякой гастрономической ценности напиток и едва ли пригодный для добровольного употребления, парадоксальным образом становился для него символом маленькой победы: еще один день не развалился, еще одна задача была доведена до конца, и этого, по крайней мере на сегодня, оказывалось достаточно.
и все же в этой монотонной жизни не находилось места скуке, поскольку сама наука даже в своих самых рутинных, технических и, на первый взгляд, лишенных всякого драматизма проявлениях, удерживала его в постоянном интеллектуальном тонусе, подбрасывая то внезапную ошибку в расчетах, которая заставляла с нуля пересматривать исходные посылки и тихо сомневаться в собственной внимательности, то затяжной спор на кафедре о допустимости тех или иных методологических приемов, где за внешне сухими формулировками скрывались вполне человеческие амбиции и мировоззренческие расхождения, то вдруг всплывшую статью из зарубежного журнала, которая, прочитанная среди ночи и сначала воспринятая как очередной академический шум, неожиданно оказывалась способной перевернуть само представление о предмете исследования.
чанмин принадлежал к той категории молодых людей, которых трудно не заметить и еще труднее однозначно охарактеризовать: в нем сочетались строгость и мягкость, сосредоточенность исследователя и неожиданная легкость в простых человеческих проявлениях. его смех, звучавший нечасто, производил эффект непропорциональный своей скромной громкости: он размыкал напряжение, делал атмосферу аудитории чуть теплее, и собеседники, сами того не замечая, начинали улыбаться ему в ответ. джи чанмин обладал той самой чертой, которую в быту именуют очаровательностью. люди на кафедре находили в нем надежного коллегу, однокурсницы – удивительно внимательного слушателя, даже преподаватели порой позволяли себе замечание о том, что «этот молодой человек умеет быть обаятельным», хотя формально речь шла всего лишь о том, что он сдает курсовые работы в срок и оформляет их с образцовой аккуратностью. сам чанмин воспринимал все эти оценки с присущей ему аналитичностью: он видел в своей привлекательности не дар характера, а результат своеобразного «экспериментального дизайна», составленного обстоятельствами – ведь в среде, где царит методичность, любое проявление искренности выглядит как отклонение, и именно это отклонение и называют очарованием.
отсюда с логической неизбежностью вытекала и его главная, слегка трагикомическая установка, которую он, впрочем, редко формулировал вслух: чанмин был искренне убежден, что влюбиться ему, по всей видимости, не суждено, и не потому, что в нем отсутствует чувствительность, способность к нежности или элементарная эмпатия, а потому, что его ум, приученный годами обучения и исследований раскладывать любое явление на переменные, факторы и условия воспроизводимости, всякий зарождающийся порыв немедленно подвергнет беспощадной классификации и проверке на внутреннюю согласованность. чанмину представлялось, что любовь в его случае неизбежно деградирует до набора графиков, таблиц и ссылок на авторитетные источники, что любое чувство будет обязано пройти верификацию, а сердце, вместо того чтобы действовать спонтанно и неловко, окажется вынужденным подчиняться логике дискуссионного семинара с обязательными вопросами, возражениями и сносками в конце. и потому он довольно рано принял мысль о том, что профессиональная деформация, аккуратно выстроенная и в целом полезная для научной карьеры, навсегда обезоружила его перед тем, что другие люди привыкли называть страстью. но как это часто бывает с утверждениями слишком категоричными, в них слышалась скрытая надежда, и чем отчетливее чанмин формулировал невозможность для себя «поддаться чувствам», тем явственнее для наблюдателя со стороны становилось, что это отрицание является не столько стеной, призванной окончательно отсечь любое вторжение, сколько аккуратно надетой маской рациональности, за которой прячется сдержанное ожидание, но тем не менее живое и вполне готовое прорваться наружу при первом же удобном, пусть даже случайном, стечении обстоятельств.
в тот день кафедра собралась в своем привычном формате: длинный стол, за которым студенты-магистранты и ассистенты инстинктивно занимали места ближе к углам, оставляя центр для старших преподавателей, стеклянные кружки с чаем, блокноты, где делались записи вовсе не потому, что информация могла быть утеряна, а скорее потому, что сам акт письма придавал происходящему дисциплинированность. воздух в аудитории был ощутимо густ от предвкушения, поскольку ходили осторожные слухи о том, что заведующий кафедрой, человек обычно сдержанный, экономный на громкие формулировки и не склонный к эффектным заявлениям, собирается объявить о чем-то, что выходит за пределы привычных семинаров, внутренних обсуждений и перераспределения учебной нагрузки, и потому само ожидание постепенно начинало вытеснять сонливость даже у самых уставших присутствующих. и действительно, после нескольких вежливых прелюдий о графике лабораторных часов и формальных вопросов, которые все выслушивали с вежливым кивком, он наконец произнес:
— коллеги, у нас появилась перспектива, которой редко удостаивается университетская кафедра нашего профиля. яерез десять месяцев состоится межвузовский семинар, организованный комитетом по борьбе с лженаукой. нам предоставлена возможность заявить свой проект, и если работа будет принята, кафедра сможет выступить с докладом в общем собрании, — слова «борьба с лженаукой» прозвучали как особый акцент, ибо в академической среде они означали не только высокий уровень доверия, но и определенный престиж – принадлежность к кругу тех, кто призван охранять чистоту дисциплины от соблазнов легких псевдообъяснений.
