Адресант и адресат

Когда он вышел из гаража, сжимая в руке один единственный кроссовок, то понял, что больше так жить не может. Все, дудки. Тошнотворный город с тошнотворными людьми. Место настолько противное, что жутко чесалось все, что только могло чесаться, поменяться с Бяшей местами. Почему-то, он был уверен, что друг его пребывает в местах без нужды и болей. Теперь ему хорошо. Рома пришел домой, под равнодушный взгляд матери собрал в рюкзак те немногочисленные пожитки, что имел, и, не прощаясь, вышел за дверь. По пути зашел к Антону. У них не было достаточно времени для того, чтобы стать закадычными корешами, однако уходить так, наверное, было совсем не по-человечески. К тому же дядьке надо всё-таки позвонить, предупредить о том, что племяш таки едет. С недавних пор телефон в доме Пятефановых не работал. Накрылся медным тазом и велел долго жить. Нет, все-таки все очкарики странные. Попрощаться толком не удалось. Антон сидел на лестнице с топором, как ужаленный в одно место, о чем-то плакал, кого-то звал, кого-то хотел кормить. Рома набирал номер, стоя к нему в пол оборота, не рискуя полностью оголить спину. Прокуренный, подвыпивший старик на проводе, по голосу, даже слезу пустил, что племяш к нему полностью перебирается. Одной проблемой меньше. Хоть не выгонят. Рома поспешил ретироваться из дома на окраине. По дороге к вокзалу тиснул у кого-то немного мелочи для проезда, свои карманы вывернул, наскреб на билет и упорно решил, что больше сюда не вернется ни за какие коврижки. Даже если с дядькой не в ладах будет. В приют лучше, чем в этот дурдом. Он уехал. А через неделю в личный почтовый ящик Константина Владимировича Тихонова упал конверт из близлежащего города. Почерк неровный, кривой, глубокого вдавленный в бумагу, криво наклеенна марка. Писал какой-то ребенок. Письмо начиналось весьма интригующе. СПАКУХА! Меня искать и вешать на доску не надо. Я в шоколаде. Даже при том, что Тихонов находился один, брови у него подскочили чуть ли не до потолка. Кто это? Писал Пятифанов. Спустя три дня, как начались его поиски, вместе с остальными пропавшими детьми. Он тщательным образом настаивал на том, что ни искать его, ни тем более возвращать обратно не надо. Он там, где его не обидят. Писал, что уехал к родственнику и занят делом. А пишет он тоже по делу, а не просто поглумиться над плохо идущим следствием. У него батя из тюрьмы выходит через пару месяцев. Раньше хоть он мать мог защитить. Там разобьет ему папа нос, кровянка потечет, отец испугается и из дома вон. А мать не трогал. А тут его больше нет. Ну, в городе, а не в принципе. У него все в порядке, переживать не надо. Просил присмотреть за ней, чтобы отец, разгулявшись, не заколотил до смерти. Ну, на этом все. Письмо умещалось на одну треть тетрадной страницы. В уголке капнули то ли жиром, то ли еще чем. Костя сам себе кивнул, куда-то в воздух отпуская: «Пятифанов, ты Пятифанов». Сел за стол, вырвал из папки лист и принялся строчить. Здравствуй, Пятифанов. Тебя УЖЕ начали искать. От матери твоей толкового ничего не добьёшься. Сказала, что взял рюкзак и ушел куда-то. Думали уже, что и ты того. Вслед за другом. Не могу ни похвалить тебя за твоё решение, ни отругать. С одной стороны, понимаю тебя, а с другой — дурак ты. Шесть классов образования в наше время — пустяк сущий. В городе ты в школу не пойдешь. Я это понимаю. За мамой твоей, так уж и быть, присмотрю. Хотя ты, как сын, мог бы и навещать ее. Отписывайся иногда, чтобы в милиции знали, что ты еще жив. Ты парень паскудный, а всё-таки еще маленький. Отнес на почту, отправив на обратный адрес. Костя был уверен, что больше ничего о хулигане не услышит и не узнает, пока ему снова не принесли письмо. Тот же почерк, та же кривая марка. Опять конверт грязный. Пришёл быстро, учитывая, что обратную связь ожидали аж никогда. Ни здрасьте, ни до свидания. С самого начала письма пацан скалится и злится, что