Мейлин

Три года. Горе не ушло — оно лишь сменило форму. Оно больше не обрушивалось сокрушительной волной, выбивающей почву из-под ног, не стремилось раздавить мгновенно. Теперь оно действовало тоньше, коварнее, изощреннее. Оно стелилось тяжелым, сырым покрывалом осеннего тумана — тихо, неумолимо, медленно выедая из окружающего мира краски, звуки и вкусы. Оно оставляло после себя лишь блеклую, безвкусную и совершенно безжизненную копию жизни, лишенную всякого смысла. Элис не стало три года назад. Она ушла в муках, отчаянно пытаясь подарить миру новую душу. Ее забрала Великая Матерь, чью волю старейшины древнего культа объясняли скупыми, холодными и ничего не значащими формулами: «Забирает самых прекрасных, чтобы не успела запачкать их грязь земного бытия». Для Клодии эти слова были подобны звуку падения камня в глубокий высохший колодец — глухому, короткому и окончательному в своей безнадежности. Элис была для нее не просто женой по священной клятве, данной у алтаря Великой Матери. Элис была единственным смыслом каждого дня, тем самым тихим смехом, который легко разрезал вечернюю тишину, и тем глубоким теплом, которое заполняло собой даже самые холодные, заброшенные уголки их дома. Без нее родовое поместье Грейфрост превратилось в пыльный, величественный склеп. А повседневные обязанности герцогини — бесконечные суды, сухие отчеты, чинные приемы — обратились в бессмысленный, изнуряющий ритуал, лишенный искры интереса. Все эти три года истинной реальностью правила ее тетка, старая Маргарет Грейфрост, чья непоколебимая власть держалась на чернилах, пергаментах и тяжелых родовых печатях. А сама Клодия все это время скиталась. Она в неистовстве металась по всем Четырем Королевствам в отчаянной попытке забыться. Она топила свое беспросветное отчаяние в кислом, как уксус, вине, а глухую, ноющую потребность в простом человеческом тепле — в быстрых, лишенных малейшего смысла и искренности объятиях. Ее временные спутницы, найденные в придорожных тавернах, пахли едким потом, дешевыми духами и безысходной тоской. И это было по-своему хорошо. Они ни капли не были похожи на Элис. Их лица, стертые печатью порока, мгновенно исчезали из памяти, едва Клодия закрывала за собой дверь очередного грязного притона. Но всякому бегству рано или поздно приходит конец. Последний свиток, доставленный от Маргарет, был исполнен отчаянной, горькой мольбы о возвращении. В свои шестьдесят пять лет тетка более не могла в одиночку нести колоссальное бремя власти: её старческие руки дрожали, когда нужно было скреплять печатями суровые судебные приговоры, а разум, некогда острый, как бритва, изнывал под тяжестью бесконечных финансовых отчетов и нужд благотворительных обителей. Клодия представила, как некогда величественная Маргарет задыхается в пыльных архивах, пытаясь удержать рушащийся порядок земель Грейфрост, и в сердце шевельнулось забытое чувство долга перед последним близким человеком. Она поняла, что её добровольное изгнание превратилось в подлое дезертирство, и гнев на саму себя стал сильнее, чем желание раствориться в безвестности, и Клодия, сжав челюсти до острой боли, развернула лошадь к тому месту, что когда-то называла домом. Она уже почти проскакала мимо знакомой развилки у старого, искривленного вяза, но нечто — старая ли привычка или последний, отчаянный бунт против неизбежного возвращения — заставило ее свернуть под тускло раскачивающуюся на ветру вывеску «Пристанище Усталой Странницы». Это был притон госпожи Шарлот. Место, где за серебро можно было на несколько часов перестать быть герцогиней Грейфрост и вновь стать абсолютно никем. Она грубо осадила свою лошадь, соскочила на подтаявший, грязный снег и бросила поводья молчаливой конюшей — девчонке с пустым, словно выжженным внутренним огнем взглядом. Прежде чем войти, Клодия на мгновение задержалась у тяжелой двери. В тусклом отблеске луны, отразившемся в мутном оконном стекле, мелькнул ее собственный силуэт. Клодия обладала той редкой, крепкой статью, которую она в полной мере унаследовала от женщин своего сурового рода. Ее широкие плечи, казалось, привычно несли на себе незримый, груз вековой власти, а спина оставалась прямой и несгибаемой, словно древко боевого знамени в разгар сражения. Ей было двадцать семь лет, но в самой глубине ее синих глаз, цветом напоминавших прозрачный зимний лед на глубоком горном озере, лежала печать куда более зрелой, изнурительной и выпивающей