история с кафедральным собранием плавно перетекла в новую для чанмина реальность, где перед ним открылась перспектива поучаствовать в проекте, чья цель состояла в том, чтобы строго, методично и, разумеется, с опорой на данные опровергнуть одну из тех теорий, что так любят бытовые умы – теорий о магическом мышлении, о том, что счастливые носки или ретроградный меркурий могут предопределить исход игры не хуже тренировки и тактики. формально поставленная задача выглядела легкой и даже слегка несерьезной, словно нарочно созданной для того, чтобы магистранты могли без лишнего напряжения продемонстрировать владение базовыми исследовательскими навыками: им поручалось сформировать небольшие группы испытуемых, зафиксировать их поведенческие привычки, аккуратно задокументировать наличие или отсутствие так называемых «удачливых ритуалов» и затем сопоставить показатели результативности, делая вид, что исход эксперимента заранее не кажется очевидным.
но чанмин воспринял все происходящее с таким трудно скрываемым воодушевлением, которое обычно выдают не жесты и слова, а детская ясность мотивации, потому что ему нравилась сама мысль о том, что его имя появится в списке соавторов проекта, что в отчетах комитета оно будет стоять рядом с фамилиями старших коллег, уже обладающих академическим весом и репутацией, и что через десять месяцев он окажется не в роли пассивного слушателя, а в статусе полноценного участника семинара, организованного столь престижной и символически значимой структурой, как комитет по борьбе с лженаукой.
ему досталась спортивная аудитория – футболисты, бегуны, волейболисты, словом, все те, кто, как выяснилось почти сразу, отличался системой ритуалов куда более настойчивой и изобретательной, чем у заядлых суеверных студентов-гуманитариев, потому что одни неизменно входили на площадку исключительно с левой ноги, другие перед каждой игрой, не делая исключений, слушали одну и ту же песню, третьи завязывали шнурки по строго определенной схеме, и весь этот пестрый набор привычек и микрообрядов требовалось аккуратно (и без насмешок) превратить в материал для анализа.
и хотя старшие преподаватели пообещали разослать методологию позднее – упакованный набор анкет, инструкции по фиксации данных и подробные указания по статистической обработке, призванные снять с магистрантов необходимость лишних размышлений, чанмин ждать не стал и уже в тот же вечер отправился в спорткомплекс. сначала он задержался на баскетбольной тренировке, наблюдая за тем, как игроки повторяют одни и те же движения, затем заглянул на беговую дорожку, где индивидуальные привычки проявлялись еще отчетливее, а позже оказался на матче по американскому футболу, и там, сидя на верхних рядах трибун, в относительной отстраненности от происходящего, делал для себя заметки, которые едва ли когда-нибудь попадут в официальный отчет.
весь этот месяц растянутый и вязкий, почти незаметный для тех, кто жил по расписанию семинаров, дедлайнов и привычных жалоб на усталость, для чанмина неожиданно сложился в цепочку маршрутов, не утвержденных ни кафедрой, ни учебным планом, но оттого особенно навязчивых: каждый вечер он выходил из корпуса, где лампы продолжали светить так, словно по инерции верили в присутствие студентов, и шел к спортивным площадкам, к этим шумным, телесным, чрезмерным пространствам. он заглядывал в баскетбольный зал и долго смотрел, как мяч с глухим звуком ударяется о паркет, подчиняясь строгой геометрии площадки и в то же время каждый раз слегка отклоняясь от идеальной траектории, напоминая, что даже в самых выверенных системах есть место случайности. он останавливался у беговой дорожки и слушал, как одинаковые шаги множатся, наслаиваются друг на друга, превращаются в ритм, который уже невозможно разобрать по отдельным людям, и остается только коллективное дыхание, общее напряжение и вера в то, что если продолжать двигаться, то что-то обязательно изменится.
