Симбиоз

***

Он стоял, застывший не по команде, а по воле того молчаливого, давящего презрения, что исходило от Джаббера волнами, его спина была вытянута в струнку, мускулы на предплечьях играли под кожей от невысказанной ярости, а его взгляд, обычно острый и насмешливый, сейчас метался по комнате, избегая встречи с глазами того, кто превратил его в экспонат. - Твоя поза, — начал он, и в его тоне уже звучала похвала, сладкая и липкая, как мёд, — она выдаёт ту дисциплину, которую так редко встретишь в твоём… буйном поколении. Спина прямая, плечи отведены назад, подбородок приподнят, даже сейчас, когда тебя переполняют такие примитивные эмоции, твоё тело помнит, что такое достоинство. И Занка, пойманный на эту удочку, невольно выпрямился ещё чуть больше, его грудь расширилась от глубокого вдоха, и в этот миг в его глазах вспыхнула искра не гордости, а острого, обжигающего стыда, стыда от того, что эта похвала, исходящая от этого человека, задела его, отозвалась глупым, предательским теплом где-то под рёбрами. - Достоинство? — вырвалось из уст уборщика, и его голос, хриплый от сдавленного гнева, прозвучал слишком громко в этой замершей комнате. — Ты превращаешь меня в украшение для своей тёмной комнаты, Вонгар, и говоришь о достоинстве? Ты наслаждаешься этим цирком. — Джаббер не улыбнулся. Он лишь слегка склонил голову, словно учёный, наблюдающий интересную реакцию. Он поднялся с кресла, и его тень, длинная и удушающая, накрыла Занку. - Цирк предполагает фальшь и бутафорию, — возразил он, делая медленный круг вокруг неподвижной фигуры. Его взгляд, аналитический и весомый, скользил по линии плеч, по напряжённой шее. — Здесь же всё предельно искренне. Твоя ненависть, искренна. Твоё презрение, подлинно. Даже этот мелкий, почти незаметный тремор в твоих пальцах, — он остановился прямо перед ним, не касаясь, — он кричит о том, как сильно ты хочешь меня ударить. И в этом, — его голос стал тише, интимнее, — и есть твоё истинное достоинство. Сила твоего духа, заключённая в эту… прекрасную, добровольную неподвижность. Слово добровольно повисло в воздухе отравленным кинжалом. Занка фыркнул, порывисто дёрнул головой, и это было движение животного, попавшего в капкан. - Добровольной тут и не пахнет. Это шантаж. Грязный, низкий шантаж. Джаббер приподнял бровь, и в его глазах вспыхнул холодный, безжалостный азарт. — Я лишь предложил условия. Ты же сам каждый раз переступаешь этот порог. Ты сам выбираешь стоять здесь, принимая и моё осуждение, и… — он сделал паузу, давая слову набрать вес, — моё признание. Разве не так? Тот замолчал. Его губы сжались в тонкую белую нить. Это был худший вид пытки, пытка правдой. Он ненавидел Джаббера всей душой, презирал его методы, его покровительственный тон, этот адский кайф, который тот получал, наблюдая, как благородный гнев борется с вымуштрованной выдержкой. Он мечтал стереть эту самодовольную ухмылку с его лица. Но в самой глубине, в том тёмном уголке души, куда он боялся заглядывать, жил голод, голод по оценке, по подтверждению, по тому, чтобы кто-то увидел в нём не просто орудие, а сложное, острое, блестящее создание. И Джаббер видел. Видел слишком хорошо. И использовал это. - Ты молчишь, — констатировал Вонгар, и в его голосе прозвучала нота разочарования, нарочитого, театрального. — Как жаль. А я уже думал, ты начинаешь понимать игру. Видишь ли, в твоём гневе есть дикая, неотшлифованная красота. Но в твоём молчании… — он разочарованно вздохнул, отступив на шаг, и это отдаление, эта внезапная потеря интереса, ударила сильнее, чем любое прикосновение, — в нём лишь пустота. Обыкновенная, скучная пустота непослушного ребёнка. И вот оно, падение с тех эмоциональных качелей, на которые его только что вознёс. От признания его истинного достоинства до ярлыка скучного ребёнка. Ярость вспыхнула с новой силой, отчаянной и беспомощной. Его пальцы впились в ладони так, что под ногтями выступила влага. Он видел, как уголок губ Джаббера дрогнул в едва уловимом, торжествующем подобии улыбки. Этот человек ловил свой извращённый кайф именно в этом, в том, чтобы разжечь в нём искру гордости, осветить её своим вниманием, а затем одним дуновением холодного пренебрежения превратить её в пепел унижения. Он пил его противоречия, его метания между жгучим желанием доказать свою силу и ослепляющей ненавистью к судье. Тяжелый, насыщенный запахом старого дерева, кожи и чего-то неуловимо-медицинского воздух в кабинете казалось, не просто заполнял легкие, а вдавливался в них вязкой, удушающей массой, с каждым его коротким, контролируемым вдохом, который он пытался сделать максимально бесшумным, чтобы не выдать ни единой крупицы внутренней паники, пока он сидел на жестком полу, обнаженный по пояс, со сложно переплетенными за спиной руками, где каждый узел из грубоватого шелкового шнура цвета запекшейся крови не просто стягивал суставы, а архитектурно подчеркивал бесполезность его знаменитой силы, выставляя напоказ каждую выпуклость бицепса, каждую прожилку на напряженных предплечьях, превращая его тело в кричащий экспонат собственного поражения. Джаббер завершил свой неторопливый круг вокруг него, и его тень, длинная и бесформенная на мгновение полностью поглотила парня, прежде чем он остановился прямо перед ним, не садясь на корточки, не опускаясь до его уровня, а оставаясь недосягаемо высоким, и его первый голос, прозвучавший после долгого, давящего молчания, был настолько тихим и ровным, что пришлось напрячь весь слух, чтобы уловить слова, которые оказались острыми, как скальпели: - Совершенная картина покорности, которую так старательно рисует твое тело, искажается одним единственным, неподвластным тебе элементом, выражением твоих глаз, в которых до сих пор тлеет тот самый дешевый, животный огонь, что выдает в тебе уличную дворнягу, которой когда-то подарили ошейник, но так и не смогли выбить память о помойке. Занка резко дернул головой вверх, и его взгляд, полный немой, кипящей ярости, встретился с холодными глазами Джаббера. - Ты хочешь говорить, но тебе нечего сказать, кроме рычания, и в этом заключается основная, примитивная красота момента, ты стал воплощением бессильной потенции, иконой того, что могло бы быть грозным, но было приручено знанием и терпением. И тогда, нарушив ожидание боли, резкого движения, пинка, Джаббер протянул руку и кончиками обнаженных, удивительно длинных и холодных пальцев коснулся виска, проведя линию вдоль скулы, влажной от испарины, к углу его сжатых губ, и это прикосновение, легкое, как паутина, и от того невыносимо унизительное, заставило все тело вздрогнуть не от отвращения, а от шока такой интимной, такой спокойной жестокости. - Вот видишь, — прошептал Вонгар, наклоняясь чуть ближе, так что Занка мог разглядеть свои собственные искаженные отражения в его линзах, — даже твоя кожа, этот барьер между твоим диким нутром и миром, предает тебя, она отзывается на прикосновение, как будто жаждет его, она покрывается мурашками не только