его совсем за маленького принимают. Костя, всё ещё хорошо помня его лицо, представлял себе в голове низкого и злого, плюющегося от негодования школяра. Улыбнулся сам своим мыслям и продолжил читать. Заводится с полтычка, но так же быстро остывает. К середине небольшого письма он скупо благодарил за мать и, как бы невзначай, рассказал о том, что подрабатывает у дяди за прилавком и очень быстро наизусть выучил всех постоянных гостей и их особенности. Говорил, что дядя его очень хвалит и даже подкидывает денег сверх обещанных. Мальчишечье желание похвастаться. Костя горько вздохнул, понимая, что парню, кроме как взрослеть, других дел не осталось. Нет вокруг него ни детей, ни сверстников, ни тех, с кем можно «похихикать». Один он теперь, а вокруг дядьки и тетьки взрослые. Костя вновь взялся за перо, хотя, по планам у него это было только тогда, когда в поселке снова объявится старший Пятифанов. А потом снова пришел ответ. Так лейтенант взял себе за потеху переписку с бывшим «подопечным». Сначало хаотично, после стабильно, письма шли как минимум раз в неделю и наполнялись все большим количеством подробностей пацанячьей жизни. Костя жалел парня и его полное одиночество в городе, потому зачитывался его письмами. Где надо — хвалил, где надо — совет давал. Ругал его без особой охоты и продолжал упрекать, что Рома больше не учится. Рома недовольствовал, фыркал через бумагу и продолжал доказывать, что все эти писинусы и косинусы ему не вписались. Периодически тревожно спрашивал: Вернулся ли отец? На точно такой же вопрос: Почему сам не проверишь? — Он отнекивался и рьяно утверждал, что в поселок больше ни ногой. Тем более домой. Никому он там не нужен и никто его не ждёт. Вон даже с мусором дружбу завел. Слово «мусором» было тщательно зачеркнуто, но все равно проглядывалось, а рядом очень уважительно и девственно чисто выведено «полицейским». Вот паскудец. Но злиться на него не получалось. Что с него взять? — ребенок. Про себя Костя почти ничего не писал, не потому что не хотел, а потому что рассказать что-то, что могло бы заинтересовать тринадцатилетнего мальчика было просто невозможно, когда каждый новый день похож на предыдущий. Работа, холодильник, телевизор. Абсолютно бездарное времяпровождение вот уже восемь лет. Вы женат? Я вас никогда с женщиной не видел. — Вопрос поставил в неловкий тупик. Восемь лет никакого разнообразия жизни с тех пор, как от него ушла жена. Собрала свой чемоданчик из тонкой фанеры и поминай как звали. Устала засыпать одна в холодной и чужой постели. Она не понимала, куда Костя так рвался работать, если в поселке все так же, как и двадцать лет назад. Ничего не меняется. Не становится ни лучше, ни хуже. Начались ссоры, недовольства. Под шумок между ними появилась незримая любовница, которой и в помине не было, но Костя умудрился так забить на жену, что все мысли и ощущения сложились в одну неприветливую картинку. Виноват он перед ней, но не писать же так в письме сопливому школьнику? Костя пошел обходными путями, написав бесстрастное. Был, но не сошлись характерами. Я разведен. Воспоминания были неприятными. Подтверждающими, что ни одно из жизненных дел, кроме как построить дом, Костя не выполнил. Ни сына не вырастил, ни дерево не посадил. Ни по службе не продвинулся, ни с женой не ужился. Впрочем, это было только начало. Прошел год переписки, прежде чем этот вопрос затесался в строках письма. Он был точкой отсчета. Привыкнув к тому, что единственный трубач в этом ансамбле, Рома сам стал заваливать лейтенанта вопросами о нем. Но фантазии у него не всегда хватало. В одну неделю попросит рассказать о том, как прошел его выпускной вечер и как это, с девчонкой целоваться, а в другую о том, какой у Кости размер ног. Костя отвечал на все, каждый раз удивляясь, сколько всякой мелочевки скопила его жизнь. Однажды, устав читать обращение к себе как «Константин Владимирович ля-ля-ля, тополя», он