но чаще всего (и это его самого начинало настораживать) дорога, словно не советуясь с его собственными объяснениями, вела его к полю американского футбола, туда, где тяжелый стук шлемов, крики и столкновения создавали ощущение мира, в котором все предельно ясно: есть удар, есть сопротивление, есть попытка удержаться на ногах, и есть чувство, что для этих молодых людей в громоздкой экипировке на кону стоит не просто исход игры, а что-то куда более трудноформулируемое – их юность, их право на избыточность, на риск, на повторение одного и того же действия с упорством, которое выглядит иррациональным.
он говорил себе, что делает это ради полноты картины, что нельзя ограничиваться одним видом спорта, что настоящий интерес исследователя рождается из сравнения и разнообразия, и потому столь упорно варьировал свои маршруты, но если быть до конца честным, чаще всего он все же садился на трибуны именно там, где собиралась команда футболистов, и каждый раз находил в себе оправдание для этой «случайности»: то у них самые яркие ритуалы, то данные будут полезнее для отчета, то расписание тренировок совпало с его собственным, и тем не менее, как это часто бывает с людьми, которые слишком хорошо умеют объяснять себе собственные поступки, реальная траектория его передвижений с завидным упрямством сходилась в одной точке – на трибунах футбольного стадиона. и только где-то под этим аккуратным слоем аргументов жила та самая логика, которую он предпочитал не артикулировать даже перед самим собой, потому что стоило дать ей имя, и она переставала быть безобидной. чанмин чувствовал, что его возвращения на стадион были продиктованы ожиданием, слишком конкретным, чтобы называться научным интересом, и слишком неопределенным, чтобы признать его личным мотивом. ожиданием присутствия, возможности снова увидеть среди игроков одного-единственного человека, чье появление каждый раз словно оправдывало весь этот маршрут, всю цепочку самообмана, всю тщательно выстроенную теорию о «полноте картины», которая на самом деле лишь прикрывала простую и потому особенно неловкую надежду.
чанмин ясно отдавал себе отчет, что ли джуен принадлежит к редкому, но легко узнаваемому типу людей, чье присутствие в любом пространстве немедленно перестраивает его конфигурацию: взгляды смещаются, разговоры становятся чуть громче или, наоборот, внезапно обрываются, внимание собирается вокруг него, и даже те, кто заранее, еще по дороге на тренировку, пообещал себе держать дистанцию и не поддаваться этому эффекту, через несколько минут с удивлением обнаруживают, что следят за его перемещениями, улавливают интонации, запоминают его реплики и, что особенно раздражало чанмина, реагируют на смех, возникающий легко и без усилий. и дело было вовсе не в демонстративности или намеренной игре на публику, напротив, джуен, казалось, вообще не ставил перед собой задачу нравиться, просто его способ существования, свободный в жестах, не зажатый в словах, лишенный той осторожности, с которой большинство людей проверяют каждое движение на предмет уместности, сам по себе создавал вокруг него поле притяжения, против которого рациональные барьеры оказывались на удивление хрупкими.
и когда чанмин думал об этом, он легко мог представить, кто бы влюбился в такого человека: девушки, для которых важна легкость, парни, для которых важна сила, однокурсники, которым нужно восхищение, и даже преподаватели, уставшие от серости аудитории – все они, каждый на свой лад, могли попасть под влияние этой энергии, и в этом не было ничего странного, потому что ли джуен был создан для того, чтобы нравиться, и нравился он так же естественно, как светится лампа, когда ее включаешь. чанмин не питал иллюзий, и знал, что он и джуен принадлежат к разным мирам: их траектории детства, среды, привычек и ценностей были выстроены в столь различных системах координат, что сам факт их пересечения в университете выглядел скорее статистической случайностью, чем закономерностью. один рос в атмосфере громкой соревновательности и публичного признания, где самооценка подкрепляется аплодисментами и командным одобрением, другой – в тишине библиотек и упорядоченности расписаний, где ценность измеряется количеством доведенных до конца проектов и точностью аргументации. для джуена центр тяжести всегда находился вовне — в необходимости быть замеченным, услышанным, признанным здесь и сейчас, в живом отклике окружающих, который задает ритм и направление. для чанмина же он упорно смещался внутрь, в умение выстроить непротиворечивое рассуждение, удержать его в голове и довести до результата. и именно это техническое различие, лишенное романтики, но оттого особенно непреодолимое, делало их близость одновременно возможной в пространстве и крайне сомнительной по существу.
