Гликодин есть?

Я регулярно посещаю аптеку около своего дома на Кузнечном переулке и постоянно задаю один и тот же вопрос. — Здравствуйте, у вас есть гликодин? Каждый раз мне говорят, что нет. Я посещал эту аптеку уже, наверное, раз 150, и 150 раз ответом было нет. Смысл в том, что отвечает один и тот же фармацепт и отвечает одной и той же интонацией. — Здравствуйте, у вас есть гликодин? — Здравствуйте, нет. Каждый раз, соответственно, с такой же не меняющейся интонацией я задаю один и тот же вопрос. — Есть гликодин в продаже? — Гликодином не торгуем. Этот фармацепт моё лицо знает как свои пять пальцев. Он знает, что я спрошу, и он знает, что он ответит. Но ещё ни разу ни один из нас ни жестом, ни словом не показал, что он знает этот сценарий буквально, сука, наизусть. — Здравствуйте, я бы хотел приобрести гликодина, что он сейчас вообще стоит? — Так гликодина нет. Бывает, что фармацепт курит у входа, и я подглядываю за ним через стеклянные двери, он равнодушно выбрасывает бычок, возвращается за прилавок и задает вопрос. — Здравствуйте, вы что-то хотели? — Да, мне бы гликодина купить. — У нас нет. — Жаль. Иногда, конечно, он общается с другим покупателем, и я терпеливо жду в очереди, когда приходит моя, подхожу, задаю вопрос — Здравствуйте, мне бы гликодинчика. — Здравствуйте. Нету. Иногда вовсе он стоит один за кассой, скучает, и я расхаживаю по залу, рассматриваю витрины, зная, что я задам лишь один интересующий меня вопрос. — Здравствуйте, что-то гликодинчик не могу найти, он вообще у вас бывает? — Здравствуйте, нет, давно сняли, мы им не торгуем. Это суровое мужское соревнование, исход которого с каждым днем становится все менее и менее очевидным. Каждая сторона рассчитывает на победу. Впрочем, я уже согласен на ничью. Каждый раз, уходя из аптеки, я чувствую, как будто мы оба только что вышли из бойцовского клуба — измученные, но ещё держащиеся на ногах. И каждый хочет доказать, что именно он настоящий Тайлер Дерден. Иногда мне кажется, что он подозревает, что я спрашиваю его о чём-то другом. О разрешении. О знаке, что можно зайти дальше. Но зелёного света нет. Он молчит. Или говорит: — Нет. Иногда добавляет: — Может, вам что-то другое предложить? Я отвечаю: — Нет, спасибо. Тогда я, наверное, пойду. Мой рост 169 см, я живу с мамой и снимаю видео в тикток на кухне, когда она уходит на вечернюю смену. Из путяги меня отчислили много лет назад, из документов об образовании я имею справку об окончании 9 классов, нигде никогда не работал и перебивался халтурами. На данный момент я обладаю алкогольной и наркотической зависимостью, а также двумя кредитами. Моюсь я примерно один раз в три дня, увлекаюсь коммунизмом и Dota 2, а также донатами стримершам. Переезжать или искать работу я не планирую. Маминой пенсии по инвалидности лично мне достаточно на пару дэпчиков и новые татуировки. Но есть кое-что, чего мне по-настоящему не хватает. — Здравствуйте, у вас есть гликодин? Сегодня в аптеке пусто. Обед понедельника. Слишком рано для работяг и слишком поздно для бабулек, угнавших утренние троллейбусы в направлении клабищ и дач. Фармацевт стоит за прилавком, перебирая накладные, но я вижу — он давно перестал читать. Просто держит их в руках, как щит. — Нет. — А если бы был? Он смотрит на меня дольше положенного, затем медленно откладывает бумагу. Взгляд не враждебный, не осуждающий. Просто усталый. — Если бы был, — говорит он медленно, — то я бы его вам не продал. — Почему? — Потому что люди, которым