отправил ему шоколадку и академический справочник о базовых правилах русского языка с невинной просьбой хоть иногда тот открывать. Стыдно должно быть. Уже за четырнадцать перевалило, а до сих пор не знает, что после обращения ставится запятая. Рома тогда обиделся, три недели не писал, но в итоге отправил письмо, размером с тоненькую тетрадь, о том, что не любит, когда его поучают, вообще хотел послать его с этим академическим учебником, но потом подумал, что Костя это сделал от всей души сердечной и всё-таки решил писать, но свалился с ангиной и с половину месяца лежал в больнице. Даже дядьку к нему не пускали. Так, медсестра только яблоки и мед от него передавала. Поэтому все, что произошло у него за это время, он изложит сейчас. А главным делом он научился кое-чему в ремесле плотника. У дядьки кабак аля в русском стиле и все, что только можно, сделано из дерева. Все, что ломается, — вырезается самостоятельно. Рома вытачивал супные ложки, вспомнил о своём собеседнике и сделал ему свистульку. Хотел птичку, но случайно отрезал ей голову, поэтому отправил простую трубочку. Насмешила не столько она, сколько рассуждение о том, что мусорнулся, которое сново было зачёркнуто и заменено на «предал своих». Потому что полицейским свистки делает. И учебник все же почитывал, потому что писать стал грамотнее и разборчивее. Мелочь, а приятно. Хоть что-то полезное лейтенант в своей жизни, а сделал. За мамой его, как и обещал, присматривал. Вернулся отец и, Костя наконец понял, почему парень даже на десять минут не хотел приехать и проверить родню. Отец, как вернулся, так сразу же клятвенно и заверил мужиков в округе, что если хоть одним глазом увидит сына, то свернет сучонку голову. Тяжёлыми и нестабильными были отношения в семье Пятифановых. В который раз Косте было жгуче жаль мальчика. Он оказался неплохим, даже хорошим, если попадал в правильные руки. А может сам Костя стал сильно мягче? В декабре, за три дня до праздника, в участок ввалился молодой паря, добился того, чтобы его пустили в кабинет к старшему. Высыпал Косте на стол из бумажного пакета десяток мандаринов и столько же шоколадных конфет, после вальяжно уселся в кресло, скатав бумагу в шарик. — Ну здрасьте, Старлей. Как новый год справлять будете? — сказал пришедший и желтозубо улыбнулся. Костя его сразу и не узнал. Вырос, возмужал. Раздался в плечах, прикупил голубые джинсы, снял просаленую шапку, привел в порядок волосы. Перед ним сидел восемнадцатилетний парень, чьи черты лица окончательно обострились и озверели. Рома напоминал собой шакала с крепкими острыми зубами, пронзительными глазами и шершавым, как кошачий язык, голосом. Короткостриженый, по злому весёлый, он сидел перед Костей, хотя божился, что нога его сюда не ступит. «Как быстро же растут чужие дети». — лирично подумал лейтенант. Замешательство по поводу своей персоны Рому позабавило. Он ухмыльнулся, прикусив кожу на костяшке, будто бы хотел оторвать от нее кусок, заговорил. — А вы совсем не изменились. Ради приличия, хотя б могли поседеть. — Рома улыбнулся, как волк, пасть растянул и крепко пожал протянутую ему в легком недоумении руку. — А ты чего тут? Говорил же, что ни в жизни в эту тошниловку не приедешь. — Видеть его было приятно, но непривычно. Слишком изменился. Костя и забыл, что люди имеют свойства расти. В его голове Рома оставался все тем же плохишом с грязными ушами. И когда картинка так резко оборвалась, лейтенант не мог признать, что знает этого человека. Смотрел на него рассеяно и даже не заметил, что в локти со всех сторон тычутся цитрусы и фантики. Рома поднял один, подержал в узкой, но длинной ладони, легонько подкидывая вверх, надавил большим пальцем на жопку и начал чистить. — Ну чего-чего? — От привычки закатывать глаза с театральным заломом он не избавился. — Ну говорил. Ну так я и не в поселок. А так, навестить друзей. Не рад что ли? РадЫ. Костя глупо улыбнулся, принимая