именно поэтому у чанмина, и он это знал без самодовольства, но и без сомнений, отсутствовали те самые когнитивные искажения, которые заставляют людей безоговорочно и зачастую с облегчением влюбляться в харизматичных фигур. он не приравнивал уверенность к компетентности, не считал громкость аргумента доказательством его правоты и не путал лидерскую позицию – временную, контекстную, зависимую от среды, с подлинной личной ценностью человека. его мышление, сформированное одновременно и средой, и долгой привычкой к утомительному анализу, не позволяло ему очаровываться. оно автоматически вскрывало конструкцию, показывало швы, указывало на механизмы воздействия, и там, где другие видели притяжение, он чаще замечал приманку, встроенную в социальную динамику. и потому, когда разговор заходил о том, «кто бы мог влюбиться в ли джуена из футбольного клуба», чанмин не испытывал ни раздражения, ни ревности, потому что был уверен, что тысячи людей без труда найдут для этого собственные, вполне убедительные причины, но столь же уверенно знал, что сам к этому множеству не относится, поскольку его интерес, если он вообще существовал, лежал в совсем иной плоскости.
тем более что в его собственных, достаточно строго выстроенных представлениях о чувствах всегда присутствовала фоновая гипотеза, что любовь, в том виде, в каком о ней принято говорить, является не столько высшей наградой, благословением или кульминацией правильно прожитой жизни, сколько удобным и социально одобренным способом залатать ту самую внутреннюю дефектность, которую каждый человек носит с собой: нехватку уверенности, страх остаться в одиночестве, потребность в постоянном подтверждении собственной значимости. и в этом смысле у него действительно не было той «дыры», которую требовалось бы срочно закрыть чужой харизмой, не было запроса на яркую фигуру рядом, способную своим присутствием оправдать его существование или придать ему дополнительный социальный вес. напротив, чанмин почти гордился своей способностью обходиться без подобных подпорок, выстраивать устойчивость изнутри и считать это не ограничением, а не самым заметным достижением, но принципиально важным для его собственного ощущения целостности.
чанмин слишком хорошо знал, что любой вывод, основанный исключительно на внешнем наблюдении, неизбежно несет в себе риск методологической ошибки, подмены понимания удобной интерпретацией, и все же, вопреки этой очевидности, он с неприятной регулярностью ловил себя на том, что поддается именно этому искушению: он фиксировал поведение, мгновенно встраивал его в привычную аналитическую схему, достраивал мотивации, формулировал предположения, которые выглядели стройными, логичными и потому особенно убедительными, хотя где-то в глубине он ясно чувствовал, что имеет дело не с знанием, а лишь с аккуратно очерченной тенью. ирония ситуации заключалась в том, что он, человек, который не раз и не два с почти педагогической строгостью указывал другим на опасность поспешных обобщений и самоуверенных суждений, теперь сам переоценивал собственную способность к беспристрастному пониманию.
он понимал, что всякий раз, когда он судил о джуене по обрывочным впечатлениям – по движениям на поле, по интонациям голоса, по той слишком заметной, почти навязчиво читаемой харизме, он совершал ровно ту методологическую ошибку, против которой его так настойчиво учили предостерегать еще на первом курсе, когда слово «контекст» впервые перестает быть абстракцией и становится рабочим инструментом, а именно – подменял целостную картину набором отдельных сигналов и убеждал себя, что этого вполне достаточно для вывода.
в один из тех совершенно обыденных дней, которые заранее не обещают ни резких поворотов, ни даже минимальных сбоев в университетской рутине, чанмин направлялся к кафедре, держа в голове сугубо прикладную задачу – уточнить у секретаря, не готов ли, наконец, список испытуемых, который должен был лечь в основу его части исследования и без которого вся дальнейшая логика работы начинала раздражающе пробуксовывать. именно в такие лишенные ожиданий и внутренней готовности к неожиданному, и происходят детали, которые потом с трудом укладываются в любую методологию предсказаний: дверь кафедры открылась, и из нее, словно только что завершивший деловой разговор и не испытывающий ни малейшего смущения по поводу своего присутствия здесь, вышел ли джуен – студент юридического факультета, человек, у которого, если следовать логике университетских маршрутов и распределения ролей, не было ни одной очевидной причины появляться в этих стенах. он вышел с той легкой походкой, что отличает людей, чувствующих себя одинаково уверенно и на футбольном поле, и в коридоре чужого факультета. увидев чанмина, он слегка, настолько слегка, что можно было бы решить, будто это всего лишь игра света, улыбнулся и продолжил идти по коридору, оставив после себя неясное ощущение события. пытаясь восстановить привычную последовательность, чанмин вошел в кабинет и обратился к женщине-секретарю с вежливостью:
— извините, список испытуемых спортсменов уже готов? – и женщина, взяв паузу, покачала головой: «еще не окончательно, будет завтра».