от гнева, но и от простого, базового признания ее существования кем-то, кто смотрит не на миф, а на материал. Его пальцы не остановились, они поползли вниз, по напряженной шее, к ключице, задержались в яремной впадине, где бешено стучала жила, а затем, медленно, почти ласково, начали двигаться по груди, обходя сосок, но скользя так близко, что от этого движения перехватывало дыхание, и Ниджик, стиснув зубы до боли, пытался отключиться, уйти в себя, но не мог, потому что каждое нервное окончание было приковано к этому неспешному, изучающему маршруту. - Твое презрение ко мне, это единственное, что у тебя осталось, — размышлял вслух Джаббер, его голос был монотонным, как лекция, но в нем звенела сталь, — и я позволяю тебе это, я даже поощряю, потому что без этого презрения ты был бы просто куском связанного мяса, а так… так ты, драма, мальчик, трагедия в трех актах, где сила борется с неизбежностью, и я имею честь быть и режиссером, и единственным зрителем. Ладонь его легла плашмя на солнечное сплетение, почувствовала, как тот замер, перестав дышать на секунду, а затем выдохнул с резким, шипящим звуком, и Вонгар улыбнулся, едва заметно, уголком рта. Он начал водить ладонью по животу, по плоским, подрагивающим мышцам пресса, кругами, то расширяя, то сужая их, и это было похоже не на ласку любовника, а на то, как дрессировщик успокаивает дикого зверя, демонстрируя ему свою абсолютную власть не через боль, а через невыносимое, парализующее спокойствие. - И что же ты выберешь сейчас, м? — задумчиво спросил он, глядя, как под его рукой кожа покрывается гусиной кожей. — Будешь продолжать ненавидеть каждое мое прикосновение, сжигая себя изнутри этим адреналином, который тебе некуда деть? Или… — он сделал паузу, и его пальцы скользнули ниже, к тому месту, где веревка врезалась в пах, образуя тугой, неумолимый узел, — или ты признаешь про себя, что в этом унижении, в этой полной открытости, есть странная, извращенная чистота? Что быть увиденным, быть изученным до последней дрожи, это тоже форма признания, которой тебя так долго лишали? — Он выпрямился, отступил на шаг, окидывая долгим, оценивающим взглядом с головы до ног, как художник, завершивший очередной сеанс. И тут маска, та самая безупречная маска спокойного, почти отстранённого мудреца, слетела с лица Вонгара с такой резкостью, словно её сорвал порыв штормового ветра. Его плечи, до этого собранные и неподвижные, слегка вздрогнули, а затем расслабились в новой, неестественной, полной нервной энергии позе. Прямая спина ссутулилась в карикатурном, почти подростковом ухмыляющемся изгибе. И самое страшное, его глаза. Холодная, аналитическая глубина в них вдруг вскипела и вспыхнула безумным, ликующим огнём, в котором не было ни капли мудрости, только чистейший, неразбавленный восторг садиста, наконец-то уставшего от своей собственной сложной игры. Тихий, сдержанный смешок, переросший в откровенный, дерзкий хохот, вырвался из его груди и эхом разнесся по гулкой комнате. - Ох, милый, глупый, прекрасный мальчик, — его голос теперь звучал на октаву выше, срываясь на визгливые нотки торжества, и в нём не осталось и тени прежнего бархатного тона. — Как же я устал... как же мне надоело играть в эту скучную, пресную игру. Все эти умные слова, эти вздохи, этот взгляд свысока... тьфу. Он резко подскочил на месте, как пружина, и бросился к Занке не той, прежней, неторопливой походкой, а быстрыми, нервными скачками. Остановившись в сантиметре от его лица, Джаббер наклонился, и его черты, искажённые гримасой дикого веселья, казались чужими, незнакомыми, пугающими, а глаза горели неистовым огнём. - Мы поиграли в хорошего и плохого полицейского, да? — протянул он, и слюна брызнула из уголка его рта. — Я был хорошим! Ну, знаешь, таким... понимающим, видящим твою боль, всю эту чушь. А теперь... — он широко улыбнулся, обнажив все зубы, и в этой улыбке не было ничего человеческого, — теперь правила меняются. Теперь будет плохой... и ещё более плохой! Потому что хороший кончился.. его съел плохой, когда ты позволил себе расслабиться под его ласковыми пальчиками! — Он выдохнул— И знаешь что? Мне это нравится в тысячу раз больше! И прежде чем Ниджик успел осознать, обработать этот чудовищный сдвиг реальности, Джаббер двинулся вперёд. Не медленно, не с исследовательской осторожностью, а с грубой, жадной прямолинейностью. Его рука вцепилась в волосы, резко откинув его голову назад, лишив контроля, а его собственное лицо с безумно сияющими глазами нависло сверху. Поцелуй, если это можно было так назвать, не имел ничего общего с лаской или даже с проявлением власти в её изысканной форме. Это было нападение. Джаббер впился в его губы с жестокой, почти животной силой, не пытаясь уговорить или соблазнить, а стремясь сломать, прокусить, завоевать. Его зубы царапнули нежную кожу, губы были раздавлены в беспощадном захвате. Это был поцелуй-укус, поцелуй-поглощение, лишённый всякой чувственности, наполненный только вкусом соли, крови и абсолютного, экстатического доминирования. Занка попытался вырваться, закричать, но Джаббер только сильнее вдавился в него, его свободная рука вцепилась в веревки на груди, не лаская, а сжимая, причиняя резкую, отвлекающую боль. Мир сузился до этого насильственного контакта, до дикого блеска в близко поставленных глазах Джаббера, до вкуса собственной унизительной беспомощности, которая теперь, под напором этой новой, неприкрытой жестокости, казалась уже не сложной игрой, а простым, примитивным актом насилия. Наконец, Джаббер оторвался, громко, смачно чмокнув, оставив губы распухшими, ярко-красными и болезненными. Он тяжело дышал, его глаза бегали по лицу, выискивая следы шока, боли, полного поражения. - Вот! — выкрикнул он хрипло, с ликованием. — Это и есть подлинная игра, только ты, твоя связанная плоть, и я, который может с ней сделать всё, что захочет! И знаешь что я хочу сейчас? Он отшатнулся, расправил плечи, и безумная улыбка не сходила с его лица. - Я хочу продолжить. Но уже безо всяких ласк. Прямо к делу. К самому интересному. Готов? — Он не ждал ответа. Ответа не должно было быть. Занка не закричал. Он даже не попытался выругаться. Он просто сидел, все так же связанный, его распухшие, порванные губы были полуоткрыты, а во взгляде, прикованном к пустому месту на стене позади Джаббера, не было ни ярости, ни даже страха. Там было пустое, глухое непонимание. Словно тот резкий, болезненный переход от холодных, аналитических ласк к этому животному натиску сломал не только его оборону, но и саму способность что-либо обрабатывать. Его разум, только что балансировавший на тонкой грани между ненавистью и постыдной зависимостью от хорошего Джаббера, теперь просто отказался работать. - Ну? — выдохнул Джаббер, его брови поползли вверх от нетерпения. Он сделал шаг вперед, и его тень снова накрыла неподвижную фигуру. — Ничего? Ни единого звука? После такого? Ты что, сломался так быстро, мальчик? Я же только начал! Он ждал реакции. Ждал