Нежность дороже слов

Утро было таким же, как и сотни предыдущих: мягкий свет, просачивающийся сквозь тяжелые шелковые шторы, аромат свежемолотого кофе, доносящийся из кухни, и размеренное тиканье напольных часов в гостиной. Ганнибал стоял у окна в гостиной, разглядывая иней, серебряной пыльцой покрывший газон. В его руках — том Петрарки, но мысли были далеко от сонетов. Они бродили вокруг Уилла, который в этот момент возился на кухне, готовя, если судить по доносящимся звукам и запахам, яичницу. Их совместная жизнь установила свои собственные, тихие ритмы. Уилл выражал привязанность через действия: чинил старую точилку для карандашей, которую Ганнибал не решался выбросить; без просьб мыл хрустальные бокалы после ужина; оставлял на столе в библиотеке свежий номер журнала по археологии, который, как он знал, заинтересует Ганнибала. Слова же были экономны, точны, функциональны. «Ганнибал, ты не видел мою синюю рубашку?» «Ганнибал, собакам нужны новые ошейники, я заеду после работы». «Ганнибал, этот соус слишком перченый». Ганнибала это устраивало. Более того, он находил в этой сдержанности красоту и честность. Его собственная вербальная избыточность, его склонность к сложным метафорам и психологическим анализам находили в молчании Уилла тихую гавань. Он мог говорить за двоих, зная, что Уилл слушает, впитывает, понимает на уровне, недоступном большинству. Их общение напоминало танец, где слова Ганнибала были сложными па, а действия Уилла — твердой, уверенной опорой. Поэтому то, что произошло следующим, выбило почву у него из-под ног. Он услышал тихие шаги на каменном полу холла — кто-то шел босиком или в мягких носках. Затем в дверном проеме возник Уилл, в простой фланелевой рубашке с закатанными до локтей рукавами. На его лице было обычное утреннее сосредоточение, чуть смягченное сном. Он встретился с Ганнибалом взглядом, и его губы, обычно плотно сжатые, растянулись в легкой, почти невидимой улыбке. — Детка, идем завтракать. Яичница почти готова, — произнес Уилл спокойно, как будто говорил о погоде, и развернулся, направляясь обратно на кухню. Ганнибал замер. Том Петрарки чуть не выскользнул из его неподвижных пальцев. Воздух вокруг стал густым, как сироп. Он услышал слова, логически осознал их смысл, но они не складывались в картину реальности. «Детка». Это слово повисло в тихом воздухе гостиной, яркое, нелепое, абсолютно чуждое всему их лексикону. Это было слово из другого мира — мира банальных, сентиментальных отношений, которых Ганнибал всегда чуждался и презирал. Оно несло в себе оттенок покровительственной нежности, упрощения, чего-то мелкого. И все же, произнесенное низким, хрипловатым голосом Уилла, оно прозвучало не как банальность, а как… откровение. Как тайный знак. Как смелый, почти безрассудный прыжок через пропасть его собственной сдержанности. Ганнибал медленно, с нехарактерной для него неуверенностью, последовал на кухню. Уилл стоял у плиты, ловко перекладывая золотистую яичницу с хрустящими краями на две тарелки. На столе уже стоял кофе, свежий апельсиновый сок, лежал кусок свежеиспеченного хлеба. — Садись, остынет, — сказал Уилл, не оборачиваясь. Ганнибал сел. Он наблюдал за движениями Уилла: уверенными, хозяйственными. Никакого намека на смущение, на осознание того, что он только что произнес нечто революционное. Как будто он всегда так обращался к Ганнибалу. Как будто это было самым естественным делом в мире. Внутри Ганнибала бушевал ураган анализа. Было ли это случайностью? Следствием рассеянности? Мистификацией? Но нет, Уилл не был рассеян по утрам, и его чувство юмора, хотя и присутствовало, редко проявлялось в такой тонкой, личной форме. Это был сознательный жест. Но какой цели он служил? Ганнибал принял решение — самый мудрый, на его взгляд, в данной ситуации. Он решил проигнорировать. Не из-за безразличия, а из-за предельной осторожности. Любое его замечание, любой вопрос («Почему ты так меня назвал?») могли заставить Уилла отступить, смутиться, закрыться. Это был хрупкий росток, пробившийся сквозь толстый лед, и Ганнибал не собирался его вытаптывать. Он просто кивнул, поднес кофе к губам и произнес: — Идеально приготовлено. Спасибо, Уилл. Он использовал имя. Якорь привычности в море нового. Уилл лишь хмыкнул в ответ, сел напротив и принялся за еду. Все было как всегда. Почти.

