Дежавю

Академик Павлов заходит в бар, бармен подаёт пиво, жмёт на звонок. Павлов подпрыгивает, хлопает себя по лбу:

- Блин! Забыл собаку покормить...¹

– Какаши, у тебя бывало чувство дежавю? Первый раз это случилось, за месяц до его дня рождения. Какаши посмотрел вниз, из-за книги, он сидел в тени, на ветке дерева, наслаждаясь летним погожим деньком. Послышались мерные, неторопливые шаги, не нужно было поднимать головы – мгновение смехотворно неожиданное – Учиха Обито впервые пришёл раньше Рин и сэнсея, и ужасно самодовольной стекляшкой сверкал на солнце. Какаши чуть приподнял брови – он был уверен, что Учиха ещё слишком слеп, чтобы это приметить – а затем закатил глаза, вернувшись к куда более интересному занятию. Удивительно, но Обито не разозлился, лишь хмыкнул, отворачиваясь и радостно убегая на встречу другим членам команды Второй случился через девять дней, было ясное горячее утро, солнце слепило глаза, тренировка проходила на третьем полигоне. Сэнсей объяснял Рин как именно подниматься по деревьям, они с Обито, как успешные ученики, уже отрабатывали удары. Обито тяжело дышал, руки поставив на колени. Кофту он уже сбросил, на нём была лишь полупрозрачная майка-сетка. Хатаке следил за ним, застыв на стволе дерева, с которого его ни как не могли сбить. Обито вдруг ухмыльнулся, выпрямившись и закинув голову наверх, Какаши замер, почему-то удивляясь красновато-карим глазам, не скрытым никакими очками – в них слишком жарко. Всегда казалось, что они тёмные, серо-тёмные. – Какаши, у тебя бывало чувство дежавю? В эту секунду Хатаке услышал движение среди верхний ветвей, на него напал теневой клон, но ничего не сделал, ведь Какаши спрыгнул с дерева на землю сзади Обито, тут же обороняясь уже от настоящего Учиха. Бой, как всегда, закончился его победой, но, прижав Обито к земле, он ощутил, будто это уже было, будто... Обито снова хмыкнул. В третий раз, Обито стоял около Рин, пальцем играя с пойманным котом. Это было мило: их кошачьи ушки, улыбки, пасмурный день с редкими лучами солнца. Говорят, каждая команда проходила через такую миссию, Хатаке это не понимал, хотя задание и оказалось раза в два сложнее, чем он предполагал. На плечо легка рука Сенсея, Какаши посмотрел наверх, поймав по-отчески довольный взгляд. Минато гордился им, гордился за абсолютную глупость. – Ладно, ребята, пора вернуть Беляша-семпая хозяйке Сэнсей потрепал чужие волосы и двинулся вперёд. Хатаке замер, увидев на лице ничего неспособного плаксы лёгкую забавляющуюся ухмылку. Учиха Обито не мог быть таким, но тот поймал неосознанно наблюдающий за ним взгляд и беззвучно, позволяя прочесть по его губам, спросил: – У тебя бывало чувство дежавю? И Какаши неожиданно для себя вздрогнул. Спустя ещё месяц Какаши ловил себя на мысли, что он такой же нинкен, как и его. Чёртов натренированный пёс, стоило только услышать "дежавю" и он ломался на несколько мгновений, промахивался, ощущая будто уже попадал, удачно заканчивал эту миссию, бой, просто любой день. Обито знал это, он подарил на его день рождения грёбанный чокер, обняв, поинтересовался, не было ли у Хатаке дежавю. Они подрались, как собаки, до синяков, гематом, кровоточащих носов и укуса. Это случилось абсолютно случайно – Учиха лежал на траве, Хатаке навис сверху, Обито дёрнулся, но не чтобы ударить, а стянуть чужую маску. Он зацепил её ногтями, потянул – Какаши перехватил его предплечье и прокусил кисть, обнажившимися зубами, до железно-сладкого привкуса. Учиха завизжал как девчонка, зажмурился, дёрнулся, прижав ладонь к груди, а когда приоткрыл глаза, залитые пелёной слёз, Хатаке лишь пожал плечами, уже давно натянув маску обратно. Это был никакой раз, просто недели за две до экзамена на джонина они сидели на небольшой насыпи, с которой прекрасно было видно спящих Минато и Рин. Обито поставили в караул, Хатаке соврал, что не доверяет ему и сел рядом, его просто мучила бессонница. – Смотри! – Обито шёпотом восторженно прикрикнул, пальцем тыча в небо. Какаши поморщился, тупица и как он вообще академию закончил? Но в небо пришлось посмотреть. Мелькнула яркая белая полоска, тут же потухнув. – Интересно, а