вечером они с кевином шли обратно к общежитию по хорошо знакомой дорожке, той самой, что тянулась вдоль футбольного поля и потому всегда сопровождалась фоном из ударов мяча, выкриков и равномерного шума тренировки, и говорили о пустяках: о расписании, которое снова составили неудобно и словно назло здравому смыслу, о мелочах, обреченных быть забытыми уже на следующий день. когда внимание уже полностью растворилось в будничности, в ткань происходящего снова вмешалась фигура, вдруг отделившаяся из группы игроков. ли джуен, почти не сбавляя темпа, добежав до края поля, поздоровался – не с ними обоими, не нейтрально и не на всякий случай, а исключительно с кевином, с непринужденной, какая бывает только у людей, давно знакомых друг с другом и потому не нуждающихся ни в представлениях, ни даже в уточняющем взгляде.
кевин улыбнулся и ответил по-английски, перебросившись с джуеном несколькими короткими фразами, тем самым тоном, который в стенах кампуса давно стал привычным маркером неформального знакомства. но для чанмина эта сцена оказалась неожиданной и по-своему неприятной: у него не было ни малейшего представления о том, что они знакомы, и эта внезапно обнажившаяся близость, проявившаяся всего в двух-трех словах, производила странное впечатление, будто он сам оказался избыточным элементом в кадре. позднее, уже лежа в своей комнате и глядя в потолок, чанмин снова и снова возвращался мыслями к этому короткому эпизоду у поля, хотя прекрасно понимал, что в этом нет ни практического смысла, ни пользы: это был случайный разговор, мимолетная встреча, не требующая ни продолжения, ни интерпретации, и тем не менее мысль упрямо возвращалась, потому что именно такие мелкие, на первый взгляд незначительные детали почему-то запоминаются крепче, чем по-настоящему важные события. раздражение от неожиданного факта знакомства кевина и джуена, легкое, почти стыдное чувство исключенности, неприятное осознание собственной «прозрачности» – все это складывалось в набор реакций, которые он без труда узнал бы в чужом поведении, но которые теперь приходилось фиксировать в самом себе.
и все же, как бы он ни убеждал себя в том, что произошедшее не имеет значения, что это всего лишь случайность, что никакая методология не даст права придавать частному эпизоду избыточный вес, чанмин не мог отрицать: иногда, оставшись один, он испытывал почти детское желание расплакаться от обиды на пустяки, от чувства собственной лишенности, от неуловимой несправедливости, которая не поддается формальному описанию, и в эти мгновения он ощущал, что вся его рационализация, вся эта аккуратная броня доводов и ссылок оказывается тонкой пленкой, сквозь которую прорывается неуместная, инфантильная слабость – та самая, от которой он стыдился и которую пытался спрятать даже от себя самого.
на следующее утро чанмин пришел на кафедру чуть раньше обычного и вместо ожидаемой утренней тишины коридоры уже были наполнены уютным шумом: ассистенты переговаривались между собой, кто-то сосредоточенно заполнял документы, кто-то смеялся над шуткой, и эта легкость общего тона сильнее подчеркивали его собственное состояние, словно он вошел в это пространство с внутренним грузом, которому в этих стенах не находилось ни названия, ни места. секретарь встретила его привычно спокойно:
— а, чанмин, как раз вовремя, список уже готов.
она протянула ему папку и, не делая паузы, мимоходом продолжила рассказывать – про предстоящую конференцию, про то, что кафедре снова придется собирать взносы, про чьи-то отпускные документы. он кивал, отвечал короткими, вежливо выверенными фразами, создавая убедительную видимость вовлеченности в разговор, но на самом деле все его внимание было уже приковано к листу бумаги, где печатным шрифтом были перечислены имена – десять человек, отобранных из разных команд, разного уровня подготовки и разной дисциплины. его взгляд скользил по строкам без всяких ожиданий, фиксируя фамилии как данные, а не как людей, пока в самом конце списка не наткнулся на имя, которое, по всем правилам рандомизированного порядка, в этом месте находиться не должно было: ли джуен. имя ли джуена, появившееся в конце списка, выглядело буднично – такой же шрифт, та же аккуратность, никакой выделенности, ничто не кричало о его исключительности. формально это ничего не меняло: один из десяти испытуемых, очередная фамилия в длинном перечне, статистическая единица среди прочих, но в восприятии чанмина именно эта фамилия превращала весь проект в задачу иного уровня, потому что за ней стоял не абстрактный спортсмен, а конкретная фигура, которая уже успела вызвать в нем то внутреннее движение, которое он старался не признавать.
