Jingle Hell

Тишина в квартире Дина гремела, как законченная симфония. Если, конечно, симфонии могут состоять из гудения холодильника, скрипа дивана под его весом и заставки «Крепкого орешка-2», раз в сорок минут перезапускающейся и замирающей на паузе. Он заслужил это безмолвие — после целого дня, проведённого с коленвалом «Шевроле» мистера Олсена. Наградой стали пиво, бургер собственного приготовления и священный ритуал ничегонеделания. Он уже собрался вонзить зубы в это сооружение — и в этот миг всё началось. Сначала был скрежет. Длинный, мучительный, будто по лестничному маршу тащили железный гроб, утыканный гвоздями. Едва он затих, раздался глухой удар, от которого задребезжала хрустальная рюмка на серванте. А следом — ещё один скрежет и звук чего-то сыпучего. Песок? Гвозди? Кости? «Чёртовы новосёлы», — прохрипел Дин, откладывая бургер с таким видом, будто это был священный Грааль, которого лишили на взлёте. Кто, кроме упырей-переезжающих, мог устроить такой ад в семь вечера? Он считал себя добрым соседом. Добрым! Он не включал на полную «AC/DC» после десяти, не топил кроликов в ванной и не устраивал дымовух из-за пригоревших пельменей. Всё своё спокойствие он выстрадал. Эту квартиру в старом двухэтажном доме он два года назад выбрал именно из-за уединённости: на площадке было всего две двери. Его соседкой была пожилая миссис Стоун, настолько тихая, что Дин узнал о её отъезде лишь через неделю — когда риелтор старательно показывал освободившуюся берлогу новым жильцам, семейной паре с детьми. Тогда его передёрнуло не на шутку. Но, похоже, его душевную мольбу услышали — та семья так и не переехала. И теперь, слушая этот адский шум, Винчестер с железной, беспримесной уверенностью понял: его одинокая и спокойная жизнь подошла к концу. Шум не утихал. Наоборот, к скрежету добавились тяжёлое, затруднённое дыхание и тихое, отчаянное бормотание. Вот тогда доброта Дина — или его терпение — лопнула. С хрустом разминая кулаки, он вышел в подъезд, готовый выжечь эфир потоком такого сквернословия, что у грузчиков должна была отсохнуть левая пятка. Однако картина, предста́вшая его глазам, заставила на секунду забыть все заготовленные тирады. На лестничной площадке между этажами застрял ящик. Огромный, деревянный. А из-под него торчали ноги в нелепо нарядных клетчатых домашних тапочках и края пледового одеяла, которым ящик, по-видимому, пытались укутать. Из-под этой груды донёсся напряжённый, сдавленный голос: — …неоптимальный угол. Коэффициент трения явно превышает расчётный. Чёрт побери. Последнее было сказано без злобы, с чисто научным разочарованием — как если бы кто-то констатировал: «Ага, гравитация всё-таки работает». — Эй! — рявкнул Дин, не сходя с места. — Там жив кто? Ящик дёрнулся. Тапочки заскользили по линолеуму, и вся конструкция с треском сползла ещё на две ступеньки вниз, приняв на себя основную тяжесть удара. Из-под неё показалась голова. Это был молодой мужчина. Тёмные волосы торчали в разные стороны, как у испуганного филина. На бледном лице красовалась широкая царапина — от щеки до подбородка. Но больше всего Дина поразили глаза. Огромные, небесно-голубые, широко распахнутые — от усилия и полного непонимания того, что делать дальше. Они уставились на Дина с интенсивностью прожектора, сфокусированного на внезапно возникшей аномалии. — Да, — просто сказал мужчина, не отводя пристального взгляда. — Я живой. Хотя текущие обстоятельства заставляют в этом усомниться. Винчестер перевёл взгляд с него на ящик, затем на клетчатые тапочки. Гнев медленно отступал, уступая место ошеломлённому недоумению. — Что… это? — выдавил он, кивнув на