Гори

Кап-кап слезки на платье из ситца, и пусть сегодня он мне не снится. Чуя находится в своей квартире, в удобной постели, с ситцевыми простынями, он не голоден, не страдает от жажды, и кажется все в порядке. Первая слеза капает на кровать, затем вторая, одна за другой, слезы начинают скатываться по щекам. Накахара не рыдает, не кричит, и не крушит все подряд.  Он просто, смотрит в пустое кресло напротив, а глаза сами, словно вольны делать что хотят. и это совсем-никак-не касается Чуи, Это не он, это они проливают ручьи слез.  Глаза красные, он кажется даже не моргает, внутри что то треснуло, с таким звуком, будто разбился целый шкаф, дорогой, старинной, и красивой посуды. Он так и смотрит на кресло, глаза сами вырисовывают силуэт, к самому что не на есть несчастью, до боли знакомый. Он сидит на этом самом кресле,  закинув ногу на ногу, одна рука покоилась на спинке кресла, а вторая держала красивую, дорогую фарфоровую вазу, с вырисованной на ней сакурой, что обвивала вазу, он с интересом разглядывал её, поворачивая в разные стороны, и склонял голову вбок, скользя по ней взглядом. Он держал на лице спокойную, казалось умиротворенную улыбку.  Он перевел взгляд на Накахару, перенеся руку с вазой, теперь находящуюся в воздухе, он спокойной ее отпускает, ваза падает, и разбивается на самые мелкие осколки, которые можно себе представить. И пусть не ходит рядом, не ищет взглядом меня в толпе. Чуя проскальзывает сквозь поток людей, чего уж там, целый океан, кажется. Час пик как никак, и чего стоило Накахаре выйти в магазин, на пару часов позже? Он почти материт мужчину, наступившего ему на край пальто, но стоило ему повернуться, все матерные, и другие разнообразные слова, что витали в воздухе,в ту же секунду стали не более,чем пеплом на ветру, видимым только ему. Он моргнул пару троек раз,  и к несчастью, мужчина больше не обладатель волнистых, каштановых волос, развивающихся на ветру, странной улыбки, и глубоких карих глаз. Он просто незнакомый человек, который извинился, и убежал по свою жизнь. Гори твое фото, Чуя швыряет в гору предметов на полу, стоящую на тумбе, около кровати, рамку с фотографией, на которой изображен он, и Осаму, стоящие спиной к человеку который их фотографировал. Чуя стоит в черном пальто, Осаму стоит рядом, плечом к плечу, в сером.  Каштановая копна волос, красиво развивается на ветру, а с ними и красный, подаренный Чуе Осаму шарф. Вокруг них кружатся осенние листья, вдалеке виднеются высокие оранжевые деревья. Это фото было сделано в прошлом году. гори все что ты мне дарил. В горе различных других вещей, Брелков, фотографий, заколок для волос, лежит так же как и все остальное, пылающий огнем, ярким, и завораживающим, красный шарф.  Я не буду скучать! Гори твое фото, гори все что ты мне дарил, Я хочу закричать. Ему действительно стоит потушить пылающую гору вещей, иначе будут вопросы. Как, как долго не спать, Темно. Страшно. Холодно. Он пытается выплыть, из моря страданий и горечи. Задыхаясь, постепенно теряя всякую надежду. И кажется, в конце каждого туннеля есть свет, но в его случае — это свет приближающегося поезда. Или человека с именем Осаму Дазай. как долго страдать Чуя не может спать, за последние три месяца, после ухода человека из его жизни, который являлся всем, и ничем одновременно, та или иная принятая попытка поспать, заканчивалась кошмаром, или вовсе не увенчалась успехом. Мама папа в шоке, ведь я уроки делал всегда исправно на пятерки! Без нормального сна, и употребления пищи, любой человеческий организм Испытал бы упадок сил, потерю интереса к жизни, и не только. Смотря на Накахару, можно было подумать, что будто время прошло не просто мимо, а протащило его за собой. Кожа потускнела, стала какой-то сероватой, словно выцвела.  Скулы резко выступали, а щёки стали быть впалыми, будто лицо утратило свой прежний объём и мягкость. Под глазами залегли тяжёлые, тёмные мешки — не просто тени от усталости, а следы глубоких изматывающих страданий. Взгляд стал мутным, тусклым, словно глаза давно не видели света, или чего-то, что могло бы по-настоящему порадовать,или хотя бы смягчить острые края лезвий, режущих мертвую душу. Губы потрескались, а рыжие волосы потеряли блеск, словно тоже выцвели, и лежали неровными прядями. Он будто стал тоньше, прозрачнее — как человек, который исчезает изо дня в день. И соотвественно, о нормально выполненной работе, не шло и речи, Огай, и Озаки переглядывались, но не решались ничего делать, хотя, Озаки предпринимала попытки поговорить с воспитанником, но он смотрел на нее молча, стеклянно пустыми глазами, пока та просто не поднималась, и не покидала его квартиру. Озаки, получив сегодня звонок от Чуи, около четырех утра, была удивлена, но удивлена приятно.  Похоже, все стало немного лучше? — Кое я, Накахара сглотнул, прочистив горло, постарался снова начать, но более уверенно. — Кое я хотел попросить прощения. Несколько секунд ему не отвечали, но затем немного сонный, однако уверенный, и, родной женский голос все же ответил. — Чуя, Вовсе не стоит, я все понимаю.  Озаки немного поразмыслила, и продолжила. — Тебе было тяжело, просто возвращайся.. в строй, и, все будет хорошо. Они говорили около десяти минут, пока Чуя еще раз не извинился, и они попрощались. Озаки была очень рада, что все начинает налаживаться, она правда скучала по своему воспитаннику. Если бы на следующее утро, Она не нашла в его квартире, не подающее признаков жизни, тело, лежащее в ванне крови.