хоть чего-то. Но Занка лишь медленно, с трудом перевел на него свой взгляд. В его глазах не было осмысления, только туманная растерянность, почти детская. Казалось, он смотрел сквозь Джаббера, не видя в нем ни человека, ни мучителя, а лишь непонятный, громкий и болезненный феномен. И это отсутствие реакции, эта полная эмоциональная пропасть, внезапно разозлила Джаббера больше, чем любое сопротивление. Его веселое безумие на мгновение померкло, сменившись вспышкой искреннего, оскорбленного раздражения. - Ты не понимаешь? — прошипел он, его голос потерял визгливую ноту и стал низким, опасным. Он снова приблизился, опустился на корточки, чтобы быть на одном уровне, и вцепился пальцами в его подбородок, резко повернув его лицо к себе. — Ты серьезно не понимаешь, что я от тебя хочу? После всей этой пантомимы? После всех этих игр в глубину и признание? Гивер не сопротивлялся. Его голова покорно поворачивалась в грубых пальцах. Он просто смотрел, и в его взгляде читалось отчаяние, но не от боли, а от полной потери контекста. Он пытался собрать в кучу осколки этого вечера, но они не складывались в картину. Ласки, похвала, презрение, этот поцелуй… Ничто не вело к понятной цели. Это была не пытка с целью что-то узнать, не месть, не ритуал подчинения, который он мог бы осмыслить. Это был хаос. - Ладно, — Джаббер выдохнул, и его раздражение сменилось внезапной, ледяной ясностью. Он говорил медленно, отчеканивая каждое слово, как будто объяснял что-то очень простое очень глупому ребенку. — Я расскажу тебе. Прямо и без красивостей. Потому что ты, кажется, слишком перегружен, чтобы понимать намеки. — Он отпустил его подбородок, но не отходил. Его безумный блеск в глазах сменился почти деловым, откровенным цинизмом. — Я хочу, чтобы ты сломался. Не физически, это скучно и мимолетно. Я хочу сломать твою волю. Твою гордость. Твою глупую, юношескую уверенность в том, что ты хоть что-то контролируешь. Я хочу довести тебя до состояния, когда ты перестанешь понимать, что ты ненавидишь, а что желаешь. Когда похвала и унижение, боль и удовольствие перемешаются в твоей голове в одну сплошную, горячую кашу. Я хочу видеть, как гаснет этот огонь в твоих глазах, и зажигается другой.. огонь полной зависимости от моего решения, причинить тебе боль или дать облегчение, унизить или… ненадолго приласкать. Он сделал паузу, давая словам просочиться сквозь туман в голове. - Ты идеальный проект для моего личного развлечения. Хороший полицейский был нужен, чтобы заманить тебя в ловушку, чтобы ты начал сомневаться в собственных чувствах. Чтобы появилась эта трещина. А теперь… — он широко улыбнулся, но в улыбке не было веселья, только холодная, хищная решимость, — теперь плохой полицейский будет расширять эту трещину. До тех пор, пока ты не развалишься на части. И я соберу тебя заново. Так, как мне захочется. Он замолчал, наблюдая, как его слова, наконец, достигают цели. Растерянность в глазах парня начала медленно, мучительно переплавляться во что-то другое. Это было не понимание. Это был ужас. Глубокий, всепоглощающий ужас перед бессмысленностью и масштабом затеянного. Перед тем, что от него хотят не просто подчинения, не просто боли, а полного стирания его самого, его воли, его личности. Чтобы на ее месте осталась только пустота, готовая принять любую форму, которую захочет придать ей Джаббер Вонгар. Он не спеша подошёл к столику, где лежали не только верёвки, но и другие предметы. Его пальцы, длинные и ловкие, скользнули по деревянной поверхности, обходя хлысты и клипсы, и остановились на простом, широком ошейнике из толстой, мягкой кожи с массивной пряжкой сзади. Он взял его, взвесил на ладони, и на его губах снова появилась улыбка, но теперь уже другая, сдержанная, почти ласковая, и оттого ещё более пугающая. - Понимание, это первый и самый важный шаг, — произнёс он, возвращаясь к юноше, его голос вновь обрёл оттенок ложного умиротворения, будто он хвалил ребёнка за выученный урок. — Теперь, когда правила ясны, мы можем перейти к... практике. К закреплению материала. Ниджик бессознательно отпрянул, когда Джаббер приблизился, но отступать ему было некуда. Он мог лишь наблюдать, как те самые руки, что только что разбивали его губы в кровь, теперь движутся с обманчивой нежностью. Джаббер наклонился, его пальцы скользнули по вспотевшей шее, отодвигая пряди волос. - Видишь ли, для новой роли требуется и новый... дресс-код, — Он приложил ошейник к его горлу, примериваясь. Кожа была прохладной и грубой с изнанки. — Вся эта эстетика шибари, эти красивые узлы... они для созерцания. Для искусства. А то, что я от тебя хочу сейчас, — он щёлкнул пряжкой, и металлический звук прозвучал в тишине невероятно громко, — это не искусство. Это природа. Самая базовая иерархия. Сильный. Слабый. Хозяин. Питомец. Слово питомец повисло в воздухе, липкое и унизительное. Джаббер ловко завел ошейник вокруг его шеи, защёлкнул пряжку с глухим, финальным щелчком. Затянул ровно настолько, чтобы он не давил, но и не давал забыть о своём существовании. Ощущение было чужеродным, тяжёлым, клеймящим. - Вот так. Гораздо лучше, — Джаббер потянул за кольцо на ошейнике, не сильно, просто проверяя крепление. Занка невольно дёрнул головой вперёд, и по его телу прошел новый, острый стыд от этого инстинктивного, подневольного движения. — Теперь о позиции, — заявил Джаббер, и в его голосе снова прозвучали нотки того весёлого безумия, но теперь сдержанные, направленные в рабочее русло. — Сидеть так, как ты сидишь, это позиция для размышлений, для беседы. А нам с тобой, по новым правилам, говорить особенно не о чем. Всё уже сказано. Он сделал паузу, и его взгляд скользнул вниз, по спине, к его бёдрам, затянутым верёвками, намёк был откровенен и груб, лишён всякой поэтики шибари. - Есть позиции, которые не оставляют места для высоких мыслей. Они говорят телу на его первобытном языке, на каком общаются звери. — Джаббер приложил палец к собственным губам в шутливом, почти кокетливом жесте, и его взгляд, полный циничного веселья, скользнул от лица юноши куда-то ниже, к области, где веревки особенно плотно обрисовывали изгибы его тела. — Ох, — снова вырвался у него тот же игривый, смущенный вздох, будто он нечаянно проговорился о чем-то слегка неприличном. — Кажется, я стал слишком... прямолинеен. Прости. Это, должно быть, звучит так... по-скотски. — Он даже застенчиво опустил глаза на секунду, прежде чем снова поднять их, и в них плясали насмешливые огоньки. — Но, понимаешь, в некоторых позах есть такая... неоспоримая, примитивная ясность. Когда один, сзади, а другой... ну, принимает эту простую, древнюю как мир позицию. Стоит на четвереньках. Как верный пёс. Вся философия, вся психология сдуваются в один миг. Остаётся только биология. Иерархия. И выполнение своей... функции. Он говорил это с такой театральной, поддельной стыдливостью, заламывая руки, что это было в тысячу раз оскорбительнее прямой угрозы. Это была насмешка над самим понятием