действительно нужен гликодин, не приходят за ним в 151-й раз. Они либо находят его в первые пять, либо начинают лечиться другими лекарствами. — Вы считали, сколько раз я приходил? — Я считаю, что вы конченный наркоман. Еле сдерживаю триумфальную улыбку. Новая ветка сюжета, новые реплики. Я медленно кладу ладони на холодный пластик стойки. Хватаюсь пальцами за край, чтобы он не видел, что они трясутся. — Пробейте мне детские памперсы. И пачку презервативов. Я медленно кладу ладони на холодный пластик стойки. Хватаюсь пальцами за край, чтобы он не видел, что они трясутся. — Вон те, синие, слева, — киваю на витрину. Он вытаскивает пачку и кладет на прилавок. — Ещё «Корвалол». И «Эссенциале». И ту мазь от геморроя, — продолжаю я, глядя на полку сзади него. — И глюкозу в таблетках. И… вот этот ополаскиватель для рта. Мужчина двигается молча, методично. Берёт с полок флаконы, тюбики, коробочки. Складывает всё в кучу на прилавке. Получается внушительная стопка, из всего, что приходит мне на ум. Мне это не нужно. Но хочется отплатить ему за хорошую игру. Вытаскивает большой полиэтиленовый пакет с логотипом аптеки и начинает всё туда аккуратно укладывать. Дома я ставлю покупки на обеденный стол, рядом с пустыми банками из-под энергетика, и иду играть в доту. Проигрываю три катки подряд, зато с каким кайфом. — Герман! — зовёт мать с кухни. — Что это у тебя? Она стоит над развороченным пакетом. В одной руке у неё пачка ректальных свечей, в другой — гематоген с вишней. — Зачем тебе эта дрянь? — кивает она на диуретики. — Почки совсем посадить хочешь? И это? — она тычет пальцем в бепантен. — Снова наколку новую сделал? У нас же есть в холодильнике и бепантен и пантенол. Куда тебе ещё? Деньги некуда тратить? — переводит взгляд на пачку гандонов. — А здесь что? На мою пенсию девочек водить будешь? — затем видит детские памперсы и вздыхает. — Ну наконец, то. Я молчу. Она роется дальше, шуршит упаковками. Это ритуал, который доставляет ей удовольствие. Игра под названием Гиперопека, в которой она гроссмейстер. Вдруг её движения замирают. Она медленно вытаскивает из глубины пакета, из-под всех коробок, маленький пузырёк. Оранжевый, с потёртой этикеткой. Она поворачивает его в руках. Читает. Потом поднимает на меня глаза. В них уже нет привычного насмешливого отчитывания. Там появилось что-то другое. Непонимание. И, кажется, настоящий, испуг. — Герман, — говорит она тихо, почти шёпотом. — Зачем тебе гликодин? Она смотрит на пузырёк, потом на меня, потом снова на пузырёк. Я стою в дверном проёме и понимаю, что фармацевт не просто положил мне в пакет всё, что я просил. Он положил туда и то, что я не просил. Точнее просил почти полгода. То, чего не было в продаже сто пятьдесят раз. И теперь моя мать, держит в руках доказательство, что аптечная война была выиграна. — Врач выписал, — говорю я, делая голос более хриплым. — У меня тяжелый бронхит. — Господи. Бросай уже курить, а? Заперевшись в комнате, я долго разглядывал пузырёк. Он был тёплый. Этикетка старая, шрифт стершийся. Срок годности, если приглядеться, истёк три года назад. Это был не товар. Это был музейный экспонат. Или лучше: трофей. Я не стал его открывать. На следующий день прихожу в аптеку как обычно. Ни на секунду не раньше. Тот же фармацевт стоял на своём месте и переставлял коробки с лекарствами. — Здравствуйте, — сказал я, подходя к стойке. Он поднял голову. В его глазах не было вопроса. Не было даже намёка на вчерашнее. Только плоская, привычная