деревянный монолит. — Ящик, — честно ответил новый сосед. — В нём акустическое пианино. Вернее, его части: крышка, стойка, педали. Основной корпус уже внутри. Это — последнее. И оно… сопротивляется. Он произнёс это так, будто ящик был разумным, злокозненным существом. — Понятно, — сказал Дин, чувствуя, как в душе зреет ледяное, абсолютное предчувствие беды. Пианино. ПИАНИНО за стеной. И за такой тонкой стеной… — И ты один это тащил? — Да. Грузчики отказались заносить его дальше порога. Сказали, что их страховка не покрывает парадоксальные пространственные задачи. Я сначала не понял, что они имели в виду. Теперь понимаю. Он попытался сдвинуть ящик, но тот не поддался, лишь угрожающе скрипнув. Дин зажмурился. Выбора, по сути, не было. Можно было вернуться к остывающему бургеру, захлопнуть дверь и стереть этот момент из памяти. Можно было. Но вместо этого из его груди вырвался долгий, страдальческий вздох — тело уже приняло решение, которое разум отказывался озвучить. — Отодвинься, — буркнул он, спускаясь на две ступеньки. — Что? — Я сказал — отодвинься в сторону, Гудини. Пока ты не проломил этой штукой пол и мы оба не рухнули к соседям снизу. Незнакомец покорно отполз, кутаясь в плащ. Дин приблизился к ящику, окинул его оценивающим взглядом, нашёл точку упора и обхватил груз. Собрав всю силу в спине, он с глухим рыком сорвал ящик с места. Остальное было делом техники: ещё одно мощное усилие — и, громко скрежеща, ящик въехал на площадку перед нужной дверью. Дин выпрямился, потирая поясницу. Незнакомец поднялся, и его глаза выражали немой восторг, будто он только что стал свидетелем чуда хождения по воде. — Вы… вы сдвинули парадокс! — произнёс он с благоговением. — Я сдвинул ящик, — поправил Винчестер, уже жалея о своей вспышке благородства. — А теперь, ради всего святого, затаскивай его внутрь и дай людям спокойно поужинать. — Конечно. Спасибо. Огромное спасибо! Незнакомец засуетился, отпирая дверь ключом. Внутри обнаружился такой же хаос из коробок. — Я — Кастиэль Новак. Но можно просто Кас. Дин уже разворачивался, чтобы уйти. — Дин. Просто Дин. — Дин, — повторил Кас, будто пробуя имя на вкус. — Вы здесь живёте? — К несчастью, да, — буркнул он, уже берясь за ручку своей двери. — Тогда… — окликнул его Новак, и в его голосе вновь зазвучала та самая научная серьёзность. — Я хотел бы вас предупредить. Завтра, с девяти утра, я буду проводить акустическую калибровку инструмента. Возможны периодические звуковые колебания в среднем и высоком диапазонах. Прошу не пугаться. Дин замер, так и не отпустив дверную ручку. Он медленно, очень медленно обернулся. Взгляд его был тяжёл, как свинец. — Какие… колебания? — Гаммы, арпеджио, проверка педального механизма, — честно ответил Кас. — Это необходимо для настройки. А ближе к вечеру я планирую начать разбор первой части довольно сложной современной пьесы. Она звучит… беспокойно. Зато структурно безупречна. В глазах Винчестера погас последний проблеск надежды. Он посмотрел на этого человека — с взъерошенными волосами, в странном бежевом плаще, с царапиной на лице, стоящего среди коробок в дверном проёме. Посмотрел — и увидел не просто соседа. Он увидел конец своей тишины. — Ты что, музыкант? — мрачно спросил Дин. — Да. Я играю в филармонии. А в новогодний вечер у нас конкурс, я целый год его ждал! — Ого, хочешь занять первое место? — без тени интереса протянул Винчестер, открывая дверь и отчаянно желая как можно скорее скрыться от уже надоевшего соседа. — Да! Третий год подряд меня обыгрывает Бальтазар. — Кто? — покосился Дин. — Мы вместе учились в… — Ясно. Желаю удачи! — сухо перебил Дин, ныряя в квартиру