стыда. Голос, хриплый, сорванный, почти не его собственный, вырвался из сдавленного горла, протискиваясь мимо ошейника, прежде чем мозг успел его остановить. - Функции... — прошипел Занка, и в этом одном слове была вся выжженная пустота, вся накопленная ярость, всё отчаяние, которое не смогло выразиться в крике. — Ты... сам-то... свою... функцию... нашёл? Или только... чужие... ищешь? Комната замерла. Игривая маска на лице Джаббера на мгновение дрогнула, не слетела, а именно дрогнула, как плёнка на поверхности воды. В его глазах мелькнуло нечто стремительное, не гнев, а скорее ошеломлённое, дикое любопытство, смешанное с искрой настоящего, неподдельного возбуждения от этого внезапного, отчаянного выпада. Казалось, он даже на миг забыл дышать. Затем он медленно, очень медленно рассмеялся. Не своим прежним визгливым хохотом, а низким, бархатным, полным искреннего, почти восхищённого удовольствия. - О-хо-хо, — протянул он, качая головой. — Вот это да. Даже сейчас. Даже связанный, даже с ошейником на шее... ты умудряешься впихнуть туда свою дерзость. В самый последний момент. — Он сделал шаг вперёд, его ложная застенчивость исчезла без следа, сменившись жадным, хищным интересом. — И знаешь что, мой дерзкий щенок? Это... безупречно. Это именно та искра, которую я хочу выбить из тебя в последнюю очередь. Он наклонился, и его палец уже не был шутливым или смущённым. Он грубо провёл по разбитой губе, ощущая её дрожь. - И ради этой искры... я готов простить тебе эту выходку. Более того, я благодарен. Ты только что сделал игру ещё интереснее. Потому что теперь я знаю, чтобы добиться того, чего я хочу, от этой... функциональной позиции... мне придётся сначала заставить замолчать даже этот, последний, хриплый голосок неповиновения. И поверь мне, — его шепот стал ледяным и бесконечно уверенным, — я найду способ. Он выпрямился, и в его позе вновь читалась непоколебимая власть, но теперь подкреплённая азартом охотника, который наконец-то учуял по-настоящему ценную дичь. Нависшая угроза стала ещё конкретнее, ещё страшнее. Теперь это была не просто абстрактная цель сломать волю. Это была конкретная задача: загнать его в немоту и в позу, лишённую всякого достоинства, и сделать так, чтобы даже попытка сопротивления казалась смешной. Тишина после его слов была уже не звонкой, а густой, как смола, и в ней медленно, неумолимо начинала подниматься волна нового, леденящего чувства чистого, животного страха. Он затмевал всё, и остатки ярости, и оцепенение, и даже отчаяние. Страха перед конкретикой того, что сейчас последует. Джаббер больше не играл в намёки. Его последние слова были прямым обещанием, дорожной картой к унижению. И когда Вонгар двинулся вперёд, уже без театральных пауз, без игривых ужимок, а с тихой, сосредоточенной решимостью хирурга, берущегося за скальпель, тревога сжала горло туже, чем кожаный ошейник. - Ну что же, — произнёс Джаббер почти ласково, его руки легли на плечи Занки, не для ласки, а как фиксаторы. — Пора переходить от теории к практике. Не волнуйся, я помогу. Сопротивление было инстинктивным, глухим, лишённым расчёта. Ниджик напряг всё тело, уперся связанными за спиной руками в пол, пытаясь стать неподвижной глыбой. Но Джаббер лишь тихо вздохнул, как взрослый перед капризным ребёнком. -Тсс-с-с, — прошипел он. — Мы же договорились. Всё сопротивление, это просто лишняя трата времени. И моих сил, и твоих. — Его пальцы впились в напряжённые мышцы плеч, и с неприкрытой, грубой силой он начал смещать парня вперёд, вынуждая его перенести вес с коленей. Каждый сантиметр движения давался с мучительным осознанием приближающегося конца. Тот издал сдавленный звук, не крик, а скорее стон удушья, когда его грудь коснулась холодного паркета, а колени слегка разъехались, принимая более широкую, уязвимую позицию. Поза уже менялась, теряя вертикальность, становясь чем-то приземистым, звериным. - Вот так, — одобрительно пробормотал Джаббер, одной рукой продолжая давить на лопатку, а другой скользнув к его бёдрам, чтобы зафиксировать их в нужном положении. — Не так уж и сложно, правда? Затем он взялся за его голову. Не за волосы на этот раз. Его пальцы обхватили виски и затылок с такой уверенностью, словно брали в руки дорогой, но непокорный инструмент, который нужно было точно настроить. И медленно, с непререкаемой силой, он начал пригибать голову Занки вниз, к тому же холодному паркету. - И самое главное, голова, — прошептал Джаббер, и в его голосе послышалось неподдельное, сосредоточенное восхищение. — Высоко поднятая голова, это для тех, кто думает, что он что-то решает. Для тех, кто смотрит в глаза. А в нашей новой иерархии... смотреть в глаза, это привилегия. Не твоя. Занка сопротивлялся изо всех сил, мышцы шеи напряглись до дрожи, губы выдохли хриплое нет, которое даже не было словом, а лишь звуком отчаянного протеста. Но давление было точечным, профессиональным, преодолевающим сопротивление без лишней суеты. Сантиметр за сантиметром расстояние между его лицом и тёмным, пахнущим пылью и полиролем деревом сокращалось. И когда его лоб, а затем щека наконец коснулись прохладной поверхности пола, с ним случилось нечто, чего он боялся больше всего. Не физическая боль, а внутренний коллапс. Тревога и страх, клокотавшие внутри, вдруг вымерли, сменившись ледяной, пустой тишиной безнадёжности. Он лежал так, застыв, ощущая, как холод от пола проникает через кожу в кости, как ошейник давит на горло в этом новом, согнутом положении, как каждое дыхание отдаётся унизительным эхом в его собственном теле, выставленном на обозрение. Джаббер выдержал паузу, наслаждаясь картиной. Затем его ладонь легла плашмя на поясницу, не как угроза, а как окончательная точка, завершающая композицию. - Совершенно, — выдохнул он с чувством глубокого удовлетворения. — Теперь ты на своём месте. И теперь... теперь мы можем начинать по-настоящему. Тонкая, неумолимая полоска леденящего паркета под щекой врезалась в сознание острее любой мысли, становясь единственной и неоспоримой точкой реальности в этом кошмаре, в то время как его тело, выгнутое в неестественную, грациозно-унизительную арку техники догги-стайл, каждая мышца и связка которой были напряжены до дрожи от попытки сопротивляться и стыда от этой самой позы, кричало на языке первобытного подчинения, а тяжелый кожаный ошейник, защелкнутый у самого основания горла, с каждым прерывистым, хриплым вдохом давил на кадык, напоминая не только о плене, но и о том, что даже базовые физиологические процессы теперь контролируются не им, и весь его мир, ранее такой обширный и полный вызовов, схлопнулся до узкой, пыльной полосы паркета перед его незакрывающимися глазами, где две микроскопические пылинки в трещине между досками казались целыми галактиками, а гулкий, навязчивый стук собственного сердца в висках заглушал всё, кроме медленных, размеренных, бесшумных шагов, которые мерно расхаживали за его спиной, описывая идеальные круги вокруг своей добычи, как шаги