безразличность. — Здравствуйте. Чем могу помочь? — У вас есть гликодин? — Нет, — сказал он тем же мёртвым, ровным тоном, что и всегда. — Гликодином не торгуем. Я кивнул. — Ясно. — Всего доброго, — ответил он, уже глядя в журнал. Выхожу, нащупывая в кармане пузырек с просроченным сиропом. Вытаскиваю, снова перечитываю этикетку. На вид как настоящий. Он положил его, зная, что я найду. И не сказал ни слова. Значит, теперь ход за мной. — Здравствуйте. — Добрый вечер. — Можно мне гликодин, пожалуйста? — Гликодина нет, — фармацеврт пожимает плечами, он ведет себя так, будто я не заходил сюда всего три часа назад. — Нет? — повторяю, чувствуя, как сознание почти вылетает из тела, попутно показывая мне тысячи пикселей переваренного за жизнь контента — Нет? А если найду?.. Мне кажется, будто я вижу себя со стороны. Ноги почти ватные, а белый цвет стен настолько яркий, что заполняет собой всё. Я чувствую его на вкус. Будто выпил санитайзер из дозатора в ТЦ. Бесподобно. — Простите, но сюда можно только сотрудникам. Фармацевт пытается меня остановить, но я уже перелезаю через прилавок. Звук разбитого стекла доносится издалека. Оно медленно ломается, хрустя, будто чипсы. Коробки и банки рассыпаются по полу вместе с осколками верхнего слоя столешницы. — Американские спецслужбы… — вырывается из моего рта при виде английских тонометров. Нас точно прослушивают через них. Это вам не израильские пейджеры со встроенной детонацией, а реально опасный инструмент, который посылает звуковые сигналы замаскированные под пиканье сердечного ритма. На самом деле через них программируют твою бабушку. А тебе вкалывают чип. Это не прививка от кори, а устройство для слежки и контроля над сознанием. Обновы на чип транслируются через вышки 5G. Но выходят они с запозданием из-за обрыва кабеля в североатлантическом океане. Поэтому мы тупеем. Поэтому день становится короче. Грядет антихрист. Стены аптеки начали дышать. Они пульсировали мягкими, волнообразными движениями. Свет вибрировал, издавая неслышимый, но ощущаемый всеми клетками тела высокочастотный писк. Сигнал. Это сигнал. Нужно укрытие, защита. — Фольга… — бормочу я, и мой взгляд бросается по сторонам. Она должна быть в подсобке. Фармацевт что-то говорит у меня за спиной, но его слова распадаются на отдельные звуки, не складывающиеся в смысл. Подсобка — это пещера из картонных коробок, громоздящихся до самого потолка. Я начинаю с той, что ближе. «БАДы, коллаген». Высыпаю банки на пол. Не то. Следующая. «Бинты». Снова не то. Фольга. Она должна быть где-то здесь. Я не открываю коробки, а рву и опрокидываю их. Пластыри, горчичники, пузырьки с йодом — всё летит на пол. Я копаюсь в груде упаковок от диабетических сухарей и безглютенового печенья — может, там, внутри? Руки в пыли, в обрывках скотча. Нет фольги. Её нет. Её специально спрятали. Они знали, что я приду. Отчаявшись, я хватаю стеллаж. Хлипкий, металлический. Он шатается, потом с грохотом падает на соседний, и начинается лавина. Коробки, как в замедленной съемке, съезжают, падают, разрываются. Дождь из таблеток, капсул, ампул, пластырей. Белый, желтый, зеленый, коричневый дождь. Я стою посреди этого апокалипсиса, тяжело дышу, и наконец поднимаю голову. В дверном проёме в луче света, стоит он. Этот чёртов фармацевт. В глазах нет ни гнева, ни страха. Есть глубочайшее торжество. Он ждал этого так же, как и я. Ждал, когда ритуал «здравствуйте-нет» породит это. Когда сценарий исчерпает себя, и останется только чистое, безудержное разрушение, вспыхнувшее