и захлопывая дверь. Громко. Неприлично громко. На секунду воцарилась та особенная, священная и хрупкая тишина, что возникает после свершившегося. Дин прислонился лбом к прохладному, шершавому дереву двери, пытаясь выцепить в этом контакте хотя бы крупицу спокойствия. И тут же, словно в ответ, с другой стороны раздался новый, куда более яростный скрежет — Кас, судя по всему, уже пытался втащить неподатливый ящик прямо в квартиру. Затем последовал ещё один глухой удар и чьё-то сдержанное, почти философское: «Интересно…» Дин медленно оторвался от двери и направился к столу, где его ждал забытый бургер, уже безнадёжно остывший и покрытый неприглядными, сальными пятнами застывшего жира. Он взял его, откусил огромный, безвкусный кусок и принялся жевать, не отрывая пустого взгляда от глухой стены — той самой, за которой отныне поселилось и стало жить это проклятое пианино. «Гаммы, — с ленивой, вымученной ненавистью подумал он, с трудом проглатывая почти неразжёванную еду. — Беспокойные пьесы в любое время дня. Вечная акустическая калибровка пространства». Он допил остатки пива и поставил пустую бутылку на стол с таким нарочито звонким, звенящим ударом, будто это был не просто стеклянный сосуд, а самый настоящий похоронный колокол, отбивающий последний час его былого покоя. Война, конечно же, ещё не началась, но вот её официальное объявление, отпечатанное на плотной бумаге, он только что получил. Лично в руки.

***

Сон Дина был беспросветно тяжёлым: ему снилось, будто его «Импала» превратилась в гигантское, кричащее пианино, и он пытался её завести, вставляя в замок зажигания отвёртку, которая издавала пронзительный, фальшивый звук «ля-диеза». Этот звук преследовал его и сквозь сонную пелену, становясь навязчивее и реальнее с каждой секундой, пока окончательно не вырвался за пределы кошмара. Дин заёрзал, натянул подушку на голову, но тонкий, словно отточенная стальная проволока, звук проникал сквозь перья и ткань, впиваясь прямо в висок. Он открыл один глаз. Утро. Серый декабрьский свет щурился в окно, нехотя освещая комнату. Часы на тумбочке показывали 8:58. Дин уже приготовился рухнуть обратно в объятия законного отпускного отсыпания, как вдруг стрелки с тихим, роковым щелчком переползли на 9:00. И в этот, казалось бы, мирный час за стеной случилось то, что можно было описать только как акустический расстрел без права на тишину. Дзинь-дзинь-дзинь-дзинь! — четыре ноты, чёткие, как удары отбойного молотка по хрустальному шкафу. Пауза. Короткая, издевательская. Дзень-дзень-дзень-дзень! — чуть выше, яростнее, с той же стальной безжалостностью. Пауза стала длиннее, наполняясь зловещим ожиданием. А затем обрушился водопад — быстрый, бесчувственный каскад нот, пробегающий вверх и вниз по клавиатуре. Это не была музыка. Это была звуковая проверка систем на пределе возможностей. Испытание клавиш на прочность. И, как Дин тут же понял — словно этот безумный поток с лёгкостью прочитал его мысли, — методичное испытание его собственной нервной системы на разрыв. «Гаммы», — прохрипел он в подушку, сжимая её. Он вспомнил вчерашнее предупреждение. «Периодические звуковые колебания в среднем и высоком диапазонах». Этот психопат не соврал. Он был точен и беспристрастен, как палач, пришедший ровно по расписанию. Винчестер лежал и слушал. Слушал, как тишину его крепости методично разбирают на звуковые кирпичики. Через полчаса к бездушным гаммам присоединилось что-то новое — арпеджио. Теперь звуки не рубили, а переливались, словно чешуя гигантского металлического змея, ползущего по потолку. Это было уже не просто раздражающе. Это было технически изощрённо