***

Следующий случай произошел спустя несколько дней. Ганнибал, склонившись над своими эскизами в кабинете, увлекся штриховкой тушью. Он не заметил, как сгустились сумерки. В дверном проеме появился Уилл, остановился, наблюдая за ним минуту. Затем он подошел совсем близко — так близко, что Ганнибал почувствовал тепло его тела и легкий запах собачьей шерсти, древесины и мыла. — Ты совсем забыл про время, — тихо сказал Уилл. Прежде чем Ганнибал успел ответить, он почувствовал, как твердая, теплая ладонь легла ему между лопаток. Уилл провел рукой по его спине одним медленным, плавным движением — снизу вверх, ощущая под тонкой тканью рубашки напряжение мышц. Жест был настолько простым, настолько интимным и в то же время повседневным, что у Ганнибала перехватило дыхание. Никто не касался его так просто, так без подтекста и расчета, с одной лишь целью — прикоснуться. Утешить. Напомнить о своем присутствии. — Ужин через двадцать минут, детка, — произнес Уилл, и его рука исчезла так же внезапно, как и появилась. Он вышел, оставив Ганнибала сидеть с неподвижным карандашом в руке, со спиной, где еще горел след от его прикосновения. «Детка». Вновь. И этот жест. Ганнибал закрыл глаза, анализируя ощущения. Не было отвращения. Не было снисходительности. Было… тепло. Странное, сбивающее с толку тепло, которое разливалось из точки касания по всему телу, растворяя привычное напряжение. Это был код, новый язык, который Уилл начал использовать без словаря и переводчика. Ганнибал, великий знаток человеческой натуры, чувствовал себя учеником, расшифровавшим древние, прекрасные иероглифы. Он не стал догонять Уилла, не стал спрашивать. Он просто медленно свернул эскизы, встал и пошел мыть руки перед ужином. Но уголки его губ, строгие и обычно поджатые, непроизвольно дрогнули.