оставалось только принять, хотя, конечно, никакого принятия не было, это слово слишком пассивное, слишком спокойное для того, что происходило – что проект, который вчера еще выглядел как формальная часть магистратуры, как аккуратная галочка в графе «участие в исследовании», вдруг изменил консистенцию, перестал быть сухим текстом на кафедральной бумаге и превратился в нечто гораздо более вязкое, прилипчивое, личное. и кафедра, сама того не зная, вручив ему список, не просто отдала поручение студенту, а подложила испытание, от которого невозможно отказаться, потому что от научного задания можно отмахнуться, а от собственной вовлеченности – нет. на миг он выпал из происходящего, и тогда, чтобы не дать никому заметить этой внутренней паузы, он произнес ровным голосом фразу, которую услышал как чужую: «я могу забрать методологию исследования? чтобы приступить к работе». женщина за столом кивнула, добавив: «по плану на выполнение проекта дается три месяца».
чанмин устроился у окна, где сквозь стекло падал мягкий свет, и, отодвинув чашку кофе так, чтобы не мешала листам, развернул методологию, наконец-то выданную кафедрой. в этих страницах требовалось последовательно описывать поведение испытуемых перед тренировками и соревнованиями, фиксировать жесты и повторяющиеся привычки, отмечать связь этих действий с субъективной уверенностью в собственных силах, а после – дополнять наблюдения короткими опросами, где спортсмены должны были признаться, верят ли они в эффективность собственных ритуалов или рассматривают их как шутку, как привычку, как средство отвлечься от тревоги. и хотя все это выглядело как простая процедура регистрации данных, в глубине методики угадывался тот парадокс, который всегда раздражал и в то же время привлекал чанмина: исследование требовало точности, но имело дело с областью, где точность всегда ускользает, потому что речь идет не о мышечных сокращениях и не о химических реакциях, а о людях, их страхах, надеждах и странной вере в то, что удача может быть вызвана механическим движением или амулетом в кармане.
просматривая строки, он машинально делал пометки карандашом на полях, отмечая те пункты, которые казались ему излишне упрощенными или, напротив, недооцененными: его раздражало, что вопросы анкеты были слишком прямолинейны и словно не оставляли места для нюансов, например, если игрок не верит в ритуал сознательно, но продолжает его повторять как привычку; он отметил, что в инструкции вовсе не учитывается роль контекста – шум трибун, ожидание тренера, внутренний климат команды, а ведь именно эти внешние факторы могли менять значимость ритуала гораздо сильнее, чем сама форма действия. и, наконец, он усмехнулся, когда дошел до пункта, предписывающего «сохранять нейтральность исследователя», потому что в глубине души уже знал, что его собственная нейтральность подвергнется куда более серьезным испытаниям, чем предполагает канцелярская формулировка. методология предписывала заранее оповестить студентов, попавших в список, что за ними будут вестись наблюдения во время соревнований и тренировок, и что к этому добавится короткая серия вопросов – несколько формулировок вроде «что вы делаете, чтобы почувствовать себя увереннее перед игрой» или «считаете ли вы этот жест или предмет важным для результата».
для чанмина в этой формальности и крылась тревога, поскольку он слишком хорошо знал, что бакалавры, особенно те, кто только начал привыкать к университетскому ритму, редко воспринимают такие «исследовательские включения» спокойно. они могли счесть наблюдение вторжением, могли подумать, что их будут оценивать или, что еще хуже, высмеивать, и потому его беспокоило не столько выполнение методических пунктов, сколько сама реакция живых людей, на которых эти пункты распространялись. ведь в методичке все выглядело безупречно: «зафиксировать, задать вопросы, проанализировать», а на практике ему предстояло столкнуться с тем, что студенты вовсе не ждали быть превращенными в материал, и эта человеческая сторона, не предусмотренная в инструкциях, беспокоила его куда больше, чем таблицы и графики.
когда чанмин наконец заставил себя дочитать методологию до конца и, как это часто бывало, превратил свою тревогу в план действий, он понял, что первым шагом является простая и, как ни странно, более энергоемкая задача: ему предстояло лично обойти всех десять студентов, выбранных университетом для участия в проекте, и корректно уведомить каждого о том, что они назначены испытуемыми, что в течение ближайших двух месяцев за ними будут наблюдать на тренировках и матчах, и что по окончании исследования им будет выдан официальный документ – справка, сертификат участия или какая-нибудь другая академически выглядящая бумага, которую они смогут приложить к семестровому отчету и которая, при желании, послужит небольшим, но вполне ощутимым плюсом при формировании итоговой оценки.