раздражающе. Беспощадно. Методично. С ледяной педантичностью, которую Дин с ужасом угадывал в этом, казалось бы, безумном потоке. К десяти утра у него начала дёргаться левая бровь. К одиннадцати к ней присоединилось веко, выбивая сумасшедшую морзянку. Он попытался спастись в душе, но шум воды лишь создавал жалкий конкурентный гул, на фоне которого фортепианные упражнения звучали ещё чётче и наглее, будто насмехаясь над его тщетными попытками. В отчаянии он включил на кухне вытяжку на максимальную мощность. Вой мотора слился с каскадом нот в нечто единое, напоминающее саундтрек к медленному, неотвратимому падению самолёта. Дин сел за стол, уставившись в стену так, будто мог прожечь её взглядом. Он пытался читать журнал по тюнингу. Буквы прыгали, слова расплывались. В его голове, подчиняя себе все мысли, стучал неумолимый ритм: «До-ре-ми-фа-соль-ля-си-ДО! До-ре-ми-фа-соль-ля-си-ДО!». Он пытался съесть йогурт. Каждая ложка попадала в рот в такт очередному пронзительному «ля-бемоль». Это был пищевой ад с саундтреком. И тут, ровно в двенадцать, как по волшебству — или по таймеру, — всё стихло. Наступила тишина. Та самая, драгоценная, за которую он когда-то полюбил эти стены. Она обрушилась на него внезапно и оглушила. Ухо, настроившееся на трёхчасовую звуковую атаку, отказывалось верить в передышку и звенело от непривычного вакуума. Дин сидел, затаив дыхание, боясь малейшим движением спугнуть хрупкий мир. Пять минут. Десять. Молчание было таким абсолютным, таким густым, что в нём самом начало звенеть в ушах. «Перерыв, — сообразил он наконец, мозг медленно переключался с режима «осады». — Он же говорил что-то про восстановление сенсорного восприятия. Или там ресурса клавиатуры… Ладно, чёрт с ним. Хоть что-то отдалённо человеческое». Но вместо долгожданного облегчения в душе поднялась новая волна — чёрная, пузырящаяся, всесокрушающая ярость. Его предновогодний отпуск. Его священная неделя тотального ничегонеделания. Его тщательно выстроенные планы: валяться, смотреть старое кино, ковыряться в «Импале» и наслаждаться глубокой, контролируемой им самим тишиной — всё это было безжалостно взорвано. Взорвано одним-единственным человеком в клетчатых тапочках, обладающим манией величия на почве «акустической калибровки» и «структурной безупречности». Он не мог оставаться здесь. Не сейчас, когда эта тишина была обманчивой и ядовитой. Она была не миром, а лишь затишьем. Тактической паузой перед новой, ещё более изощрённой бурей — перед теми самыми «Вариациями на тему распада кварка» или чем-то подобным, что грозило обрушиться на него вечером. Ему нужен был воздух. Настоящий, с запахом бензина и выхлопов. Ему нужен был шумный, грубый, нормальный мир. Мир, где люди производят понятные, человеческие звуки: гудение машин, фоновую болтовню, звон посуды в кафе. Что угодно, только не эта стерильная, интеллектуальная пытка препарированной музыкой. Винчестер одевался с таким остервенением, будто готовился не к походу в супермаркет, а к штурму вражеского бастиона. Он натянул старую тёплую толстовку, джинсы, тяжёлую куртку — доспехи против декабрьского холода и вселенской несправедливости. Последним, перед уходом, он швырнул в сторону роковой стены самый злобный, самый концентрированный взгляд из своего арсенала — взгляд, способный, как ему казалось, если не прожечь гипсокартон, то хотя бы поселить в соседе лёгкое беспокойство. Затем он вышел, захлопнув дверь. Город встретил его привычным декабрьским хаосом, который внезапно показался Дину прекрасной и удивительно гармоничной симфонией. Каждый звук был честен и имел право на существование. Грохот грузовиков — мужественный