***

Ласковые обращения и жесты стали появляться чаще, но всегда неожиданно, как солнечные зайчики в пасмурный день. Однажды, когда Ганнибал, раздраженный неудачным соусом, слишком резко хлопнул дверцей шкафа, Уилл, проходивший мимо, просто остановился, обнял его сбоку за талию и прижался щекой к его плечу, всего на секунду. — Ничего страшного, — пробормотал он в ткань пиджака. — Закажем пиццу. Ганнибал застыл. Раздражение испарилось, унесенное этой внезапной волной простой человеческой нежности. Он опустил голову, коснувшись губами виска Уилла. — Пицца — это гастрономическое преступление, — произнес он, но в его голосе не было привычной твердости. — Знаю, детка, знаю, — усмехнулся Уилл, отпуская его и отправляясь кормить собак, словно ничего не произошло. Были и другие моменты. Поздний вечер, они читали в тишине библиотеки. Уилл, закончив свою книгу, поднял взгляд на Ганнибала, долго задумчиво смотрел на него, а затем просто сказал: — Иди сюда. Ганнибал, удивленно подняв бровь, отложил свою книгу. Уилл подвинулся на диване, давая ему место, и когда Ганнибал сел, положил голову ему на колени. Это было обычным жестом. Необычным было то, что он потянулся рукой и провел большим пальцем по линии челюсти Ганнибала, затем по его нижней губе, задержался там на мгновение. Его взгляд был серьезным, изучающим. — Устал? — тихо спросил Уилл. — Нет, — ответил Ганнибал, и его собственный голос звучал чуждо ему, приглушенно. — Ладно, — Уилл закрыл глаза, оставляя палец на губе Ганнибала еще на секунду, прежде чем убрать руку. — Тогда просто посиди так. Ганнибал сидел, неподвижный, и в его груди, за ребрами, где обычно царили холодный порядок и расчет, что-то теплое и живое трепетало, как пойманная птица. Это было смущение, да. Но также и ошеломляющая, всепоглощающая… радость. Радость охотника, нашедшего не просто добычу, а родственную душу. Радость коллекционера, обнаружившего редчайший шедевр. Радость человека, которого наконец-то коснулись не как монстра, не как кумира, не как анализатора, а просто — как любимого. Теперь он понял: это было не просто общение словами. Их молчаливый диалог перешел на новый уровень. Уилл, привыкший говорить языком поступков, начал добавлять в них особый словарь нежности. Он не говорил «я люблю тебя». Он говорил «детка», гладил по спине, касался губ — и в этих жестах была вся полнота чувств, которые ему так трудно было облечь в слова. И Ганнибал, который всегда презирал банальности, обнаружил, что в устах Уилла Грэма даже самое простое слово становится уникальным, драгоценным артефактом. Он научился отвечать тем же. Не словами — Уиллу не нужно было больше его слов. Он отвечал тем, что позволял этим жестам происходить. Не напрягался, не задавал вопросов, не анализировал вслух. Он просто принимал. И иногда, совсем редко, отвечал взаимностью: проводил рукой по взъерошенным волосам Уилла, когда тот засыпал; наливал ему вино первым, с особым, едва заметным кивком; готовил его любимую фриттату по субботам без напоминаний. Однажды утром, стоя у окна, Ганнибал вновь услышал шаги позади. Он не повернулся, лишь замер в ожидании. Теплые ладони нежно сжали его талию, губы легко коснулись шеи, чуть ниже уха, там, куда мог дотянуться только Уилл. — Кофе остывает, детка, — прошептал Уилл в его кожу. Ганнибал накрыл своими руками руки Уилла на своем животе. Он откинул голову назад, чувствуя, как напряженные мускулы наконец-то расслабляются. — Тогда нам не стоит медлить, — произнес он спокойно, и в голосе слышалась спокойная, искренняя радость, которую он давно перестал прятать. Они отправились завтракать вместе, и воздух вокруг них наполняли не сказанные вслух слова, а гораздо большее — целая особая речь, сотканная из ласковых касаний, выразительных взглядов и единственного чудесного, наполненного смыслом слова. Кухня была наполнена янтарным светом зимнего утра и ароматом свежесваренного кофе. За окном, обрамленным инеем, медленно падал снег, укутывая мир в безмолвие. — Твой кофе, — Уилл поставил перед Ганнибалом чашку, пальцы на мгновение задержались на его плече. — Прежде чем он остынет, доктор Лектер. Или мне стоит говорить «милый доктор»? Ганнибал поднял взгляд, ловя легкую, едва заметную улыбку в уголках рта Уилла. Это была игра. Новая, восхитительная игра. — «Милый доктор» звучит как персонаж из дешевого романа, — парировал Ганнибал, поднося чашку к губам. — Хотя, учитывая повара… Возможно, роман о кулинарных преступлениях. — Ой, — фыркнул Уилл, садясь напротив с тарелкой яичницы. — А я думал, ты оценишь мою попытку соответствовать твоему уровню изысканности. Детка. Последнее слово прозвучало так же естественно, как стук ложки о фарфор. Ганнибал почувствовал, как знакомое тепло разливается у него в груди. Он больше не замирал, но внутренний трепет оставался. — Мой уровень изысканности, — заметил он, указывая вилкой на яичницу с излишне подрумяненными краями, — предполагает контроль температуры. Это скорее «деконструкция яйца с углеродным акцентом». Уилл засмеялся — низкий, хрипловатый звук, который Ганнибал любил больше любой симфонии. — Сноб. Попробуй сначала. Возможно, мой «углеродный акцент» — это смелая дань деревенским завтракам моего детства, где все было с дымком и характером. — Как и твой нрав, — иронично ответил Ганнибал, но откусил кусочек. Это было… идеально. Именно так, как он любил, но никогда не признавался. Хрустящие края, мягкая середина. — Приемлемо, — позволил он себе улыбнуться. — Высшая похвала, — Уилл притворно вздохнул, но глаза его светились. — Ладно, признавайся. Что ты набросал сегодня утром? Новый портрет моего несовершенства? — Эскиз к возможной фреске. «Зимнее утро: рыбак и его упрямый спутник». Но спутник вышел подозрительно похожим на кудлатого пса. Уилл бросил в него свернутую бумажную салфетку. — Я тебе не пес. — Нет? — Ганнибал приподнял бровь, делая вид, что задумался. — Вы оба обладаете пронзительным взглядом, неожиданной ласковостью, склонностью мокрыми ногами заходить в дом и… специфическими кулинарными предпочтениями. — Ну вот, — Уилл откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, но его губы подрагивали от смеха. — Значит, я просто один из наших псов? Это как-то по-ганнибаловски тревожно, знаешь ли. — О, нет, — Ганнибал отпил кофе, смягчая голос. — Ты — единственный, кого я кормлю со своей тарелки. И позволяю будить себя… особыми обращениями. Повисло приятное, уютное молчание. Уилл покраснел, но не отвел взгляда. Это был прогресс.