силы печали. Этот пронзительный, холодный цвет глаз странно, пугающе контрастировал с теплым, живым оттенком ее кожи и густыми, темно-каштановыми волосами, что вились упрямыми прядями у висков. Они были собраны в нарочито небрежный пучок на затылке, подчеркивая длинную линию шеи. Черты ее лица — резкие, подчеркнуто властные, с высокими, четко очерченными скулами и твердым, непоколебимым подбородоком — могли бы по праву называться прекрасными, не будь они скованы вечной, ледяной маской полного безразличия и отрешенности от всего земного. На ней был надет дорожный костюм из плотной черной кожи высокого качества — одежда, которая без всяких лишних слов кричала о древности рода и высоком положении. Внутри заведения пахло горелым жиром, застоявшимся потом и дешевым кислым вином. Клодия движением, полным привычного аристократического презрения к окружающему убожеству, скинула с плеч тяжелый плащ и бросила его на засаленную скамью, как выбрасывают ненужную, отслужившую свой срок ветошь. Она опустилась за липкий столик в самом дальнем углу, мгновенно превращаясь в еще одну молчаливую тень среди прочих теней. К ней подошла молодая женщина в платье, кричаще ярком, безвкусном и явно видавшем лучшие времена. — Вина? — спросила она голосом, лишенным даже малейшего намека на человеческий интерес. — Самого лучшего, что найдется в этой помойной яме, — хрипло, с едва заметным придыханием выдохнула Клодия. Ее голос, от природы низкий и глубокий, прозвучал для нее самой чужим после долгих дней полного молчания в дороге. Девушка коротко кивнула и уже сделала шаг прочь, но замерла. — Девушку вам тоже позвать? — переспросила она тем же безжизненным, ровным тоном. — Самую красивую, — ответила Клодия, не мигая уставившись куда-то в пространство за ее спиной. — Самую нежную. Ту, на которую невозможно смотреть без замирания сердца. Она возвращалась домой, чтобы вновь подчинить себе обширные земли и тысячи людей. Но сначала ей жизненно необходимо было доказать самой себе, что в ее остывшей крови еще тлеет хоть какая-то искра желания. Хотя бы на один короткий час. — Самая красивая здесь стоит пять серебряных монет, — бесстрастно отчеканила служанка. — Я, по-твоему, похожа на нищую? — Короткий, сухой смешок Клодии был похож на треск ломающейся сухой ветки. — Я ясно сказала: самую красивую. И на всю ночь. — Тогда десять серебряных, госпожа. Не спеша, с подчеркнутой небрежностью Клодия вынула из расшитого кошеля на поясе несколько увесистых монет и бросила их на липкую, исчерченную следами ножей столешницу. Металл звонко звякнул, и на секунду из окружающего полумрака к ее столу потянулись жадные, оценивающие взгляды. — Получи пятнадцать. За ту, чья редкая красота заставит меня забыть обо всем на свете. Монеты мгновенно исчезли в складках платья служанки быстрым, вороватым движением. — Сию минуту, госпожа. Ваша девушка уже ждет вас наверху. Пройдёмте за мной. Клодия тяжело поднялась, и ее высокая, прямая фигура на мгновение полностью перекрыла скудный свет очага. Пятнадцать серебряных — для любой женщины в этом зале это могли быть месяц безбедной жизни, сытая еда, лекарство для больной матери или призрачный шанс навсегда сбежать из этого места. Для герцогини Клодии Грейфрост это была лишь пыль, которую она равнодушно соскребала с подошв своих кожаных сапог. Они вошли в отведенную комнату. Помещение оказалось на удивление чистым, что лишь сильнее подчеркивало его вопиющее убожество. Большая кровать была застелена дешевым, безвкусным шелком ядовитого цвета, кричащим о тщетных попытках придать притону вид роскоши. Простой шкаф, ширма с выцветшими изображениями диковинных птиц, маленький стол с глиняным кувшином и миской для умывания — вот и все убранство. А у самого окна, спиной к тяжелой двери, сидела девушка. Она была абсолютно неподвижна, словно ее искусным резцом вырезали из куска бледного, холодного мрамора. Русые, с золотистым отливом волосы полностью скрывая ее лицо. — Клиент, На всю ночь, — бросила девушка, приведшая Клодию. — Ты уж постарайся как следует. Оплату я уже получила. Хрупкая фигура у окна лишь едва заметно склонила голову. Что это было? Покорность судьбе? Согласие? В этом жесте невозможно было прочесть ни одной эмоции. — Вино и еду вам сейчас доставят, госпожа, — добавила служанка и вышла, отвесив Клодии короткий поклон. Клодия стояла у порога, не в силах отвести глаз от замершей фигуры. Та продолжала сидеть, не шевелясь, будто