большого хищного кота, который уже сыт и теперь наслаждается самой игрой с обреченной жертвой. Шаги внезапно, без предупреждения, замерли в самой опасной точке, прямо позади, в мертвой зоне, откуда Занка ничего не видел и мог только представлять, чувствовать кожей спины жгучий, оценивающий взгляд, который, казалось, прожигал его насквозь, и всё его существо, каждая обнаженная, выставленная на растерзание частица плоти, сжалась в тугой комок животного ожидания удара, разрыва, грубого вторжения, но вместо этого на его поясницу, прямо над местом, где начинался позорный изгиб, легло нечто холодное, твердое и совершенно безжизненное возможно, полированная металлическая рукоять хлыста, а может, просто ободок тяжелой линейки, и это лезвие холода медленно, с сокрушительной неспешностью, прочертило линию вверх, вдоль каждого позвонка, от копчика до самого затылка, оставляя за собой мурашки и леденящий ужас абсолютной беззащитности перед неодушевленным предметом в руках мастера. - Боже правый, — прошептал Джаббер где-то сверху, и его голос, потерявший всякую бархатистость, зазвенел чистым, неподдельным, почти инфантильным восторгом коллекционера, нашедшего бесценный экземпляр, — ты только посмотри на эту безупречную линию, это же… это чистейшая геометрия подчинения. Металлический холод исчез, и в тишине раздался короткий, ясный, почти музыкальный звон, будто лезвие коснулось лезвия, а затем Джаббер, шурша тканью брюк, снова опустился рядом с ним на колени - Знаешь, о чем я сейчас подумал, глядя на эту живую, дышащую скульптуру? — заговорил он, и его тон стал заговорщицким, интимным, как у сумасшедшего ученого, делящегося с подопытным кроликом гениальной, но чудовищной идеей, — о классике, милый мой, о скучных, пыльных учебниках по поведенческой психологии. — Его пальцы, холодные, сухие и невероятно сильные, как щипцы, впились в бицепс задней поверхности бедра, сжали мышцу, оценивая её тонус, сопротивление, податливость, и Занка сквозь стиснутые зубы выдавил беззвучный стон, который даже не был протестом, а лишь рефлекторным выдохом животного, попавшего в капкан. - Мы начнем этот восхитительный эксперимент прямо сейчас, с этого самого момента, — продолжил Джаббер, наклоняясь так близко, что его губы почти коснулись раковины уха, а горячее, учащенное дыхание обжигало кожу, и прежде чем Ниджик успел среагировать на это вторжение, рука Джаббера, уже не холодная, а теплая и влажная от возбуждения, скользнула с его бедра на поясницу, нежно, почти ласково, начала водить по ней широкими, успокаивающими кругами, а его губы, мягкие и неожиданно нежные, прикоснулись к месту под ухом, где пульсировала жила, не целуя, а скорее ощупывая, изучая горячую кожу, потом поползли вниз, вдоль линии ошейника, оставляя за собой влажный, обжигающий след. - И первым стимулом будет не боль, — прошептал он прямо в его кожу, и его голос теперь был густым, бархатным, как в первые минуты их встречи, но в нем не было прежней отстраненности, только сконцентрированная, хищная нежность, — а прикосновение. Самое простое. Самое базовое. Которого тебя так долго лишали, разве не так? Которого ты хочешь, даже когда ненавидишь. Его ладонь, все так же медленно и настойчиво, двинулась от поясницы вверх, вдоль позвоночника, к лопаткам, пальцы впивались в узлы напряженных мышц, но не давили, а разминали, будто пытаясь снять напряжение, и это парадоксальное сочетание ласки и абсолютного контроля, пытки и мнимой заботы, заставляло всё тело содрогаться в мелкой, предательской дрожи. Губы Вонгара тем временем нашли впадину у основания шеи, задержались там, и Занка почувствовал, как его зубы слегка, почти игриво сжимают кожу, не разрывая, а лишь обозначая возможность, обещая и угрожая одновременно. - Твое тело так отчаянно хочет контакта, — продолжал он, его слова смешивались с поцелуями, которые он теперь расточал по задней стороне шеи, по линии скулы, до которой мог дотянуться, — оно голодает по нему. Его рука обогнула бок, скользнула по ребрам, ладонь легла плашмя на живот, чувствуя, как тот рефлекторно втягивается под его прикосновением, а затем пальцы поползли выше, к груди, обходя сосок, но кружа рядом, вызывая мурашки и новый приступ стыда. Всё это время его губы не отрывались от кожи, то нежные, как крыло бабочки, то жесткие, с легким укусом, то просто влажные и горячие, оставляющие след. Это была ласка, но ласка инквизитора, который знает, что самая страшная пытка, это дать жертве почувствовать мимолетное облегчение, чтобы потом отнять его с удвоенной жестокостью. - Видишь ли, в чем прелесть, — Джаббер приподнялся на мгновение, чтобы его дыхание снова ошпарило ухо парня, а рука тем временем опустилась обратно на бедро, но теперь уже не с внешней, а с внутренней стороны, пальцы скользнули по нежной коже так близко к паху, что Занка невольно дёрнулся, издав подавленный звук, — я могу ласкать тебя, как самого дорогого любовника. Могу целовать каждый твой изгиб, каждый шрам. Могу делать это так, что твоё тело, предатель, будет отзываться. Что это, способ стереть грань. Между болью и удовольствием. Между ненавистью ко мне… и зависимостью от этих прикосновений. Он снова поцеловал его в шею, на этот раз дольше, чувственнее, и его язык на мгновение коснулся кожи, соленой от пота. А свободная рука тем временем легла на затылок, не давя, а просто лежа там, как последнее напоминание о том, кто здесь решает, куда будет повернута эта голова, будет ли она вообще поднята. - Мы будем повторять это снова и снова, — прошептал он, и в его голосе звенело обещание, страшное в своей неизбежности. — Пока твой ум не перестанет понимать, чего ты хочешь на самом деле: чтобы я остановился… или чтобы я продолжал. Клокочущая, ядовитая масса слов, которую Ниджик с титаническим, почти физическим усилием пытался вытолкнуть из своего пересохшего горла, скреблась изнутри, как живое существо, рвущееся наружу, и когда он наконец, преодолевая спазм от унизительных ласк и жгучих поцелуев в шею, выдавил из себя первый хриплый, сдавленный звук — Я... — его мир сузился до этой единственной задачи, когда его губы, запекшиеся и опухшие, уже формировали следующее слово — ненавижу — Вонгар, чьи губы всё ещё касались его скулы влажным, обжигающим пятном, а дыхание было горячим и учащённым, совершил движение, не медленное и соблазняющее, а резкое, точное и беспощадное, как удар хирургического скальпеля, его рука, до этого скользившая по боку с демонстративной нежностью, одним быстрым, не оставляющим времени на осознание рывком рванулась вниз, проникла под свободный край штанов, и его длинные, холодные пальцы, не встретив серьёзного сопротивления ткани, грубо, с абсолютной, лишающей дара речи уверенностью впились в самую мягкую, самую уязвимую и интимную плоть на внутренней стороне бедра, всего в сантиметре от паха, и это внезапное, шокирующее вторжение, эта абсолютная потеря последней, даже иллюзорной границы. Замершая в леденящем осознании своего предательского