***

Вечером они оказались в гостиной перед камином. Огонь потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены. Ганнибал читал, а Уилл, растянувшись на диване, чинил сложную рыболовную мушку, его пальцы работали точно и уверенно. Внезапно Уилл отложил инструмент, потянулся и громко зевнул. — Скучно, — заявил он, глядя на Ганнибала. — Чтение развивает ум, Уилл. Рекомендую. — У меня от твоих фолиантов ум за разум заходит, — он перевернулся на бок, подперев голову рукой. — Расскажи лучше что-нибудь. Что-нибудь… романтическое. Ганнибал медленно закрыл книгу. — Романтическое? — Да. Ну, знаешь. Как в тех дурацких фильмах, которые ты терпеть не можешь. Но своими словами. Ганнибал задумался, глядя на игру пламени. Уилл не просто шутил. Он просил. Это было ново. — Хорошо, — заговорил он, внимательно глядя на Уилла. — Вообрази себе такую картину: за окном кружит снежная буря, жизнь остановилась, остался лишь этот маленький уголок мира. Горит огонь в камине, тишину нарушает лишь стук двух сердцебиений. И среди всей своей суеты и острых углов один человек обнаруживает единственное теплое местечко в этом ограниченном пространстве — вовсе не возле пламени, а рядом с кем-то особенным. И зовет его… весьма странным прозвищем. Уилл замер, внимательно прислушиваясь. Когда он заговорил, из его голоса исчезла привычная ирония, оставив лишь открытость и внимание. — Звучит… сентиментально, — наконец произнес он, но голос его был тихим. — Это потому, что это так, — согласился Ганнибал. — Но иногда сантименты — это просто правда, лишенная цинизма. Уилл молча встал, подошел к его креслу. Опустился на корточки рядом, положил голову на его колено — тот самый жест, который стал для них привычным. Но на этот раз он поднял взгляд, и его глаза в отблесках пламени казались насыщенно-голубыми, словно отражая глубину вечернего неба. — Биение двух сердец, а? — прошептал он. — У одного из них, я слышал, ритм иногда сбивается. — Возможно, — Ганнибал провел рукой по его вихрам, позволяя пальцам утонуть в густых волосах. — Под влиянием определенного хаоса. Уилл прикрыл глаза, прижавшись щекой к его колену. — Мне нравится твоя версия романтики. — В отличие от твоей, которая выражается в подгоревшей яичнице и краже моего халата? — не удержался Ганнибал, но голос его был нежным. — Это не кража, — мягко заметил Уилл, даже не раскрывая глаз. — Это реквизиция. Ради важнейшей цели — обрести тепло. Твой халат пахнет тобой. И дорогим мылом. И… спокойствием. Ганнибал замер. Это было, пожалуй, самое откровенное признание, которое он когда-либо слышал от Уилла. Не в любви, нет. В чем-то более глубоком — в ощущении дома, безопасности. — Ты можешь реквизировать его когда угодно, — произнес Ганнибал, слова прозвучали чуть хрипловато. Уилл открыл глаза. Поднялся, оперся руками на подлокотники кресла, оказавшись так близко, что Ганнибал чувствовал его дыхание. — Знаешь что? — сказал он, и в его взгляде снова появилась озорная искорка. — Что, детка? — выдохнул Ганнибал, впервые сознательно использовав это слово в ответ. Оно повисло между ними, волшебное и новое. Уилл улыбнулся — широко, по-настоящему. — Ты становишься сентиментальным. Это я тебя заразил. Это уже диагноз. — Тогда, — Ганнибал приподнялся, сократив и без того крошечное расстояние между их лицами, — у нас общая болезнь. И, кажется, она неизлечима. — Пусть так, — прошептал Уилл перед тем, как их губы наконец встретились. Поцелуй был не стремительным, а медленным, исследующим, теплым, как огонь в камине. В нем был вкус кофе, доверия и той самой тихой радости, что поселилась в доме вместе со снегопадом. Когда они наконец разъединились, Уилл прижал лоб ко лбу Ганнибала. — Завтра, — сказал он, — я научусь делать идеальный соус беарнез. Или, по крайней мере, не спалю его. — Я с нетерпением жду этого зрелища, — Ганнибал провел большим пальцем по его щеке. — А пока не хочешь посмотреть, как настоящий сноб варит глинтвейн? — Только если в процессе будет больше рассказов про «биение сердец», — Уилл выпрямился, потянув его за руку. — И если ты примешь мое профессиональное мнение как человека, выросшего на дешевом вине. — Я всегда ценю твой уникальный взгляд, — Ганнибал позволил ему потянуть себя на кухню. Зима заявляла свои права на природу, превращая их уединенный дом в белоснежную крепость. Дни текли лениво и слаженно, как хорошо отрепетированный дуэт. Новый язык их нежности обогащался ежедневно.