у чанмина была странная и необъяснимая с точки зрения его принципов привычка – начинать с конца, как будто он всю жизнь жил по негласному, но очень строго действующему правилу: прежде чем позволить себе движение вперед, необходимо заранее удостовериться, что в конце пути не скрывается что-то настолько разрушительное, что могло бы выбить почву из-под ног. поэтому в научных статьях он первым делом открывал финальные выводы, внимательно их просматривал и лишь затем, уже спокойнее, переходил к методам и концептам, а в художественных книгах – к своему стыду и к несчастью для своего же читательского опыта, то и дело ловил себя на том, что взгляд неумолимо перетекает в последнюю строку, как будто она должна подтвердить: мир, в который он вот-вот войдет, не окажется враждебным, не рассыплется, не обманет ожиданий. и хотя он неоднократно жалел об этой привычке, считал ее то проявлением патологической осторожности, то следствием перфекционизма, то продуктом какой-то глубокой внутренней неуверенности, он все равно не мог от нее отказаться: предсказуемый финал успокаивал его куда надежнее любой медитации. однако сейчас, он неожиданно для самого себя начал не с конца, а с самого первого имени, и сделал это вовсе не потому, что так предписывала процедура, не потому, что хотелось придерживаться академического порядка, а потому, что интуитивно, почти физически нуждался в том, чтобы отсрочить момент встречи взгляда с последней строкой, где стояла фамилия, от которой он вчера ощутил раздражение, затем растерянность, а сегодня – странное, совершенно неопределимое напряжение, будто в этом типографском наборе заключено нечто, способное выбить его из привычного, тщательно охраняемого равновесия.
вооружившись инструкцией, чанмин провел почти весь день в разномастных уголках университета – переходах между корпусами, спортивных коридорах, раздевалках, где пахло резиной и обезболивающими мазями, на лестницах и у стендов расписаний, ловя своих назначенных испытуемых по одному, поясняя сдержанным и спокойным тоном суть проекта, отмечая реакцию, отвечая на вопросы. то, что он заранее опасался получить – непонимание, недоверие, раздражение или попытку отказаться, так и не проявилось: студенты воспринимали новость удивительно спокойно, вежливо, с институциональной лояльностью, потому что, как выяснилось, перспектива получить официальный документ о том, что они «оказали содействие научной работе», выглядела достаточным поводом не усложнять себе жизнь и не вступать в дискуссии.
он даже не сразу осознал, что контакты прошли гладко: никто не возражал, никто не задавал неудобных вопросов, никто не выражал недовольства. наоборот, некоторые проявляли неожиданную заинтересованность, спрашивали, как именно проходит наблюдение, сколько времени займет анкета, можно ли будет потом увидеть результаты – и все это создавало у чанмина странное ощущение облегчения, почти тихой радости, будто он успешно миновал участок дороги, на котором ожидал завалов и бурь, а нашел лишь ровную поверхность. он обменялся номерами с участниками – кто-то сразу записывал его как «джи чанмин ученый», кто-то лениво набирал его номер, стоя с бутылкой воды после тренировки; кто-то, не глядя, протягивал телефон, доверяя ему вне зависимости от того, что он говорил.
и уже в процессе этого искусственного промедления у него возникла мысль – слегка жалкая в своей предсказуемости, но все же вполне рабочая: когда дойдет дело до конкретного разговора с последним испытуемым, ли джуеном, он возьмет с собой кевина под благопристойным предлогом распределения нагрузки, потому что два человека всегда создают более ровную социальную поверхность, чем один. и то, что еще вчера казалось чанмину почти катастрофой – неуместной и не вовремя вскрывшейся связью между кевином и джуеном, сегодня вдруг обретало функцию своеобразного спасательного круга, позволяющей избежать резкого, лишенного буфера столкновения с ситуацией, к которой он не готов ни как исследователь, ни как частное лицо.
когда чанмин понял, что девять галочек уже стоят на своих местах и осталась только одна последняя фамилия, не давая себе времени на раздумья, набрал номер кевина. он ответил почти сразу, с той жизнерадостной интонацией, которую он не утратил ни при какой погоде и ни при каком расписании. и стоило чанмину робко сформулировать просьбу – мол, так и так, нужна поддержка, остался один последний участник, и было бы неплохо, если бы ты, знаешь, просто прошел со мной, кевин без единой паузы сообщил, что конечно, разумеется, без проблем, «с чем бы ты ни попросил помочь, я всегда». но стоило чанмину добавить уточнение, что этот «последний участник» тот самый футболист, ли джуен, который вчера здоровался с кевином так уверенно, словно встречает не однокурсника, а давнего товарища, как по той стороне телефонной линии случилось ощутимое смещение интонации: не резкое, но вполне различимое даже для того, кто обычно не склонен ловить эмоциональные оттенки.