и прямой. Сирена скорой — тревожная, но оправданная чьей-то бедой. Обрывки чужих разговоров — живые, полные бытовых страстей, и ни слова о «коэффициенте трения» или «педальной механике». Он сел в свою «Импалу», повернул ключ — и низкий, уверенный рёв мотора прозвучал для него не просто шумом, а настоящим гимном личной свободы. Он вырулил на улицу, направляясь в большой супермаркет, твёрдо веря: чем дальше от дома, тем безопаснее. План созрел простой и гениальный: затариться провизией на всю оставшуюся неделю — тем более через несколько дней должен был приехать Сэм со своей семьёй, и Дин только и жил этой новостью, радуясь, как маленький ребёнок, — и до самого Нового года не выходить из квартиры. Он взял тележку и погрузился в гипнотический, почти терапевтический ритм выбора. Пиво. Много разного пива. Бекон. Сыр. Хлеб. Замороженная пицца в ассортименте. Паста. Томатные соусы. Консервы на все случаи жизни. Он метался по рядам, сметая с полок всё, что могло пережить либо ядерную зиму, либо — что казалось сейчас куда более вероятным — неделю звуковой осады со стороны соседа-виртуоза. Его тележка постепенно превращалась в неприступную крепость, сложенную из кирпичиков углеводов, мешков жиров и башенок из консервных банок. И тут, в отделе чая и кофе, где воздух пах корицей и умиротворением, его взгляд упал на соседнюю полку. На ней, с сосредоточенным видом сапёра, разминирующего особо коварное устройство, стоял Кастиэль Новак. Он держал в руках две совершенно одинаковые банки с какао, внимательно сравнивал микроскопический шрифт состава на каждой, затем подносил их поочерёдно к уху и слегка встряхивал, явно прислушиваясь к чему-то внутри, невидимому глазу. Дин замер, мысленно прикидывая траекторию отступления и надеясь, что его не заметят. Не срослось. Кас повернул голову с медленной точностью радара, и его голубые, неестественно ясные глаза безошибочно нашли Дина в проходе. На лице Каса не было ни тени смущения — лишь чистое научное любопытство, смешанное с лёгким облегчением. — Дин, — констатировал Кас, будто обнаружил редкий биологический вид среди банок. — Вы тоже закупаетесь в этом магазине? — Да, он самый близкий, — буркнул Дин, пытаясь просто проехать мимо. — Интересное совпадение, — Кас сделал шаг вперёд, полностью заблокировав узкий проход между стеллажами. Он торжественно поднял две банки, словно священные артефакты. — Посоветуйте, пожалуйста, как специалист по прикладным решениям. Обе банки — какао-порошок. Но одна, судя по звуку при встряхивании, имеет более тонкий помол. А на этикетке второй — химически более простой список добавок. Для шарлотки критически важны и конечная текстура, и чистота состава. Какой параметр следует выбрать в приоритете? Дин посмотрел на него так, будто тот начал читать лекцию на клингонском с демонстрацией квантовых уравнений. Выбор какао. После всего утра, проведённого под аккомпанемент фортепианного ада. — Возьми ту, что дешевле, — сквозь стиснутые зубы выдавил он, уже чувствуя, как дёргается веко. Кастиэль нахмурился, его взгляд стал ещё более проницательным. — Но цена — не релевантный критерий в данном контексте. Я стремлюсь к оптимальному результату — правильному балансу вкуса и консистенции. Экономия здесь вторична. — Возьми ОБЕ, чёрт побери! Проведи слепой тест, свари две кастрюли, накорми бездомных — не знаю! — не выдержал Дин. Его голос, сорвавшийся на крик, заставил пару пожилых женщин у полки с овсянкой обернуться с немым укором. Новак задумался, медленно переводя взгляд с одной банки на другую. Потом кивнул с видом человека, постигшего внезапную и великую истину. — Разумно. Спасибо, Дин. Ваше