***

Утро началось с типичной для них сцены. Ганнибал, облаченный в темный твидовый пиджак, пытался аккуратно нарезать трюфели для омлета. Уилл, в растянутом свитере Ганнибала (факт, который оба упорно игнорировали), стоял у окна и чистил апельсин. — Опять смотришь на своих собак, как царь Лир на верных вассалов? — не отрываясь от нарезки, спросил Ганнибал. — Они не «вассалы», они — демократическая республика с элементами анархии, — парировал Уилл, бросая дольку апельсина через всю кухню. — Поймай. Ганнибал, не поведя бровью, поймал дольку, и положил ее рядом с трюфелями. — Прелестное сочетание. Цитрусовая нота перебьет весь аромат. — Вот и прекрасно. Освежит твой изысканный палисадник вкусов. А то ты как парфюмер в парфюмерной лавке — задохнешься от благородства. Ганнибал наконец поднял на него взгляд. — «Задохнешься от благородства». Это новая степень твоего поэтического дара? — Это степень моего голода, детка. Когда омлет?

***

Вечером они часто играли в шахматы. Уилл играл интуитивно, делая неожиданные, почти алогичные ходы, которые бесили и восхищали Ганнибала одновременно. — Ты жертвуешь ферзя на пятом ходу, — констатировал Ганнибал, глядя на доску с выражением шахматиста, заметившего грубейшую тактическую промашку соперника. — Это не жертва, — Уилл откинулся на спинку стула, потягивая виски. — Это диверсия. Ты теперь будешь думать, что я идиот, расслабишься, а я тебя зажую пешками. — Пешками, — повторил Ганнибал без эмоций. — Да. Самодовольство — твоя ахиллесова пята. Я на нее и давлю. — Мое самодовольство, — Ганнибал передвинул слона, — основано на объективном превосходстве. — Объективное превосходство только что проиграло коня моему «идиотизму», — Уилл указал на доску, и на его лице расцвела торжествующая ухмылка. Ганнибал молча изучал позицию. И вдруг засмеялся — тихим, искренним смехом, который был редким подарком. — Браво, Уилл. Полнейшее браво.