кевин кашлянул, сказал «угу», слегка потянул тишину, а затем, как будто собирался с мыслями, произнес фразу, в которой дружелюбие и уклончивость сочетались в пропорции, достойной целого социологического исследования: — ох, чанмин-а, ну знаешь… я бы с радостью, правда, с огромной, но у меня буквально через час дела – важные, срочные, такие, что если я их перенесу, то все остальное посыплется. но слушай, давай так: я ему позвоню, скажу, что ты его ищешь, дам ему твой номер, он сам тебя найдет, напишет, вы договоритесь, а меня, правда, прости, но сегодня никак, ну совсем.
и тон его звучал так, словно он защищает не столько свое расписание, сколько какое-то неудобное знание, которое предпочел бы оставить за кадром. чанмин слушал его, кивая в воздух, хотя кевин не мог этого видеть, и понимал, что ни спорить, ни настаивать уже нельзя: отказ был произнесен мягко, но окончательно. и теперь ему оставалось только ждать, когда тот самый ли джуен, человек, с которым он хотел бы встретиться исключительно в сопровождении третьего лица, получит его номер и сам выйдет на связь.
ожидание, которое в обычные дни чанмин переносил спокойно, теперь превратилось в тягучее, едва переносимое состояние. он сидел в библиотеке, пытаясь переварить все, что произошло за день: методологию, обход студентов, странный разговор с кевином. он открывал учебники, делал вид, что читает, даже делал пометки, но мысль упорно возвращалась к одному и тому же: телефон все еще молчит, а он ждет. чанмин несколько раз ловил себя на том, что нервно проверяет экран, будто пропустил уведомление, хотя прекрасно знал, что звук включен и пропустить звонок физически невозможно. он пытался отвлечься переписыванием заметок, сортировкой файлов, мысленным планированием графика наблюдений, но каждая задача распадалась, едва он доходил до середины, будто словно мозг, отказываясь работать по прямому назначению, возвращал его к ожиданию, даже не спрашивая разрешения.
и когда телефон, наконец, завибрировал, разрезав библиотечную тишину неприличным звуком, чанмин почувствовал не облегчение, а странную смесь паники и абсурдной надежды: ему до отчаяния хотелось, чтобы это был кто угодно, только не тот, чьего звонка он одновременно боялся и ждал. хотелось, чтобы это были мошенники, которые нашли его номер в очередной слитой базе данных какого-нибудь интернет-магазина косметики, те самые люди, которые неизменно начинают разговор с бодрого «вы оформили заказ?», и которых можно без тени сомнения заблокировать. или чтобы это оказался давний друг, с которым он не разговаривал уже два года, и который внезапно решил напомнить о себе просьбой одолжить денег – неприятно, но эмоционально безопасно.
он успел испытать эти две стремительные, почти комические надежды, прежде чем увидел, что номер незнакомый, а значит, никакие мошенники и никакие друзья из прошлого здесь ни при чем. и именно от этого знания, этого тихого, неизбежного, уже почти физического узнавания, ему стало так тревожно, что он на секунду задержал палец над экраном – словно оттягивание на одну дополнительную паузу могло хоть немного вернуть утраченную устойчивость, но пауза длилась слишком долго, и звонок все равно не собирался прекращаться. и он все-таки ответил.
когда он все-таки провел пальцем по экрану, первой неожиданностью стало то, что голос джуена оказался совершенно не таким, каким он его предполагал по обрывочным внешним впечатлениям: вместо ожидаемой уверенности, громкости или спортивной прямолинейности, которую логично было бы приписать капитану футбольной команды, чанмин услышал мягкий, тихий, почти приглушенный тембр. и самое странное – в этом голосе звучала едва уловимая улыбка, легкая, ненавязчивая, такая, что ее можно было бы и не заметить, если бы не знать, что у джуена действительно есть привычка улыбаться чаще, чем позволяют социальные нормы: он улыбался, когда выходил на поле; улыбался, когда его команда допускала глупую ошибку, улыбался даже тогда, когда тренер повышал тон, и эта улыбка была не наглостью и не насмешкой, а какой-то внутренней, стойкой, необъяснимой устойчивостью к тем раздражителям, от которых другие приходили в ярость. и теперь, услышав эту улыбку через телефон, чанмин испытал непривычное чувство: будто то, что он всегда наблюдал издалека – легкость, с которой джуен проживал собственный день, внезапно стало адресовано только ему. и это было настолько не вяжущееся с его ожиданиями, настолько выбивающееся из заранее составленной схемы, что первые секунды он даже не смог собрать голос, чтобы ответить.
— добрый день? – повторил джуен. – это джи чанмин, верно? мне сказали, что вы меня ищете.
