Ненавистный

Дождь стучал по крыше черного внедорожника, заливая стёкла потоками, за которыми мир расплывался в серо-стальную муть. В машине пахло дорогим кожаным салоном, холодным оружием и густым, удушающим ароматом доминирующего альфы, смесью дорогого табака, коньяка и чего-то металлического, кровного. Цзян Чэн, прижатый лицом к ледяному стеклу, видел лишь размытые огни уличных фонарей. Его собственное прерывистое дыхание запотевало на стекле кругами. Каждый грубый толчок вгонял его ребра в кожаное сиденье, скрипевшего в такт ритму. Вэнь Жохань, не снимая пальто, лишь расстегнув ширинку, владел им с ленивой, почти скучающей жестокостью. Его большие, сильные руки впились в бедра омеги, оставляя на бледной коже синюшные пятна, которые проступят завтра. Он не целовал его, не ласкал. Он просто брал. Как вещь. – Ну же, пилот, – его низкий голос прозвучал прямо у уха Цзян Чэна, заставив того вздрогнуть. – Где твоя гордость? Где эта твоя ярость, а? Всего три месяца и уже так податлив. Как будто и не пытался тогда ударить меня в участке. Цзян Чэн стиснул зубы, пытаясь подавить стон, вырывающийся из горла с каждым движением альфы. Ненависть, острая и живая, клубилась в нем, смешиваясь с постыдным, животным откликом тела. Он ненавидел эти руки. Эти руки шесть лет назад держали пистолет. Эти руки убили его отца. – Молчишь? – Вэнь Жохань усмехнулся, и его следующее движение было нарочито резким, выбивающим воздух. – Правильно. На что ты можешь жаловаться? Сам приполз. Сам смотрел на меня этими горящими глазами, думая, что сможешь что-то доказать. А оказался просто голодным, недолюбленным щенком. Папочка, я слышал, был мягкотелым идеалистом. Наверное, и в постели скучным был. Не научил тебя ничему? – Заткнись, – прошипел Цзян Чэн сквозь стиснутые зубы, но это прозвучало жалко, сдавленно. – О, заговорил, – Вэнь Жохань наклонился ниже, его губы почти касались затылка омеги. Его голос стал тише, но оттого лишь опаснее. – Твоя матушка, наверное, думает, что ее мальчик зубрит аэродинамику с друзьями. А ее мальчика в это время трахнул в машине на пустыре тот, кто пустил пулю в лоб ее мужу. Понимаешь, какая грязная, порочная штука жизнь? Или ты уже кончаешь от этой мысли? Он знал, куда бить. Каждое слово было ядовитым лезвием, вскрывающим старые раны и насыпающим в них соль. Цзян Чэн закрыл глаза, но перед веками встало лицо отца, спокойное, усталое, каким оно было на прощальной фотографии в газете. И лицо Вэнь Жохана на соседнем снимке, холодное, непроницаемое, следователь, героически обезвредивший опасного преступника. Ложь. Все была ложь. И эта ложь сейчас входила в него, глубже и глубже, вытесняя разум, оставляя только животный трепет и всепоглощающее самоотвращение. – Ты… тряпка, – выдохнул Цзян Чэн, чувствуя, как предательские слезы жгут веки. – Мерзавец. Вэнь Жохань громко рассмеялся, и его смех был похож на лай. Он схватил Цзян Чэна за волосы, откинул его голову назад, обнажив уязвимую линию горла. – Мерзавец? Да, милый. Я мерзавец. Твой личный демон. И ты молишься на меня каждую ночь. Смотри, как твое тело молится на меня сейчас. Ритм стал хаотичным, окончательно грубым, лишенным даже намека на удовольствие для омеги. Это было наказание. Наслаждение властью. Утверждение прав собственности. Цзян Чэн вскрикнул, не в силах сдержаться, когда волна насильственного, пустого экстаза накрыла его, не принося облегчения, лишь усиливая чувство падения. Вэнь Жохань издал короткий, удовлетворенный звук, завершив акт внутри него, не заботясь о последствиях. Наступила тишина, нарушаемая только звуком дождя и тяжелым дыханием. Запах секса, пота и власти наполнил салон. Вэнь Жохань отстранился, приводя себя в порядок с отвратительной обыденностью. Цзян Чэн остался лежать на сиденье, дрожащий, липкий, разбитый. – Оденься, – бросил Вэнь Жохань, закуривая. Свет зажигалки на мгновение озарил его высокие скулы, холодные глаза. – Через час у тебя самоподготовка, не так ли? Будешь летать, представляя, как мои руки на штурвале? Или на твоей шее? Цзян Чэн молча, с ненавистью глотая ком в горле, стал натягивать промокшую от дождя и пота униформу курсанта училища. Каждая мышца болела. Каждое место, которого касался Вэнь Жохань, горело. – Завтра, после практики, – сказал Вэнь Жохань, выпуская дым клубами в потолок. – Я заберу тебя у ангара. Не опаздывай. Или я зайду прямо в раздевалку. Представляю, какие у вас там все чистенькие, пахнущие потом будущие герои. Интересно, они догадываются, что их гордый, злой Цзян Чэн вылизывает альфе, который пристрелил его папашу? Цзян Чэн ничего не ответил. Он просто смотрел в залитое дождем стекло, видя в своем отражении не обещающего пилота, а измазанную, сломанную куклу. Он открыл дверь, и в салон ворвался влажный, холодный воздух. – И, А-Чэн? – голос Вэнь Жохая остановил его. Цзян Чэн обернулся. Альфа смотрел на него с той самой смесью презрения и голода, которая сводила его с ума. – Передавай привет сестричке. Скажи, что занимался с Вэй Усянем. Она ведь такая добрая, поверит. Дверь захлопнулась. Внедорожник рыкнул двигателем и растворился в завесе дождя. Цзян Чэн стоял один на пустыре, под ледяными струями, пытаясь смыть с себя запах альфы, его прикосновения, его правду. Но он знал, что не сможет. Это было внутри. Как пуля, которая когда-то навсегда изменила его жизнь. Теперь он сам был своей собственной мишенью, и Вэнь Жохань без промаха попадал в самое сердце.