***

Конфликт назревал исподволь, как мигрень. Поводом стало нечто, казалось бы, мелкое. Джеффри, студент-криминалист, с которым Уилл иногда переписывался о сложных случаях, прислал на его email фотографии с места нового преступления. Уилл, задумавшись, распечатал их и оставил на столе в кабинете, поверх гравюр Дюрера, которые изучал Ганнибал. Ганнибал вошел в кабинет, и его взгляд упал на откровенно топорные, кровавые снимки. На его лице не дрогнул ни один мускул, но воздух в комнате изменился. Он стал густым, резким, как запах озона перед грозой. Он взял листы, как берут что-то ядовитое, и направился в гостиную, где Уилл сидел с книгой. — Это, — его голос был тихим, острым, словно клинок, — должно было лежать на моих гравюрах? Уилл оторвался от книги. — А, это. Я просто… — Ты просто принес в наш дом вульгарные изображения чужого страдания, — продолжил за него Ганнибал. Его тон был не громким, но каждое слово падало, как камень. — И положил их на работу мастера эпохи Возрождения. Как метафора, это до неприличия прямолинейно, даже для тебя. Уилл нахмурился, почувствовав несправедливость. — Это не «вульгарные изображения», это работа, Ганнибал. Моя работа. Я смотрю на это, чтобы понимать. — Понимать что? Примитивность импульса? Безыскусность жестокости? — Ганнибал бросил фотографии на низкий столик. — Это не имеет отношения к искусству. Это грязь. И ты принес ее сюда. В наше пространство. И тут Ганнибал допустил ошибку. Желая уколоть, задеть, он добавил: — Или это твой способ напомнить мне о чем-то? Намекнуть на мои собственные художественные наклонности? Сравнить? Тишина повисла ледяным пологом. Уилл побледнел. Он встал. — Если бы я хотел что-то напомнить, я бы сказал это прямо, — его голос был жестким. — А эти фотографии — часть моей жизни, как бы тебе ни хотелось ее отретушировать. Не нравится — не смотри. Но не смей говорить, что моя работа — грязь. Он развернулся и ушел, не хлопнув дверью. Все было гораздо хуже. Он просто ушел, оставив Ганнибала одного в центре комнаты, окруженного тишиной, которая гудела, как натянутая струна.