из чужих рук очищенный мандарин. Сейчас разгар сезона, и пахнут они особенно хорошо. Даже жалко сразу есть. Сначала понюхать, посмотреть на оранжевую мягкость, скрытую тоненькой белой паутинкой. К этому времени Рома уже успел почистить себе и ловко мял за обе щеки. — Рад, конечно. Неожиданно просто. Ты. Как? Вырос сильно. Я тебя не узнал. Рома звучно чавкнул долькой. — Значит богатым буду. А я? Я хорошо. В армию весной забирают. Вот и решил заехать. Так сказать, окончательно убедить, что мелкий паскудец выжил, вырос и едет отдавать долг Родине. Костя взялся сообразить им на двоих чая. Ловко кинул в дымящийся кипяток два пакетика, поставил на стол. Рома взялся за кружку руками, отогревая продрогшие красные пальцы. — Я это… Буду писать из армейки. Ждать будешь, Костя? — Звучало не нахально. С просьбой разрешить. Лейтенант кивнул ему на все сразу. — Буду. — Не боишься, что я там от дедовщины помру? — сказал и сам расхохотался. Зашелестели фантики, глухо захрустели конфеты. — Ты сам кого хош ей погубишь. — Костя помолчал, прожевывая конфету, меланхолично добавил. — А вот зря ты после шести классов сбежал. Как поступать-то теперь? Что делать с жизнью будешь? — Опять двадцать пять. Не буду я никуда поступать. И без ваших университетов прокормимся. Дядька все чаще за сердце хватается. Паники навёл. К юристу меня затолкал, как единственного наследника и завещание на меня соорудил. Все, чо у него есть, все моим будет. И кабак его, и квартира, и машина. Вот и нахрен мне ваши учености? — Моя дядя самых честных правил. Когда не в шутку занемог… — Эт чо? — Оторвал Рома покрасневшее лицо от дымной кружки. — Не читаешь ты книг. Не читаешь. Рома скалил свои волчьи зубы до самого вечера. Можно сказать, что до ночи. Потом Костю сменил напарник, пришедший на дежурство. Сам лейтенант, не долго думая, предложил перекантоваться ночью у него. Не гнать же человека на вокзал в такое время. Тем более поезда уже не ходят. А домой? Нет у него в посёлке дома. Только мусорской участок. Рома благодарно кивнул, уместился на заднем сиденье служебной машины, кутаясь поглубже в свою короткую дубленку. Попросил проехать мимо дома родителей. Хотел хоть издалека посмотреть. Но не останавливаться и не заходить. Не мог он там и не хотел. С утра на кухне Рома стоял к Косте в пол оборота, глотал воду из носика чайника, а лейтенант, задумчиво жуя утреннюю кашу, рассматривал партак на плече в виде красного сердечка со стрелой. — Подружку завел? Рома помотал головой и снова присосался к носику, как тот комар. — Какое там. Так, под градусом школьную любовь вспомнил, решил на память сделать. Ты это… Не знаешь как Полина? Мороза. Училась со мной в одном классе. Костя кивнул, заглатывая очередную ложку завтрака. — Школу закончила и учиться ехала. Умная девчонка. Может быть, и в столицу со своей скрипкой попадет. — Да… Хорошая девочка… — Рома разом погрустнел, опустив широкие костлявые плечи. Он уехал сразу после завтрака. Попросил отвезти его на вокзал и всю дорогу молчал. Вспоминал прошлое. Костя не мешал ему и в душу не лез. Уже садясь на электричку, парень развернулся и крепко, горячо прижал его к себе, погладив пальцами по черным волосам. Пообещал, что будет скучать и не дождавшись ответа, юркнул в поезд. Костя помахал ему в окно, продолжая глазами поезд. Он все думал, что зря пару лет назад гнал на него бочку. Хороший парень вырос. Зимой нулевого года приходит необычно краткое письмо, содержащее только адрес, дни, в которые ожидают и приписку:«приезжай, я скучаю. Посидим, за жизнь поговорим». Дембельнулся значит. Костя в долгий ящик откладывать не стал. Мучило любопытство посмотреть на парня снова, на то, как он обжился в городе. Его квартира располагалась недалеко от центральной улицы. В одной из многоэтажных коробок. «Шумно здесь». — Сразу подумал Костя, мучавшийся легким раздражением от звуков города после тихого села. Третий этаж, повернуть