заезда, секунда показалась Занке вечностью. Его тело все еще пульсировало от шока и постыдной реакции, а удовлетворение на лице Вонгара было таким же абсолютным, как и его власть в этой комнате. И тогда, не убирая захватывающей руки с внутренней стороны бедра, где пальцы все так же впивались в плоть, напоминая о жгучем, унизительном вторжении, Джаббер другой рукой, движением плавным и деловым, будто он просто поправлял складки на одежде, ухватился за пояс штанов юноши. Холодный воздух комнаты ударил по обнаженной коже, и это ощущение было почти таким же насильственным, как и само действие. Штаны спустились до колен, а затем и ниже, до щиколоток, окончательно лишая его последней, жалкой иллюзии приватности. Ниджику сглотнул комок ледяного ужаса, но крик застрял где-то глубоко внутри, задавленный ошейником и параличом воли. И тогда прикосновение изменилось. Грубые, впивающиеся пальцы на внутренней стороне бедра расслабились, но не ушли. Их давление сменилось на другое, медленное, круговое, исследующее. Вандал начал массировать напряженные мышцы там, где нога переходила в таз, его движения были нежными, почти заботливыми, но их цель была чудовищно ясна. Каждое круговое движение, каждый нажим разминал не просто плоть, а границу, последний физический барьер. Тот зажмурился, пытаясь отключиться, но его тело, предательски чуткое, отзывалось на этот массированный, интимный контакт новой волной дрожи. Он чувствовал, как мышцы под этими пальцами непроизвольно сжимаются и разжимаются, как будто пытаясь защититься, но лишь делая себя более податливыми. - Видишь, как они напрягаются? — прошептал Джаббер, его голос был полон профессионального интереса, будто он комментировал ход сложной процедуры. — Защитный рефлекс. Примитивный и абсолютно бесполезный. Потому что чем сильнее они сжимаются... — он усилил нажим, его палец нашел конкретную точку, кольцо мышц, и начал давить на него с методичным постоянством, — ...тем легче будет их... убедить расслабиться. И затем, без предупреждения, без увеличения грубости, сохраняя ту же размеренную, почти клиническую нежность, кончик его пальца, смазанный, какой-то жидкостью, которую Джаббер предусмотрительно нанес заранее, преодолел сопротивление. Не резко, не рванув, а медленно, с непреодолимым, гидравлическим давлением, он проник внутрь. Ощущение было невыразимым. Это не была острая, разрывающая боль, хотя дискомфорт и чувство чужеродного, насильственного вторжения заставили всё тело содрогнуться в немом, беззвучном крике. Вонгар замер, позволив ему прочувствовать это вторжение во всей его полноте. Его дыхание, которое он слышал так близко, стало чуть глубже. После того начального, методичного вторжения, которое ощущалось как холодный, неумолимый клин, вбиваемый в самую сердцевину его существа, наступила пауза. Джаббер замер, позволяя парню прочувствовать всю чудовищную интимность этого нарушения, всю глубину падения. Его палец был неподвижен внутри, но само его присутствие было громче любого крика. И тогда тот, не вынимая первого пальца, подвел к тому же месту второй. Сопротивление мышц было сильнее, отчаяннее, тело инстинктивно сжалось в тщетной попытке защититься, вытолкнуть нарушителя. По его спине пробежала судорога, и из горла вырвался сдавленный, хриплый звук, больше похожий на стон умирающего животного, чем на человеческий голос. - Тсс-с-с, — прошипел вандал прямо в его ухо, его собственное дыхание стало учащенным, прерывистым, но в голосе звучала не ярость, а ликующее, безумное терпение. — Не зажимайся. Ты только делаешь хуже. Расслабься. Прими. Чем быстрее ты примешь, тем быстрее... всё это закончится. Или нет. Второй палец, пользуясь малейшим ослаблением от его слов, или от бессилия, медленно, с тем же гидравлическим давлением, присоединился к первому. Ощущение растяжения, заполнения стало невыносимым. Но Джаббер не остановился. — Да, да, вот так... — бормотал он, почти напевая, его губы растянулись в широкой, нечеловеческой улыбке. — Почти. Почти готово. Еще чуть-чуть. Для... симметрии. Для завершенности. Третий палец, холодный и неумолимый, прижался к перегруженному, отчаянно сопротивляющемуся входу. На этот раз не было медленного вхождения. Боль от растяжения смешалась с чем-то другим, с чувством абсолютной, тотальной захваченности. Он был наполнен. Наполнен им. До предела. Джаббер выдержал паузу, наслаждаясь картиной: его собственная рука, исчезающая в теле другого человека, дрожь, пробегающая по связанной спине, звук тяжелого, прерывистого дыхания, смешанного с приглушенными, кровавыми стонами. И он начал двигаться. Не сразу быстро. Сначала размеренные, глубокие, исследующие движения. Он вынимал пальцы почти полностью, чувствуя, как мышцы безуспешно пытаются сомкнуться, а затем снова вводил их, до самого основания, каждый раз ударяя по какому-то внутреннему, сокровенному пределу. Каждый толчок отзывался во всем теле Занки, заставляя его непроизвольно подаваться вперед, упираться лбом в холодный пол, стонать сквозь стиснутые зубы. Темп ускорялся. Глухие, влажные звуки наполнили комнату, смешавшись с хриплым дыханием обоих. Джаббер трахал его пальцами с каким-то одержимым, методичным удовольствием, каждый толчок был отточенным и безжалостным. Его безумие проявлялось не в хаотичности, а в этой самой методичности, в наслаждении каждым аспектом процесса: от сопротивления мышц до каждого сдавленного стона, который он выбивал из связанного тела. Он наклонился ниже, прижимаясь грудью к его спине, и его голос, хриплый от возбуждения, зазвучал прямо в ухо: - Мы столько времени медлили... играли в кошки-мышки... а все великое, так просто. Вот она, суть. Вот она, связь. Ты внутри меня... я внутри тебя... в самом буквальном, прекрасном смысле. И это только начало. Только разминка. Представь, что будет, когда это... — он с силой вогнал пальцы внутрь, заставив того выгнуться в немой гримасе, — ...когда это будет не просто пальцами. Когда ты будешь готов принять всё. Занка уже не кусал губы. Он лежал, раскачиваясь в такт этим безжалостным движениям, его стоны стали непрерывными, хриплыми, лишенными всякого смысла, кроме выражения невыразимой агонии и унижения. Он больше не боролся. Его тело просто существовало как инструмент, как объект, через который Вонгар выражал свою абсолютную власть и свое безумное, восторженное удовольствие. И в этой боли, в этом стирании границ, рождалось страшное, неоспоримое знание: то, что казалось кульминацией кошмара, было лишь первым, подготовительным актом в долгом спектакле его полного разрушения. Ритм был неумолим, как биение механического сердца, вбивающий новую реальность прямо в плоть. Его стоны, сначала сдавленные и яростные, теперь вырывались наружу сами собой, хриплые и разбитые, сопровождая каждый глубокий, доходящий до самых внутренних пределов, вход пальцев Джаббера. Он кусал губы, но вкус крови уже не отрезвлял, а лишь смешивался с общим коктейлем ощущений, становясь его частью. Вандал, погруженный