решение обладает элегантной простотой. Он бережно, с почти религиозным пиететом, поставил обе банки в свою плетёную корзинку, где уже лежали килограмм муки высшего сорта, пачка масла с нечитаемой европейской этикеткой и три плитки тёмного шоколада с угрожающей надписью «99% какао». Дин, не дожидаясь продолжения, рванул с места, толкая свою перегруженную тележку к кассам, как танк на прорыв окружения. Он мысленно молился, чтобы их пути на кассах не пересеклись. К счастью, Кастиэль, похоже, отправился дальше, вглубь магазина, возможно, на поиски идеальной цельнозерновой муки или для изучения изотопного состава пищевой соды. Выгрузив тяжёлые пакеты в багажник «Импалы», Дин понял, что супермаркета оказалось недостаточно. Хаотичный шум магазина не смог вытеснить из головы навязчивый, чёткий ритм гамм. Ему требовалось большее. Настоящая цитадель мужской, немудрёной нормальности. И он знал, где она находится. Бар «Дорожный дом» был тем самым местом, где время текло, как густой сироп, а все понятия оставались простыми и незыблемыми. Хороший бургер, плохое разливное пиво, сносный виски и вечно включённый телевизор, показывающий спорт или старые боевики. И хозяин всего этого — Бенни, он же просто Бен, бородатый бармен размером с медведя гризли, с которым Винчестер иногда перекидывался парой слов о карбюраторах и несправедливости мира. Это был именно тот анклав тишины для души, который ему сейчас отчаянно требовался. Дин вошёл под сонный перестук бильярдных шаров и приглушённые гитарные риффы Rolling Stones. Воздух пах старой древесиной, пивом и покоем. Он вздохнул с облегчением, будто сбросил тяжёлый рюкзак, и занял своё привычное место у дальнего конца стойки. — Дин, — кивнул Бен, не отрываясь от ритуального наведения блеска на бокал. — Редкий гость среди бела дня. Что, отпуск подъехал? — Что-то вроде того, — Дин скинул куртку на соседний стул. — Дай кофе. Крепкого, чтобы ложка стояла. Бен поднял бровь — кофе в его заведении заказывали реже, чем текилу с солью, — но без лишних слов налил из потёртого термоса густую, почти смолянистую жижу в кружку с потускневшим логотипом бара. — Не похоже на праздничное настроение, — заметил бармен, подвигая к нему по стойке сахарницу с засахаренными окаменелостями по краям. — Новый сосед, — хрипло пояснил Дин, делая первый обжигающий глоток и с удовлетворением морщась. Кофе был отвратительным, горьким и перестоявшим. Именно таким, какой требовался сейчас. — Пианист. — О-ох, — протянул Бен, присвистнув. — И что, «Собачий вальс» по ночам оттачивает? — Хотел бы я, чтобы «Собачий вальс», — Дин с силой поставил кружку. — Он играет что-то, что, по его собственным словам, передаёт «квантовую неопределённость и меланхолию распада материи». Начинает аккурат в девять утра. С гамм. Лицо Бена выразило искреннее, животное и потому глубоко понятное сочувствие. Это был тот редкий случай, когда слова были излишни. — Жесть. Музыканты. Они всегда… того, с приветом. У меня тут одна группа в прошлом году в подвале репетировала. Ударник свято верил, что метроном — для слабаков духом. На третий день я просто принёс топор и положил рядом с его установкой. Сказал, что следующий звук вне ритма станет для его барабанов прощальным аккордом. Помогло. — Мой готовится к конкурсу, — мрачно констатировал Дин. — Встретил его сегодня в супермаркете. Он выбирал какао, встряхивая банки у уха. Совета спрашивал. Бен задумался, медленно почесав бороду, отчего его лицо стало похоже на задумчивую скалу. — Пироги тебе, значит, печь будет? — хрипло рассмеялся Бен. — Попался тебе сосед… особенный. Как тот чудной мотор от «Фиата» семьдесят восьмого