направо, дверь с крестом над глазком. Не звонить, а стучать. Звонок не работает. Костя с усилием постучал в мягкую дверь, в филе который утопали костяшки. Тяжелые шаги. Дверь открыли быстро, с размахом. Чуть по носу не заехали. На пороге его встретил рослый, широкий в плечах, повзрослевший и почему-то постаревший мужчина. Роме было двадцать лет, но у него уже пробилась ранняя седина, сложились морщинки около глаз, и загрубел из шершавой трескотни в порядочный бас голос. Набрал мяса килограмм так пятнадцать. Глядел он хмуро и уставше. Обеспокоенное жизненными проблемами лицо было очень светлым, почти серым. Много не спал, глаза красные. То ли случилось чего, то ли генетика такая, но при поверхностном осмотре, Роме спокойно отпустишь все двадцать пять, а то и больше. Даже не Роме, уже Роману. Увидев гостя, он расслабился, опустились широко развернутые, как птичьи крылья плечи. Посветлело лицо, он улыбнулся. Совсем по-волчьему, сверкая неправильным прикусом. Кивнул внутрь, ушел с прохода. В его ногах крутился серо-рыжий кот с подранным ухом. Костей он особо заинтересован не был. Многозначительно зевнул, развернулся, махнул обрубком хвоста и пошел прочь. — Что это с ним? — Не сговариваясь, две пары глаз проводили кошака до гостиной. Роман хмыкнул, поглаживая короткий ежик волос. — Дурной. Из дома сбежал, его собаки чуть не порвали. — Хмыкнул, подпирая плечом стену. — Не особо он тебе рад. Он больше женщин любит. Кастрат старый. — А ты? — А что я? Я нет. Не кастрированный. — Роман хохотнул, наблюдая за тем, как Тихонов ставил свою обувь в один ряд с его. — Конечно, рад. Я ж тебя и позвал. Принял куртку из чужих рук, почетно повесил на единственную свободную вешалку в шкафу. Костя оглянулся. Довольно большая для их региона, чистая, но совершенно пустая квартира. Повисла в ней какая-то мрачная и тяжелая тайна. — А дядька где? Уехал куда? — Костя оглянулся, но ни вещей, ни пожитков, ни даже ключей в блюдце. Один Ромин комплект с брелком в виде пистолета. Он его на пальце крутил еще тогда в участке. Полное ощущение, что он здесь жил один. На пару с подранным котом. — Да, он умер. Пойдем чай пить. Костя сглотнул. Неловко вышло. Ни о чем таком парень не писал. Но за последний месяц он в принципе мало чего отправлял. Костя вообще был уверен, что он еще топчет солдатские ботинки. — Давно он того? — В начале весны. Меня дембелизовали на недельку раньше. В положение вошли. Кроме меня, дядьку хоронить некому. — Роман оперся руками о столешницу, низко опустил голову, несколько раз глубоко и часто вдыхая. — Ты уж прости, что не сказал о возвращении. Там с похоронами вопрос, с наследством. Мне как-то в себя прийти. Всё-таки хорошим он был мужиком. — Соболезную. — Костя хлопнул плечу подсевшего парня. Тему нужно было перевести. Говорить о покойнике в первую за несколько лет встречу — сомнительное занятие. — Как там в поселке? Слышал, усадьбу строят. Весело будет. — Роман тускловато улыбнулся. — Весело уже. Нам в отдел кадров новых дали. Человек десять. Зеленые пацанята, но это поправимо. Дачников море, еще и эта усадьба с туристами. Балагурят только так. Штрафы выписывать не успеваем. Посмеялись. Время ничего не изменило. С ним все также приятно. Роман на горе своем не циклился и предпочитал бросаться байками о том, как подметал воду веником, потерял в снегах сапог и в карты выиграл у прапора ведро картошки. Ловкий, хитрый человек. Влек к себе и даже этого не замечал. Костя засмотрелся на костяшку среднего пальца, где расплылось изображение черепа. Очередной партак. — Интересно? — Роман вытянул руку вперед с известным жестом. Разумеется, исключительно для показа татуировки. — Паскудец. — Костя пробежался сильным движением по волосам, слишком рано начавшим седеть. Роман разом стал серьезнее, весь подобрался, отставил свою кружку, мотнул головой в гостиную, где четверть часа спит рыже-серый кот. — Хочешь, омелу