в процесс, казался одержимым. Его обычно безупречная причёска растрепалась, на лбу выступили капельки пота. Он не просто двигал рукой, он дирижировал, его тело напрягалось и расслаблялось в унисон с его действиями, каждый толчок отдавался в его собственных сбивчивых всхлипах и бормотании. - Да... вот так... принимай, принимай всё, — выдыхал он, его голос сорвался на визгливую, торжествующую ноту. — Каждый сантиметр... каждый мускул... Его движения стали ещё глубже, ещё настойчивее. Он изменил угол, ища, нащупывая что-то внутри, и когда нашел, какую-то точку, от которой всё тело опытного уборщика вздрогнуло с новой, электрической силой, а его стон превратился в пронзительный, почти визг. - Нашёл! — воскликнул он, как ребенок, обнаруживший спрятанный клад. И он сосредоточился на этой точке, начав методично, с жестокой точностью, давить на неё, стимулировать её ритмичными, быстрыми толчками. Боль смешалась с чем-то другим, с чем-то постыдным и невыносимым, волной острого, неконтролируемого спазма, который прокатился изнутри наружу, заставив всё тело выгнуться в судорожной дуге. Это было не удовольствие. Это была пытка, доведенная до такой крайности, что нервная система начала давать чудовищные, извращенные сбои. - Видишь? Видишь?! — Джаббер почти кричал от восторга, не останавливаясь, его пальцы работали с лихорадочной, садистской эффективностью. — Твоё тело ломает само себя! Оно начинает любить это! Оно предает тебя с каждым ударом! Это и есть кульминация! Момент превращения! Слезы, горячие и бессильные, хлынули из глаз, смешиваясь с потом и слюной на паркете. Он больше не мог даже стонать связно, только короткие, прерывистые выкрики, похожие на лай раненого зверя, вырывались из него с каждым проникновением. Его сознание начало отключаться, пытаясь найти спасение в небытии, но Джаббер, словно чувствуя это, одной рукой вцепился ему в волосы и резко дернул голову назад, не давая уйти в беспамятство. Тишину разорвал влажный, непристойный звук, медленное, будто неохотное извлечение трёх пальцев из горячей, сжавшейся в бессмысленном спазме плоти. Каждый миллиметр их выхода ощущался как отдельное оскорбление, оставляя после себя не пустоту, а жгучую, похабную память о нарушении. На коже, в месте, где они исчезли, выступила липкая, прозрачная влага, смешанная со следами насильственного растяжения. Джаббер отдернул руку, как от выполнившей свою функцию утвари, и его пальцы, блестящие и откровенные в тусклом свете, на мгновение повисли в воздухе. Затем, без промедления, он встал на ноги. Звуки, последовавшие за этим, были резкими, лишёнными всякой эстетики, тяжёлый шорох падающей на пол ткани. Это была не раздеванье, а обнажение орудия. В воздухе повис запах кожи, пота, возбуждения и чего-то резкого, животного. Он снова опустился за его спиной, но теперь уже обнажённый. Его колени с силой упёрлись в пол по бокам от бёдер, голые, мускулистые икры прижались к его коже. Горячее, твердое возбуждение, тяжёлое и пульсирующее, грубо прижалось к промежности, к только что осквернённому месту, оставляя на коже влажный, обжигающий след. Одной рукой Вонгар впился в талию, его пальцы вдавились в плоть, оставляя белые, а затем багровеющие отпечатки. Другой он навёл себя, кончик, скользкий и невероятно твёрдый, нашёл растянутый, пылающий вход и упёрся в него без церемоний. Никаких ласк, никаких подготовительных движений. Только давление. Медленное, неумолимое, раздвигающее ослабленные, но всё ещё сопротивляющиеся мышцы. И затем, вход. Не резкий толчок, а непрекращающееся, гидравлическое ввинчивание. Ощущение было чудовищным. Несравнимо более массивное, чем пальцы, оно заполняло, распирало, стирало внутренние границы с методичной жестокостью. Боль от растяжения смешивалась с жгучим трением, с чувством абсолютной, тотальной захваченности. Занка не закричал. Воздух вырвался из него тихим, хриплым стоном, когда его тело, предав его окончательно, вынужденно приняло в себя захватчика до самого основания. Джаббер замер на мгновение, глубоко внутри, позволяя обоим прочувствовать всю полноту этого соединения, насильственного, мерзкого и в то же время невероятно интимного в своей чудовищности. Потом он начал двигаться. Не для удовольствия, а для утверждения. Каждый толчок был глубоким, размеренным, выверенным, чтобы причинить максимум осознанного дискомфорта. Он трахал его с холодным, сосредоточенным садизмом, наслаждаясь не столько физическим ощущением, сколько картиной полного подчинения под ним: как содрогается связанная спина с каждым его движением, как мышцы бедер бессильно напрягаются, как голова с мокрыми от слез щеками беспомощно бьется лбом о паркет в такт этим безжалостным толчкам. Это было самое мерзкое действие, акт полного обладания, лишённый даже тени желания со стороны принимающего, превращенный в чистый акт доминирования и унижения. И в то же время, будоражащее. Не для Занки, а для Джаббера. Его дыхание стало прерывистым, на лоб выступил пот, и в его приглушённых стонах, смешивающихся с хриплыми выдохами его жертвы, слышался экстаз не от плотского удовольствия, а от власти. От того, что он может вот так, грубо и безоговорочно, войти в самое сокровенное пространство другого человека и сделать его продолжением своей воли. Каждое движение было ударом по остаткам личности, каждое трение, стиранием его границ. И в этом отвратительном симбиозе насильника и жертвы, в этом влажном, тяжком звуке тел, в этой атмосфере боли, стыда и садистского торжества, рождалась новая, ужасающая реальность, где одно тело стало тюрьмой для другого, а наслаждение измерялось степенью чужого падения. Сознание раскололось. Одна его часть, ясная и кричащая, металась в панике и отвращении. Она регистрировала каждую чудовищную деталь: раздирающее, огненное трение внутри, грубые толчки, раскачивающие всё его тело, как тряпичную куклу, запах чужого пота и кожи, смешанный с собственным страхом, влажные, похабные звуки, доносящиеся оттуда, где их тела были соединены самым насильственным образом. Эта часть хотела кричать, рвать, умереть. Она презирала каждую клетку своего существа за то, что оно позволило этому случиться, за то, что оно просто принимало это, лежа неподвижно и открыто. Отвращение было физическим, подкатывающим тошнотой к горлу, едким и жгучим. Но была и другая часть. Глубокая, тёмная, примитивная. Та часть, что отвечала не на смысл происходящего, а на его грубую физиологию. И здесь всё было запутаннее, предательски сложнее. Постоянное, глубокое трение, каким бы болезненным оно ни было, стимулировало нервные окончания, о существовании которых он даже не подозревал, или предпочитал не знать. Волны чего-то горячего и электрического, совершенно отличного от удовольствия, но при этом невыносимо интенсивного, начали расходиться из самого эпицентра насилия. Они растекались по низу живота, отдавались глухими ударами где-то под рёбрами, заставляли мурашки бежать по спине. Его собственное тело, предатель, начало