года, помнишь, я рассказывал? Завести можно, но сперва надо вокруг него три раза обойти, погладить по карбюратору и прошептать особое заклинание. Своя логика у него есть, только — не наша. Дин хмыкнул, допивая гущу. Этот разговор — простой, бесхитростный, лишённый всяких «акустических калибровок» и «структурных безупречностей» — был лучшим бальзамом. Он провёл у стойки ещё добрых два часа, слушая неторопливые истории Бена о чудаковатых посетителях, капризных моторах и незыблемости простых правил. И мир понемногу, верно и неспешно, начал возвращаться в свои привычные, немного шумные и нефальшивые берега. К вечеру, нагруженный пакетами до состояния вьючного мула, Дин вернулся домой. В подъезде витал странный коктейль из запахов: свежей краски и… корицы? Он замер на пороге, настороженно прислушиваясь. Вокруг царила тишина — та самая, густая и зловещая, что бывает в глазу бури. Быстро, почти крадучись, он занёс провизию на кухню и принялся расставлять её по полкам, возводя надёжный стратегический запас из консервов и углеводов. Закончив, он решил избавиться от улик вчерашнего уныния — пустых пивных бутылок и коробок от пиццы. Возвращаясь обратно, он распахнул дверь — и картина предстала перед ним во всей своей сюрреалистичной красе. Прямо напротив его двери, на чистом полу, стояла маленькая белая керамическая тарелка. На ней лежал кусок брауни такой геометрической правильности, что он походил скорее на архитектурный макет, чем на десерт. Рядом с тарелкой был аккуратно прислонён к стене листок бумаги, сложенный пополам. На нём чётким, почти каллиграфическим почерком было выведено: «Дин, Прошу прощения за шум сегодня утром. Он был необходим для первичной акустической калибровки инструмента. В знак искренних извинений примите это. С уважением, Кастиэль Новак. P.S. Сегодня вечером я буду репетировать с 18:10 до 18:30. После этого — полная тишина до завтрашнего утра. Обещаю.» Дин стоял уставившись на брауни. В его голове бушевал привычный ураган нецензурной лексики, но где-то на задворках сознания, сквозь шторм, пробивался упрямый росток чего-то совершенно другого. Это была не злоба. Это было полное, абсолютное, парализующее недоумение. Этот человек был не просто странным. Он был инопланетянином. Инопланетянином, который компенсировал утренние звуковые пытки идеальной кондитерской бомбой и назначал репетиции с точностью, достойной запуска космического корабля. Он поднял тарелку, отнёс её на кухню и после секундного раздумья, с чувством, будто разряжает бомбу, отломил небольшой кусочек. Брауни растаял во рту — насыщенно шоколадный, влажный, с глубокой горчинкой грецкого ореха. Чёрт возьми. Он был божественным. Не просто хорошим, а совершенным. Дин медленно, с почти религиозной сосредоточенностью, съел его целиком, стоя у окна и наблюдая, как сумерки поглощают двор. Ровно в 18:10, как и было предсказано, из-за стены полилась та самая пьеса. «Вариации на тему распада кварка» или что-то столь же безысходное. Она звучала всё так же тревожно, дисгармонично и безнадёжно. Но теперь Дин слушал её, развалившись на диване, с довольным животом, запасами на неделю вперёд и лёгким, сладким послевкусием на губах. Он смотрел на стену, за которой бушевала музыкальная буря, олицетворяющая, по замыслу автора, распад материи на субатомном уровне. И всего лишь пожимал плечами. «Интересно, — подумал он, облизывая с пальца последние крошки шоколада. — Когда это закончится?» Война, безусловно, продолжалась. Но правила в ней диктовал явно не он. А его противник, как выяснилось, был вооружён не только безупречным слухом и чудовищным пианино, но и волшебной, непостижимой плитой.