покажу? — Кого? — Удивился Костя, так же отставляя свою кружку в сторону. Роман закатил глаза, словно бы Костя спросил с какой стороны право. — Трава такая с красными ягодами. Пендосы с англичанами ее на Рождество вешают. Мне кент московский в армии подарил одну такую. — Точно подарил? — Тихонов усмехнулся. — Ну спиздил я. Че меняется от этого? — Роман скорчил недовольное лицо от того, что его перебили. Костя только устало вздохнул. Перехвалил его. Некоторая мелочность все еще ему присущна. На стене в главной комнате иглой была приколота игрушка. Пластмассовая ветка с красными ягодами и присыпанная искусственными блестками как снег. Милая вещица, только ничего в ней особенного. Зачем он сюда это повесил? Первым заговорил Роман, уловив непонимание в карих глазах. — Это омела. За бугром ее вешают по всему дому, а потом случайно натыкаются. Красивая традиция. — И в чем традиция то? Фигня какая-то. — Костя был настроен скептично. Он все вглядывался в одинокую, как прыщ на заднице, ветку и не мог взять в толк, что в ней такого нашел парень. Ну ведь херня же. Роман слева как-то уж совсем хрипло прошептал. — Сейчас покажу. — М? — Костя непонимающе захлопал глазами. Роман толкнул его на диван, прямо под несчастной веткой, уперся тяжелыми руками в плечи. Дышит ему легко, спокойно. Ни капли сомнений и сожалений. Ни о том, что сейчас, ни о том, что может быть дальше. Костю холодили открытостью мысли два серых шара, выросших перед ним буквально за секунду. Парень погладил его по гладкой щеке, хотел сказать так, что все в порядке и под полным контролем. Подхватил подбородок полицейского и крепко прижался губами в губы. Нельзя сказать, что совсем уж по-взрослому. Роман не лез к нему с языком, не облизывал где можно и нельзя. Только смотрел в упор и отклоняться назад не планировал. Костя интуитивно сжал его под ребрами, отодвигая от себя немного назад. Парня это не смутило. Дай ему волю, вцепится обратно. — Что ты делаешь? — Традицию показываю. — Он придвинулся обратно, спуская руку с ребер на свой бок с предложением сжать. Снова поцеловал. По-настоящему, совершенно не задумываясь, что за такое можно получить в морду. Такая наглость обезоруживает. Костя не пихнул его от себя. Наоборот, зачем-то чмокнул в ответ. Довольный, Роман растянул на волчьей пасти улыбку, присел рядом, подпирая локтем висок. — Те, кто встретился под омелой, должны поцеловаться. А то неудачи будут весь год. Костя вопросительно, но без упрека уставился на хозяина квартиры, совершенно не понимая, как собрать в удачный пазл все происходящее. Напрашивался только один вопрос. — Как давно? Роман юлить или отказываться не стал. Совсем уж просто выдавая. — Через полгода в армии обнаружил. Но никакой херни не происходило. В душевой ни на кого не вставал. При жизни в городе, Роману некогда было думать о любви и романтике. Сначала учился работать, потом просто работал. Даже на улицу толком не выйти. Дядя все за сердце брался и просил племянника остаться. Боялся, что помрет и найдет его только по утру холодным. Нечего было делать. Парень работал в две смены. Первую в кабаке, выполняя роль бармена и кассира, а дома следил за дядей, понимая, что чахнет тот на глазах. За восемь лет здесь, он не завел новых друзей. Некогда и некого. Вся жизнь крутилась около дядьки и его «помещения». Роман с легкой тоской вспоминал Полину и свою команду Вольтрона, часть которой пропала, а с частью не хотелось связываться. Уехав, он оборвал со всеми контакты. Так, чтобы чувствовать себя приличным человеком, написал тогда участковому, а оно вот как получилось. Когда вернулся перед армией в поселок, вот тогда и покатилось все по пизде. Такая печаль в армейке взяла. Будто чего-то в ту встречу не договорил, не увидел, не почувствовал. Стряхнул на солдатскую хандру и невозможность толково письма отправлять, а потом сообразил. Чего и к чему. Испугало? Был момент. Ну, попинал себя месяцок, другой. В