упадёт ещё? – восторженно бормотал Учиха, Какаши почувствовал чужое наблюдение. – Успел что-нибудь загадать? Хатаке поморщился, он загадал, чтобы больше никогда не было дежавю, но Обито об этом знать было не обязательно. Настырный глупец не отворачивался, Какаши сжал в ладони траву, лишь бы не изменится в лице, продолжая разглядывать звёзды. Ну, упади хоть одна чёртова звезда! Ему нужно загадать, чтобы эта чёртова команда распалась, чтобы Минато стал Хокаге, а он сам джонином, а лучше АНБУ, чтобы никогда и не за что не увидеть красно-карие глаза. – Ну и молчи, - обиженно цокнул Обито, наконец-то отворачиваясь, позволяя тихо выдохнуть через нос. – Если интересно, я загадал стать... Придурок не договорил, Какаши дёрнулся быстрее, резко запечатывая его рот рукой, шумно вдыхая и выдыхая. – Идиот, – он смотрел в два шокированных чёрных глаза, – желания вслух не говорят. * Бойся своих желаний, так ведь говорят? У него и правда больше не было дежавю, команда распалась, Минато стал Хокаге, а он – джонином, затем и АНБУ, и больше он не увидит красно-карие глаза... Лишь чужой красный в отражении. Ему двенадцать – смерть, тринадцать – смерть, четырнадцать – смерть... Больше некому умирать, вот только ему двадцать четыре – геноцид, снос квартала, последнего, что осталось от Обито, наконец, ему двадцать семь – пред ним три ребёнка: розоволосая Рин, солнечный Обито и разбитый жизнью Какаши, но стоит несколько раз моргнуть, прежде чем разглядеть Сакуру, Наруто и Саске. Глупо видеть в них прошлое, Какаши уже не пытается, он хочет чтобы Наруто стал Хокаге, Сакура полюбила кого-то нормального, а Саске никогда не покидал Коноху. Он смотрит на Наруто после тяжёлой тренировки, снова жаркое лето солнце катаной прорезает глаза, ресницы слипаются от пота, наверное, с невидной улыбкой за тканью маски спрашивает, не задумываясь: – У тебя бывало чувство дежавю? Наруто смотрит со странный шоком, громкий голос больше не режет слух, пристальный взгляд прожигает затылок, чужой глаз начинает пульсировать. * Ночь жаркая, душная, пыль смешивается с цветочно-фруктовом ароматом, забивая нос, он не двигается, по виску стекает капля пота. Ночь беспокойная, длинная, шумная, дыхание сбито, глаз чуть пульсирует. Ночь бессонная, иллюзорная, вдох-выдох – неизвестность. – Ка-ка-ши, – елейный голос из другого конца комнаты заставляет поморщиться, – ты ведь не спишь. Пальцы мелодично постукивают по стене. Кажется, он открывает глаза, шаринган скользит по пыли, бумаге, книгам, одежде – кажется. Какаши ложится на спину, глубоко вдыхает, спёртый воздух обжигает лёгкие, юный подростковый голос смешивается с бархатной хрипотцой: – А у тебя бывало дежавю? Он вздрагивает, холодная ладонь на лбу не даёт сесть, скользит ниже, накрывает глаза. Какаши должен сдвинутся, но не желает, внутри горит сильнее, чем снаружи, голос играюче шепчет: – Не открывай, а то исчезну, – смеётся, кисть останавливается на шее. – Мне казалось в дежавю есть что-то личное, – кадык вжимают в горло, руки сами дёргаются, ловят ничего, а затем находят грубую кисть. – А оказывается это детский пустяк, – знакомец давит сильнее, Какаши силой отдёргивает чужую ладонь, остаётся лишь смех и шелест одежды. Он приподнимается на локтях, шелест застывает на краю узкой кровати – у его бедра. Шелест тёплый, живой и землистый, Какаши прижимает ногу сильнее, зажмуривается, лишь бы не посмотреть, собирает себя воедино и, как по щелчку, садится, находит чужое плечо, слепым щенком тычется в него, глаза прячет в чужих мышцах и костях. Обито пахнет смертью, кровью мёртвых, стылой землёй, застоявшейся водой. Какаши знает, что пахнет не лучше, нинкены как-то говорили, что его легко найти по духоте грозы и мокрой земле. Наверное, сейчас шёпот разрушит тишину бранного поля, где гроза скоро похоронит мёртвых в потоке холодной грязи, звук не хотя прорезает спёртый воздух: – Пожалуйста... – Что «пожалуйста»? – Дай мне ещё время... – На что? – Не издевайся, Обито... мне жаль, я идиот, я просто жалок, жалок, прости, прости... Обито смеётся, холодная рука вплетается в серые волосы, перебирает их, жёсткие, спутанные, каждое