реагировать. Несмотря на весь ужас, на всё отвращение, в паху, прижатом к холодному полу, начало зарождаться знакомое, постыдное тепло. Лёгкое, едва заметное возбуждение, которое не имело ничего общего с желанием, а было лишь идиотским, рефлекторным откликом на интенсивную и продолжительную стимуляцию. Это возбуждение было мерзко само по себе, ещё более унизительно, чем пассивное принятие. Оно доказывало правоту Джаббера: тело имело свою собственную, низменную правду. И самым страшным было смешение этих потоков. Отвратительная боль от растяжения и грубых толчков вдруг, в какие-то отдельные моменты, когда Джаббер менял угол или глубину, неожиданно перетекала во вспышку того самого острого, запретного ощущения. Оно длилось микросекунды, но было настолько ярким, что на миг перекрывало всё остальное. В эти доли секунды его стон, полный боли и унижения, невольно менял тембр, срывался на более высокую, предательскую ноту, а всё тело судорожно сжималось не только от попытки защититься, но и от этого неконтролируемого, чудовищного спазма. Занка кусал губы, пытаясь через боль от укуса вернуть себе ясность, отгородиться от этой внутренней измены. Но границы рушились. Отвращение и эта извращённая, навязанная приятность, леденящий ужас и постыдное тепло внизу живота, ненависть к вандалу и жгучий стыд перед самим собой, всё это смешивалось в один токсичный, опьяняющий коктейль. Он больше не мог отделить одно от другого. Насилие стало сенсорным потопом, в котором тонули все привычные ориентиры. Он чувствовал себя осквернённым не только снаружи, но и изнутри, своими же собственными реакциями, этой тёмной, отзывчивой частью себя, которая, казалось, начинала признавать власть захватчика на своём собственном, животном языке. И в этом хаосе ощущений, среди боли и стыда, пробивался самый страшный страх, не того, что с ним это делают, а того, что какая-то часть его может к этому привыкнуть. Напряжение, сковавшее его мышцы, начало таять под непрекращающимся, ритмичным натиском. Оно не было добровольной сдачей, это было физическое истощение, мышечная усталость, доведенная до предела. Связанные за спиной руки онемели, спина просила хоть какого-то облегчения. И его ноги, до этого инстинктивно сведенные вместе в жалкой попытке хоть как-то защититься, начали медленно, почти незаметно, разъезжаться в стороны. Это было не приглашение, а капитуляция плоти, неспособной больше удерживать оборону. Поза стала ещё более открытой, ещё более уязвимой, и каждый толчок теперь достигал цели с пугающей, беспрепятственной лёгкостью. Джаббер почувствовал это изменение. Его движения, до этого размеренные и выверенные, стали грубее, глубже, более властными. Он уже не просто входил, он вбивал себя внутрь, каждый толчок был призван не только к стимуляции, но и к окончательному сокрушению внутреннего сопротивления. Его рука, до этого лежавшая на пояснице, впилась в кожу, сжала её так, что под ногтями побелели, а затем и покраснели пятна. Это был не просто захват, это была демонстрация собственности в момент использования. Он оставлял на нём отметины, как скотовод клеймит скот. Его дыхание, до этого контролируемое, стало срываться на резкие, хриплые выдохи. Низкие, гортанные звуки вырывались из его груди, не стоны удовольствия, а рычание победителя, завершающего бой. Ритм стал хаотичнее, но от того ещё более неумолимым. Он чувствовал, как тело под ним полностью поддалось, как оно движется в такт его толчкам, как оно, в своём постыдном приспособленчестве, даже начало немного помогать ему, облегчая движения. И тогда наступила кульминация. Не взрыв наслаждения, а финальный, властный акт утверждения. Джаббер вогнал себя в Занку в последний раз, с такой силой, что тому показалось, будто его разрывают изнутри, и замер, вцепившись в его тело так, будто хотел через него проникнуть в самый пол. Глубокий, сотрясающий всё его существо, толчок изнутри, горячая, чужая жидкость, заполняющая его, это было финальное, неоспоримое клеймо. Акт овладения был завершён не только снаружи, но и в самом сокровенном, внутреннем пространстве. Он пробыл так несколько долгих секунд, тяжело дыша ему в спину, наслаждаясь ощущением полного владения и картиной абсолютной победы под собой. Потом, с тихим, удовлетворённым звуком, похожим на вздох, он медленно выскользнул из него. Звук был влажным, окончательным. Следом потекла по внутренней стороне его бедра тёплая, липкая влага. Джаббер отстранился, поднялся на ноги, оставив парня лежать в луже его собственного пота, слёз и чужого семени. Он натянул штаны, поправил одежду, и когда он снова заговорил, его голос был лишь слегка хриплым, но уже вернувшим свою ледяную, безупречную ясность. - Ох, — выдохнул он, прикладывая руку к груди, как актёр, тронутый овациями. — Ох, этот взгляд! Этот немой, яростный, беспомощный взгляд! Это... это дороже любого оргазма. - С... свинья, — выдохнул он, и это слово прозвучало хрипло, но ясно. - Свинья? — Джаббер присел на корточки перед ним, глаза горели ликующим безумием. — Нет, милый. Свинья, это когда грязно и безвкусно. А то, что только что было... это было искусство. Живое, дышащее, стонущее искусство! Я был внутри тебя. В самой твоей сердцевине. И ты... ты принял меня. Всю свою ненависть, весь свой гнев, и всё равно принял. Это же поэзия! Он протянул руку и провёл пальцем по щеке Занки, собирая слезу, а потом облизал палец с преувеличенным удовольствием. - И слёзы... солёные. Отчаяние. Идеальный соус. Знаешь, чего мне сейчас больше всего хочется? — Он наклонился ближе, его шёпот стал интимным и безумным. — Мне хочется оставить тебя вот так. Связанного. С моим семенем внутри и снаружи. Чтобы оно впиталось. Чтобы к утру ты пах мной. Чтобы даже воздух вокруг тебя говорил, здесь был Джаббер Вонгар. И он владел этим. Уборщик дёрнулся, пытаясь отпрянуть, но верёвки впились в кожу. - Ты... сумасшедший, — прошипел он, и в его голосе, сквозь ненависть, пробивался настоящий, леденящий ужас перед этой формой безумия. - Сумасшедший? — Джаббер вскочил, расхохотался и сделал пируэт, разводя руками. — Да, абсолютно, Безумен от восторга! Потому что я только что открыл новый мир. Мир в твоей плоти, и он мой, весь мой. — Он снова присел, его лицо внезапно стало серьёзным, почти печальным, но глаза всё так же пылали. — И знаешь самое смешное? Самое ироничное? Ты будешь ждать. Да-да. Эта часть тебя, что только что так красиво дрожала... она уже ждёт следующего визита. Она уже скучает по моему вниманию. Потому что какое бы внимание это ни было, это внимание. А ты так им голоден. Голоден до того, чтобы кто-то увидел тебя настоящего. Ну вот, — он широко улыбнулся, — я вижу. Я вижу тебя всего. Даже то, что ты сам в себе ненавидишь. И ласкаю это. И унижаю. И делаю своим. Спокойной ночи, моя прекрасная, гневная, сломленная игрушка. Сладких снов... обо мне. Он щёлкнул выключателем, погрузив комнату в полную темноту, кроме узкой полосы света из-под двери. Его шаги затихли в коридоре.