призрачное видение, вызванное к жизни лишь тусклым светом луны. — Не обернешься, сокровище? — голос Клодии прозвучал значительно тише и мягче, чем она рассчитывала. Воздух в комнате казался неподвижным, и ее слова приглушили привычную насмешку, оставив в звуке лишь странную, натянутую, как струна, нежность. И девушка повернулась. Она сделала это медленно… неохотно. Казалось, каждое мимолетное движение причиняет ей едва выносимую физическую или душевную боль. И в этот миг весь мир для Клодии Грейфрост просто перестал существовать. Окружающая действительность сузилась до этой единственной точки пространства. Девушка была невысокого роста, едва ли не на целую голову ниже статной герцогини. На вид ей можно было дать не более семнадцати весен. Светло-русые, словно выгоревшие под жарким летним солнцем волосы, слегка волнистые, густые и совершенно непокорные, мягко обрамляли ее лицо. Это лицо заставило Клодию забыть, как дышать; у нее перехватило дыхание где-то глубоко в груди, под самыми ребрами, там, где, как она думала, давно уже все выжжено дотла. Это была не просто человеческая красота. Это было подлинное чудо, нежное, трепетное и пугающе беззащитное, как первый, едва схватившийся весенний лед на чистой воде. Ее черты казались не вылепленными из плоти, а бережно нарисованными прозрачной акварелью тончайшей кистью великого мастера. Идеально очерченный, благородный овал лица, высокие, но при этом удивительно мягкие скулы, нос — прямой, утонченный, с едва заметным, невероятно очаровательным изгибом. Ее губы, нежно-розовые и чуть приоткрытые от ровного дыхания, обладали настолько совершенной, законченной формой, что казалось, они созданы природой вовсе не для грешных поцелуев, а лишь для того, чтобы с них в тишине слетала чистая молитва. Кожа девушки была фарфорово-белой, казавшейся прозрачной и сияющей изнутри каким-то внутренним светом, абсолютно чистой, без единого изъяна или тени усталости. Она была облачена лишь в простую, длинную сорочку из тонкого неотбеленного льна, украшенную у горловины и на манжетах искусным, тончайшим кружевом ручной работы. Ткань была настолько тонка, что в дрожащем, неверном свете камина огонь рисовал за ее спиной призрачные тени, подчеркивая очертания хрупких ключиц, изящных плеч и невероятно тонкой, девичьей талии. Девушка казалась небесным созданием, случайно сбежавшим из светлой легенды или из прекрасного сна о залитых солнцем лугах и незабудках. Существом, чье единственное и естественное место — в тенистом цветущем саду, а не в этой душной, убогой клетке, насквозь пропитавшейся запахами чужого отчаяния и грязи. Девушка наконец подняла свои глаза на Клодию. Голубые. Они были цвета чистейшего незамерзающего горного озера — прозрачные, бездонные и глубокие. И при этом — абсолютно, пугающе пустые. В этом взгляде не было ровным счетом ничего: ни естественного страха перед сильной госпожой, ни стыда, ни дерзкого вызова, ни даже привычной покорности. В них не отражалось даже пляшущее пламя камина. Там плавало абсолютное «ничто» — бездонное, выжженное до самого основания, мертвое и ледяное спокойствие. Это был взгляд человека, который смотрит сквозь весь этот мир, потому что сам он уже очень давно покинул его пределы. Эта внезапная пустота обрушилась на Клодию с такой чудовищной, физической силой, что ее сердце на миг замерло, а в ушах возник тонкий, пронзительный звон. Красота девушки не просто ошеломила — она стала для герцогини тем самым зеркалом, в котором та с ужасом и внезапным узнаванием увидела четкий отголосок своей собственной, глубоко замороженной души. Девушка стояла перед ней как безмолвная, совершенная статуя, лишенная воли и лишь ожидающая очередного приказа. Клодия, заставив свои легкие снова втягивать воздух, сделала медленный шаг вперед. На ее губах, привыкших к холодным складкам, дрогнула вовсе не улыбка, а какое-то болезненное, неумелое и совершенно непривычное подобие ее. — Какая же ты… невероятная, — едва слышно прошептала она, и в ее низком, обычно властном голосе на этот раз отчетливо прозвучала неподдельное восхищение. — Добрый вечер, госпожа. Мое имя Мейлин, — голос девушки оказался тихим, мелодичным, удивительно приятным на слух, но при этом абсолютно ровным и безэмоциональным. В нем не дрогнула ни одна живая струна, не прозвучало ни тени кокетства или печали. — Отныне и до самого рассвета я принадлежу вам и вы вольны распоряжаться мной по своему усмотрению.