армии такие дела отпускают быстро. Некогда страдать. Нет сил на это. Мысли катятся пресными комками и в конечном счете Роман принял, что и пидором можно жить. Перебирал ночами в голове. А что так радует в последнее время? — письмо из дома. Точнее, даже из посёлка. — Я тогда и подумал, что хотел бы тебе рассказать. Ну, а там как будет. Уже на месте пойму. — И что же ты понял? — С явным неудовольствием спросил лейтенант, но уходить никуда не собирался. Не тянуло обратно. — Ну, судя по тому, что ты это еще слушаешь, то не особенно ты и против. — Он склонил голову и улыбнулся по звериному жёлтыми и острыми зубами. — Нравлюсь, товарищ Старлей? А ведь самая соль в том, что действительно нравится. Молодой, крепкий, злой. Его хотелось, как злую собаку, потрепать за шею. И ведь уверен, что Роман бы позволил. Только странно это. Не неприятно, а именно странно. Косте уже за сраку лет. Еще пятерку проживёт и полвека за плечами. Куда ему такие опыты. — Слушай, я понимаю, что у тебя дядька помер и после армии тяжеловато, но… — Ш-ш-ш! — Рома прижал палец к его губам, призывая умолкнуть. Хотел что-то сказать, но Костя отодвинул его руку, по привычным заломам, морща брови. — Роман, я тебя прошу. Христа Ради, заканчивай ты со всей своей голубизной. — Нуль эффекта. Роман не поднял руки вверх, признавая, что погорячился. Не предложил забыть обо всем происходящем. Даже не отодвинулся назад. Стряхнул с мастерки какую-то волосню и самыми честными глазами пялился на Костю. — Не хочешь так, по выходным заезжать сюда? Из друзей и знакомых ты у меня вроде как один остался. Да и к тому же я одинок. Ты тоже… — Ты вообще себя слышишь? Рома кивнул, скривив губы в сложную волну. Костя слишком редко его видел чтобы уличить в этом действии волнение. — Тебе противно? — Нет, не противно. Но подумай, куда это может привести? Статью отменили, да, но люди то те же. Что с ними делать будешь? — А я за официальностью и не гонюсь. Ты давно в разводе-то? — Он надменно приподнял брови. — Че плохого то? Я не телка. В ЗАГС не потяну, дите не получится. Поебались, разошлись и до следующей весточки. Звякай, для тебя всегда свободен. — А, то есть мы уже вот так заговорили? — Роман кивнул без всяких ужимок. Костя помрачнел еще сильнее. Авантюра сильных эмоций не вызывала. Ни положительных, ни отрицательных. Костя не был из тех, кто ни за что и никогда. Но это было странно. Он его мелким пацаном по поселку гонял, а теперь этот же пацан, только прилично старше, хотел залезть ему в штаны. Совершенно открыто и искренне. Смутные ощущения. Котелок не варил. Не хотел хоть немного остудиться. Тот мелкий и этот кабан совершенно не складывались в одного человека. Пацан затерялся где-то в лесу, хнычущий, с объявлениями о том, что исчез его друг. Этот клонил заглянуть за всегда закрытую дверь. Пугало то, что положительно ему хотелось ответить гораздо сильнее. Маленькая сота в огромном улье многоэтажки среди сотни таких же ульев. Маленькая, спрятанная, никто о ней не знает и никто не видит. Никто не узнает о том, что было внутри нее. Пальцы Романа на собственном колене клонили за собой туда, откуда обратной дороги уже не будет. — Я тебя старше на двадцать пять лет. Что с этим делать? — Если это все, что тебя волнует, то расслабься. Мне плевать. — Костя сомневался и парень это чувствовал. Как и то, что ему не откажут. Роман расстегнул его куртку. Дотронулся до нагретой груди под ней. Глубоко под мясом и костями ухало сердце. — Ром, я… — Да расслабься ты. Получай удовольствие и не забивай голову хуйней. — Он поцеловал его. Уже в открытую. Не прикрываясь ни омелой, ни богом, ни чертом. Поцеловал так, что отказать ему было совершенно невозможно. Костя широко погладил предплечье, сжимая в сгибе локтя. В такой момент и совершенно мужская твердая, покрытая темным волосом рука. — Ты осторожней там. Сейчас синяков наставишь. — Роман улыбнулся, присев на пятки, стянул