движение в них разрушает барьеры реальности, от ощущения неповторимости происходящего хочется лишь вжаться сильнее, лишь бы никогда не отпустить. – А если я жив и хочу уничтожить этот чёртов мир? – Я убью тебя, когда ты начнёшь, – тихо, но твёрдо шепчет Хатаке, всё вжимаясь и вжимаясь, подставляя спутанность отросшей зимней ели на голове. – А ты не изменяешь своей правильности... Я или деревня? Какаши молчит, в груди колит, мир то сжимается, то разжимается, стучит. Разум беззвучно спорит, метает кунаи, ищет ответ меж «хочу и должен». Шершавая ладонь касается лица, поднимает его, лёгкое касание губ к шраму вызывает выдох-стон – Ну же, Какаши, ответь, – Обито зубами стягивает маску с его лица, целует вновь, мелко, ласково, Какаши завороженно пытается поймать чужие губы своими – его лишь целуют в уголки губ. Он тянется вперёд, осторожно сжимает ткань чужой водолазки, та мнётся и скрипит меж пальцев. Какаши чуть дёргается, невинно ловит его губы, языком мажет вправо, чувствует рытвины шрамов. Такое он не мог представить... – Любопытный, – Обито сжимает его шею, даря ощущения утопленника с грузом на шее, тянет вниз, на удивительно мягкий матрас. Какаши шумно дышит, каждый вдох короче другого, каждый выдох – больнее, ресницы слипаются, он тянет руку вверх – находит ёжик чужих волос, сам того не замечая, улыбается, меж хриплыми наркотическими попытками поймать кислород – За-бав-но... * «Дрессировка собак для чайников» Обито снова открыл книгу, сам по себе чихнул и начал перечитывать. Никаких секретных ходов в десятый раз он тоже не нашёл, отчего устало убился головой в стол, а после перевернул её в бок, будто наблюдая за ночной улицей Конохи, своими невольными соседями напротив, у которых было всё, чтобы вызывать в Учиха неповторимый трепет: семья, любовь, маленькая дочка, что по вечерам засыпала на руках отца. Никакой войны, смертей, лишь тишина и покой. Обито прикрыл глаза, улыбка сошла с его губ – вспомнился чёртов Какаши Хатаке. Какаши Хатаке был сильнее, в принципе на этом уже можно и закончить, но Обито не был слабаком. Какаши Хатаке был умнее опытнее его, это можно и признать. А ещё Какаши псина, а любая псина требует дрессировки. Однако с этим возникли проблемы, Какаши не реагировал ни на одну методику воспитания: Когда Обито решил вызвать у Какаши ассоциацию себя со сладким, оказалось, что Какаши такое не любит, он вообще есть не особо любит. Тогда Обито попробовал вызывать радость каждым своим появлением или страх, может грусть, но выходило только отвращение. Обито ударился виском о стол второй раз, энциклопедия по биологии упала на пол, подняв шум и грохот. Надо было что-то придумать, команду что ли... Обито хмыкнул, представляя Какаши, сидящего на траве и протягивающего лапу, и он в ошейнике, конечно. Но на кой ему вообще чья-то лапа? Тупая команда... А какая команда хорошая? Определённо, к ноге, принеси, фу, умри, замри... Замирающий по велению Обито Какаши Хатаке, беспомощно смотрящий в полном непонимании, внутри двенадцатилетнего мальчишки что-то сжалось. Замри — отличная команда. Человек, очевидно, не собака, даже псина-Какаши не пушистая слюнявая дворняга, поэтому его воспитание было сложнее любых нинкенов этого придурка. Обито впервые ощущал, насколько он туп, соединяя бесполезные стрелки. Для собаки всё просто: команда, вкусняшка за правильное исполнение, а затем снова и снова – для псины-Какаши даже слово замри не подойдёт, нужно что-то само по себе «замирающее» и, желательно, короткое. Особенное слово, особенное неповторимое слово... Обито мысленно начал перечислять интересные слова, на сорок пятом в голове вылезло «дежавю», чтобы то ни было, звучало просто чудесно. Ассоциация собаки с командой – подарок, ассоциация человека... Обито сидел средь травы, лето входило в горячие права, тёмную макушку уже пекло, он наблюдал – Какаши двигался идеально, в руке держал танто, каждая мышца маленького тела уже замечалась под одеждой. Обито впервые подумал, что Какаши будет красивым, а затем он закричал, на нос упал большой чёрный жук. Хатаке посмотрел на него как на придурошного, Хатаке всегда смотрел