***

Следующие два дня в доме царил идеальный, пугающий порядок. Ганнибал превратился в воплощение ледяной учтивости. Он был безупречен. Он готовил изысканные ужины (на одного). Прибирал за собой так, будто стирал любые следы присутствия. Он не выключал свет в комнатах, где бывал Уилл. Он не отвечал на прямые вопросы, ограничиваясь кивком или односложным «да», «нет». Его движения были лаконичны, безупречно точны, ни единого лишнего жеста. Это была не капризная обидчивость ребенка. Это была сущность охотника, незаметно скрывшегося в тени, методично оценивающего потенциальную угрозу. Истинная природа его существа. Тишина вокруг него звенела, словно звук ножа, скользящего по точилу, а в его взгляде — холодная анатомическая калькуляция. Уилл сначала пытался отшутиться, затем спровоцировать, потом просто игнорировать. Но ледяная стена была непроницаема. Он чувствовал, как знакомый, теплый дом превращается в музей, а его хозяин — в экспонат под стеклом: прекрасный, отдаленный, мертвенный. И это пугало его больше, чем крик. Это напоминало ему те дни, когда он не знал, кто его друг, а кто монстр. На третий день, поздно вечером, Уилл не выдержал. Он нашел Ганнибала в кабинете. Тот сидел в кресле в темноте, лишь силуэт вырисовывался на фоне лунного света, отраженного от снега. Он не шевельнулся, когда Уилл вошел. Уилл не стал включать свет. Он подошел к камину, долго возился со спичками, пока не разжег огонь. Пламя вырвалось, осветив половину комнаты, оставив Ганнибала в полусвете-полумраке. — Ладно, — тихо сказал Уилл, глядя на огонь. — Ты прав. Это было неуважительно к тебе, к твоему пространству, к нашим правилам. Я не подумал. Никакой реакции. Тишина. Уилл вздохнул. Он подошел к книжному шкафу, взял первый попавшийся том в дорогом кожаном переплете — трактат о средневековых методах иллюминации манускриптов. Подошел к Ганнибалу и положил книгу ему на колени. — Вот, — сказал он. — Положи на это свои фотографии. Раздави, сожги. Сделай из них папье-маше и слепи что-нибудь прекрасное. Я не хочу, чтобы между нами лежала… грязь. Он повернулся, чтобы уйти, но остановился в дверном проеме, не оборачиваясь. — И перестань, пожалуйста, быть таким пугающим. Я знаю, что ты это умеешь. Это нечестно. Ты же сам сказал — у нас общая болезнь. А пациенты должны держаться вместе. Он ушел. В комнате остались треск огня и неподвижная тень в кресле. Прошел час. Уилл лежал в постели и смотрел в потолок, слушая, как завывает вьюга за окном. Он уже почти сдался, когда дверь спальни тихо открылась. На пороге стоял Ганнибал. В руках он держал два бокала и бутылку красного вина. Его лицо все еще было маской, но в глазах больше не было ледяной пустоты. Там была сложная, глубокая усталость. И что-то еще. Он молча налил вино, протянул бокал Уиллу, сел на край кровати, спиной к нему. — Это не та болезнь, которую можно игнорировать, Уилл, — наконец произнес он, глядя в темноту окна. Его голос был низким, лишенным прежней остроты. — Мои «художественные наклонности» — не эстетическая абстракция. Они — часть пейзажа. И иногда этот пейзаж… непригляден. Приносить сюда его отголоски — все равно что приносить пепел в алтарь. Уилл приподнялся на локте. — Я не хотел… напоминать. Или осквернять что-то. Я просто забылся. — Забыться здесь — роскошь, которую мы не всегда можем себе позволить, — сказал Ганнибал, но в его словах уже не было обвинения. Была констатация тяжелого факта. Уилл осторожно дотронулся до его спины, положил ладонь между лопаток, туда, где всегда копилось напряжение. — Тогда давай не забываться вместе. А если я опять накосячу… не уходи в такую тишину. Просто дай мне пендаля. По-человечески. Ганнибал наклонил голову, его плечи под ладонью Уилла слегка дрогнули. Это был не смех, не плач. Это было сбрасывание невыносимой тяжести. — «Пендаля», — повторил он, и в голосе прокралась знакомая ироническая нотка. — Ну да. Это по-нашему. По-семейному. Ганнибал обернулся. В свете луны его черты казались высеченными из мрамора, но взгляд был живым, уязвимым. — Прости меня за пугающую тишину. — Прощаю, — Уилл отпил вина. — Но только если ты прямо сейчас ляжешь спать. А завтра, детка, ты научишь меня правильно резать эти твои чертовы трюфели. Чтобы я не позорил твое благородное кухонное королевство. На лице Ганнибала, наконец, проступила тень улыбки. Он снял халат, лег рядом, не касаясь Уилла. Но через минуту Уилл перевернулся и прижался спиной к его груди, а рука Ганнибала, будто против его воли, легла ему на талию, владелец утверждал свои права. За окном метель выла, но она больше не казалась угрозой. Она была просто фоном, белым шумом, под который два одиноких сердца, нащупав брешь в стенах друг друга, снова учились биться в одном ритме. Медленно. Осторожно. На своем странном, единственном в мире языке.