через голову домашнюю футболку. — Я до армии, считай совсем сдыхликом был. А там, свежий воздух и чепковые харчи творят чудеса. Нравлюсь? — второй раз за встречу уточняет Роман. На этот раз Костя кивает, с интересом проводя пальцами по голому торсу. Не хотелось сразу трогать, мять, тискать. Роман сложился очень хорошо. Правда, сколько бы массы не набирал, все равно торчат рёбра. Генетика. На шее висит увесистый крест не драгоценного металла. Тату сердца на плече из кровавого выцвело в тусклый красный, черный отливает синим. В уязвимом месте, около пупка, несколько шрамов от потушенных сигарет. — Что это? — Лейтенант тронул давно зажившие бескровные пятна. Кожа на них была вздутой и слишком мягкой. — Тест на мужика. Кто больше потушить сможет, не морщась, тот и настоящий мужик. — Роман самодовольно вздернул нос, от души вспоминая, что победа тогда осталась за ним. — Тест на настоящего дурака. — Заинтригованный, Костя коснулся губами ключицы. От Ромы приятно пахло хозяйственным мылом и кремом для бритья. Отложив размышления о перспективах такого времяпровождения, Костя потянул всего человека на себя, что своего упускать не стал и больно цапнул зубами за ухо. — Ай! — громко гаркнул лейтенант и чуть не хлопнул нахала по щеке. — Ты чего кусаешься? — Свитер стягивай. Сидишь тут по горло одетый, как монашка. Костя безразлично кивнул, точно так же скидывая верхний элемент. По поводу собственного тела он был спокоен. Обычный коренастый мужик. Но судя по глазам, Роман остался вполне довольным видами. Чего делать? Никто толком не понимал. Рома, как первооткрыватель, а Костя по скромности души. Роман лез лобызаться в десна и пинался коленом в бок, за что на него регулярно шикали и двигали назад. — Чего там обычно суют и делают? — Ухмыльнулся парень, щипая Костю за сосок. — С чем суют и чего делают, того не имеем. — В конец устав в печенку получать коленной чашечкой, Костя просто пересадил его к себе на колени, по свойски прихватывая за бедро. — Да ты не понял, Фраер. Штаны расстёгивай. — Роман сам потянулся к ширинке, быстро и без прелюдий запуская руку внутрь. Костя был приятно расслаблен, чему Рома весьма расстроился. Слишком рано полез. Судил по себе, у которого все ожило еще только на подходе в комнату. Возраст и воздержания творят магию. Только насколько долго ее хватит, прежде чем волшебная палочка возьмет перезарядку. — Зачетный болт, с таким и на маньяка не страшно. — Рома сплюнул на ладонь, чтобы не стесать ненароком кожу и принялся водить туда-сюда. — Приму за комплимент. — У Кости проблем не возникло. Разгорячённое молодое тело делало все за него. Хватило только сжать, а Рома уже направлял куда и как ему нравится. — Неудобно, перекинь ногу. Роман, сидящий полубоком, согласно кивнул и, не желая отрываться от процесса, быстро разбросал ноги по обе стороны, возвышаясь над фигурой полицейского. — Ну как? Интересные ощущения? — Он игриво ухватил зубами бровь, раскачиваясь навстречу чужому кулаку. Они сопели друг другу в уши, стараясь лишний раз не пикать. Стены здесь картонные. — Стоят того, чтобы продолжить. Смотреть на то, как изменяется мужское лицо во время оргазма оказалось куда занимательнее, чем заглядываться на чужой хуй. Ничего необычного там не было, примерно то же самое, что и у тебя. Костя скосил глаза только чтобы найти шнурок, а дальше работал исключительно наощупь. Отдавая предпочтение глазам и рваным вздохам. Не удержавшись, больно укусил пониже шеи, мстя за до сих пор саднящне ухо. Откусил бы еще. — Оставайся на ночь. — Роман соскочил на диван, как только получил свое, держа липкую руку подальше от новой обивки. — В дядькину спать не пущу, еще сорока дней не прошло. Поэтому остается только этот комфортабельный раскладной диван вместе со мной. Рискнешь? Обещаю очень грязно приставать. — Я и не сомневался. — Костя кивнул, направляясь в ванную. Помыть руки — сейчас дело первостепенной важности.