на него так, в каком же он будет шоке, когда у Обито всё получится! Он будет так отчаянно смотреть, ничего не понимая, ведь такова команда... Обито подпрыгнул, уже давно смахнув жука. Надо всего лишь делать что-то странное, говоря грёбанное "дежавю". Только вот что для Какаши кажется не свойственным для Обито и что вообще можно сделать? Не быть Обито? Мальчик поморщился, уже поедая лапшу из пакета, от жара внутри и снаружи кружилась голова, он представил себя плохим парнем из глупых романов Какаши, такое ничтожество вызовет лишь смех, однако его таинственность... Если подумать, как работает очарование самого Какаши? Девочки думают что он крутой, потому что сильный, таинственный, потому что молчит, а его холод просто оболочка... Обито снова поморщился лапша проскользнула меж палочек, смешок эффективно вывел его из равновесия. Он посмотрел в приоткрытое окно – на подоконнике сидел Какаши Хатаке, собственной высокомерной персоной. – Чё надо? – в ответ Какаши неопределённо пожал плечами, кивнул в стороны улицы. – А снова опаздываю? Какаши мотнул головой – непредсказуемый. И тут до Обито дошло, чтобы Какаши Хатаке не въехал в происходящее – нужно на несколько секунд стать Какаши Хатаке, таким, что зачем-то влез вечером в его окно, будто это происходило всегда. Дежавю. * Чужие волосы напоминали тонкую спутанную серебряную проволоку, они оставляли красноватые следы на пальцах, мягко царапали их каждым узелком, не ясно кому было приятней в них копаться. Рука сжимала нетвёрдо, Обито смотрел вниз, шум цикад в голове гнал мысли прочь – Какаши Хатаке улыбался, хрипло дыша, он был красив, подобно лунному принцу, беззащитен. Его рука оказалась холодной – единственной точкой прохлады в летнем аду, пальцы проскользнули к затылку. Обито моргнул, затем ещё, затем несколько-несколько раз, пока мир не поникнул в пелене. Кашель выводит его из транса. Какаши лежит под ним, руки прижимая к синеющей шее. Ни одна воспитанная псина не укусит хозяина, даже если тот начнёт её душить. Обито ухмыляется, убранная рука вновь скользит по чужому телу, то сжимается, Какаши Хатаке и правда вырос красивым, да и был таким под чёртовой маской. Кисть застывает у чужой линии челюсти, видный кадык в чёрной ткани и будущих синяках дёргается, большой палец нажимает на его влажную губу. – Мученик, – шепчет Обито, почему-то целуя. Чужие волосы напоминают тонкую спутанную серебряную проволоку, они оставляют красноватые следы на пальцах, мягко царапают их каждым узелком, Какаши стонет в поцелуй, осторожно сжимает ткань его водолазки, не ясно кому приятнее копаться друг в друге, Какаши что-то говорит, он пахнет душной грозой, металлом, Обито сам не знает, чем пахнет. Клонит в сон, Обито наконец перестаёт полу сидеть на краю кровати, он переваливается через Какаши на бок, тянет его за собой, заставляя лечь на сверху. Хатаке отрывается, дышит загнанно хрипло, высунув язык, Обито чуть наклоняет голову в бок, точно не знает как к этой псине относится, треплет проволочные волосы, Какаши чуть закидывает голову, послушно не смотрит, молчит. – Ты самый большой идиот в мире, – Обито морщит нос, мозг лениво напоминает кого он треплет за ухом, но уставшее подсознание весело затыкает его – не убийца – псина. – У тебя когда-нибудь бывало чувство дежавю? – Какаши кладёт подбородок на его грудь. – Идиот, в обратную сторону это не работает! – недовольно восклицает, щурится. – Не радуйся, я не простил тебя. Чужая улыбка сходит с лица, понурив голову, Какаши щекой ложится у его ключицы, елью волос касаясь щеки. Обито жмурится, рука, что не зарыта в проволочном серебре, сгибом локтя накрывает глаза, на псин сложно злится. – Я или Коноха? – спрашивает в пустоту. – Я или Рин? – бесстрашно отвечает та. * Утро знойное, шею ломит, от боли дышать сложнее. Какаши садится, без всякой надежды оглядывается назад, снова смотрит вперёд, наблюдает собственную тень пред ним, наклоняет голову в одну сторону, другую, наконец пытается руками размять мышцы и почти скулит от боли, челюсти сжимает, глупо так улыбается, будто ни раз и не два так просыпался. То было ни сном, ни реальностью, дежавю