из мелкой искры в размере пузырька с давно истекшим сроком годности, но от этого не потерявшим своих магических свойств. Наши взгляды встречаются. Он медленно, почти незаметно, кивает. Один раз. В знак того, что всё хорошо. Затем шагает вперёд. Моя спина с глухим стуком ударилась о стену. Он прижал меня к ней. И я почувствовал, как под тканью его халата напряглись мышцы. Внутри меня все дрожало — не от страха, а от этого гула в голове и от чего-то нового, острого и унизительного. Я был сломан, но я также сломал всю его работу. И, кажется, именно этого он и ждал. — И что вы теперь будете делать? — его голос был тихим, но каждое слово врезалось, как нож. — Кажется, я должен вызвать полицию? — Лучше обоссы… — вытаскиваю из кармана флакон и выпиваю залпом остатки гликодина. Он отпустил мой воротник, но не отошёл. Взял моё лицо в ладонь и повернул к свету, разглядывая, как неудачный образец. — Ты мыслишь ровно на свой возраст. Вероятно, даже немножко отстаёшь. — Спасибо, — выдыхаю, отпуская стеклянный пустой пузырёк, и он падает на пол, теряясь среди разбросанных медикаментов. — Открой рот. Я не могу. Мышцы челюсти сведены. Он давит большим пальцем и разжимает мне зубы. Его дыхание пахнет мятной жвачкой и чем-то стерильным. Он осматривает внутреннюю поверхность щёк, нёбо, язык, покрытый липким налётом. Как врач, ищущий симптомы. Я чувствую, будто снова нахожусь в кресле стоматолога, который вырвет мне зуб. Наверное, именно анестезия для удаления пульпита стала моим первым наркотиком в 11 лет. Он достаёт из рухнувшей груды коробок одноразовый деревянный шпатель, новый, в заводской упаковке. Рвёт её зубами, вытаскивает инструмент. Подносит ко моему рту. Я смотрю на него широко раскрытыми глазами. Светлый деревянный шпатель. Вкус сосны и пыли. Лес. Костёр. Перед глазами вновь всплывают яркие образы. Теперь я не могу говорить. Не могу кричать. Могу только смотреть, высунув язык. Его свободная рука опускается к моему горлу, пальцы ложатся на кадык, чувствуя, как я сглатываю. Потом давят, заставляя опуститься ниже. Я сажусь на коробки, все еще держа рот открытым. Замок-молния на его штанах расстёгивается перед моим лицом с сухим, механическим звуком. Он отдёргивает шпатель от моих губ. Дерево влажное от слюны. Смотрит на него, потом ломает пополам с сухим щелчком. Обломки падают к нашим ногам. В онемевшем горле нет спазма, нет рвотного рефлекса. Есть только холодная, влажная пустота и сознание, которое наблюдает за происходящим с высоты, с потолка аптеки, где гудит люминесцентная лампа, транслирующая прямо в зрительную кору образы из архивов Моссад. Дыхание сверху становится чуть более шумным, внизу шуршит картон. 151 день ради этого момента. Ради того, чтобы смотреть на рассыпанные банки с Омега-3 и понимать, что это ты — настоящая омежка. Когда мы вышли на улицу, он протянул мне зажигалку, и я закурил. У крыльца аптеки бегал голубь с общипанными крыльями. Он дергал головой, вылупляя свои черные глазенки прямо на нас. — Эта птичка просто ждет свой хлеб, — сказал фармацевт, замечая то, что я не могу оторвать взгляд от голубя. — Она не транслирует наши диалоги прямо в микрофон товарищу майору. — Да, точно, — неловко смеюсь. — Про что-нибудь ещё я… говорил? — Про ветхий завет из розетки, про санитаров под прикрытием, живущих под видом ваших родственников рядом с вами на протяжении десятков лет. — Это всё ваш гликодин, — выдыхаю табачный дым прямо в мигающую зеленую вывеску. — Мы не продаем гликодин.