Белое золото

У бедности есть свой ни с чем не сравнимый запах. Вонь, если быть притязательным. Будучи джентльменом с громкой фамилией, он поневоле столкнулся со всеми ее нотами, по надобности способен расписать каждую, подчеркнуть, какое амбре создают повседневные отходы, которыми некому заняться по причине изматывающей работы за гроши, как металлический аромат крови обретает кислинку от запущенных ран с потом, и, безусловно, как воняет гниль людских пороков. Чонгук Блэквуд покинул Англию двенадцать лет назад, свое совершеннолетие он встретил в военной академии Парижа, и на следующий день, оставив заявление об отчислении на собственной постели, ушел, что называется, по-английски. В подобном возрасте альфы горячи на решения, а Чонгука ко всему прочему подогревала обида и злость на идиота отца, что столь небрежным способом избавился от его присутствия, не выдержав собственного ничтожества в конкуренции с подрастающим, куда более амбициозным и хватким сыном. Домой юноша так и не вернулся, решившись на неслыханную авантюру, подобную тем, на которые решаются либо те, кому нечего терять, либо же те, кто готов поставить на кон все: он сел на поезд до Раджастхана без обратного билета; и то решение стало одним из лучших в его жизни. Чонгук провел в Индии следующие десять лет. О возвращении Блэквуда в Лондон большая общественность узнает еще не скоро, до официального вступления в наследство около месяца, так что времени на подготовку предостаточно. Уже вступающий в зрелость, но все еще молодой, двадцативосьмилетний мужчина смотрит на выглядывающее на несколько сантиметров из-за задвинутых шторок окно, в этой небольшой щелочке быстро сменяется пейзаж набережной. В глазах, ничем не уступающих ночи по своей бездонной черноте, мелькает тень тоскливой нежности. Всего на мгновение, повидавший многое взгляд скидывает с десяток лет, Чонгук словно смотрит на провожавшую его в путь Темзу глазами того ребенка, что однажды покинул родной город по этой же самой дороге. Экипаж сворачивает, ровно выложенная брусчатка скоро сменяется на голую землю, карету неизбежно трясет сильнее. Тихое шипение привлекает внимание задумчивого альфы, он теряет интерес к окну, явив его своему спутнику — темноволосому, весьма привлекательному мужчине, на одну зиму младше его самого. Того явно укачало, а с каждой минутой усиливающийся запах не облегчал положение. — Жалеете, что отправились со мной, друг мой? — В голосе Чонгука сквозят смешливые нотки, совершенно не упущенные вторым альфой. — Еще не поздно вернуться, Хосок. — И оставить вас одного в этой дыре? Извольте, я, в конце концов, человек слова. Недолгое молчание прерывает сообщивший о прибытии кучер. Прежде, чем покинуть карету, младший заглядывает в глаза своего господина и, в первую очередь, друга. — Мне все еще не нравится твоя совершенно бессмысленная идея, но пока ты в нее веришь, верю и я. Все же мы должны быть осторожны, еще на прошлой неделе здесь обокрали и зарезали приличного человека. Я не доверяю здешним. Блэквуд не отвечает, он, в принципе, падок на подобные жесты – хмыкнуть, да сделать вид, что ничего не услышал. Улицы Ист-Энда являют собой далеко не тот Лондон, о котором знают все. Здесь нет роскошных бутиков и бульварных ресторанов для прельщенной изысками буржуазии, белоснежных фасадов исторических зданий, перед которыми туристы так любят делать популярные нынче фотографии, едва ли кто-то по собственному желанию сунется в район, кишащий бедняками и преступниками. Сумерки давно спустились на город, но в этом месте горит лишь редкий фонарь, наводя лишней жути непроглядным мраком. Однако этим вечером все было иначе. На самой окраине, когда немногочисленные многоэтажки переходят в покошенные деревянные домики, в центре одной из площадей раскинулся неуместно яркий в здешних пейзажах шатер. Красно-оранжевые линии в теплом свете многочисленных фонариков и разноцветные плакаты по всему пути ко входу могут создать радостное впечатление, явить почти детский восторг от настоящего цирка. Но, взглянув на плакаты, становится очевидно, что представление ждет далеко не детей. — Шоу уродцев, — с усмешкой читает вслух Чонгук, приближаясь к небольшому окошку кассы, и в его взгляде Хосок улавливает не что иное, как презрение. Чтобы заглянуть внутрь, приходится наклониться. В небольшой коморке сидит юнец, наверное, даже первого гона не видавший. То ли сын одного из циркачей, то ли нанят у семьи поблизости. — Припозднились мы, однако, представление уже началось. Любезный, не осталось ли у вас двух билетов? Хосок вновь слышит знакомые смешливые нотки в голосе друга, явно не зло подтрунивающим над юнцом, да только вот парнишка оживляется. Целый день к нему подходят, смотря свысока, кричат, стучат по и без того хрупкой стенке, словно подросток способен отдать им и так дешевые билеты еще дешевле. Высокий, в шерстяном темном костюме, красивый джентльмен же обращается к нему как ко взрослому и протягивает полфунта за все, кратно дороже двух билетов в лучшую зону. Разницу велит оставить себе. Мальчишка, дрожащими от волнения и радости руками, протягивает им два бумажных билета и кивает на прикрытый тканью вход в шатер, из которого раздается немного фальшивая музыка, после долго смотрит вслед двум широким спинам, уже мечтая рассказать о невероятной встрече своей матери. Эти деньги позволят им не голодать еще неделю. Мир внутри шатра взрывается светом и шумом. В воздухе стоит нотка горелой кукурузы и дешевого пива, а также кислинка пота, многие пришли сюда прямиком с работы, некоторые сидят прямо в форме. Хосок скрывает отвращение и перекрывает неприятные запахи за высоким воротом пальто, его ничем не привлекает кричащая и смердящая толпа, заполнившая все пять рядов вокруг круглого манежа. Чонгук же и бровью не ведет, он словно и не замечает никого вокруг себя, хотя сам внимание привлекает нехилое. Альфа проходит к указанным на билетах местам в первом ряду, ровно перед центром арены, и размещается на них с привольностью хозяина. Друг и незаменимый помощник присаживается рядом, сложив руки на груди и уставившись на происходящее перед ними шоу. На арене бегают двое карликов с измазанными краской лицами и красными носами, изображают клоунов, теша народ, и каждая сценка непременно содержит насмешки по поводу их размеров. Жалкое зрелище. Но еще более жалкое то, как волной по рядам проносится смех, громкий, мерзкий, он обретает одно общее тело и разум, обрушаясь унижением на тех, кто не выбирал рождаться предметом чужих издевательств и насмешек. — Мы уйдем отсюда ни с чем, — сокрушается Хосок, но затыкается по одному лишь темному взгляду. — Терпение, друг мой. Так недостающая вам черта. Следующим номером идет мужчина, подбитый на оба колена. Теперь ясно, кого на рекламных плакатах изображали как человека-краба. Альфа выступает с акробатическим номером, полностью управляясь одними руками. Сколько труда было в его движениях, сколько силы в единственных работающих конечностях. Но снова смех, достаточно одной ошибки – соскользнуть на пальцах и присесть на свои вывернутые ноги, чтобы публика взорвалась, это беспощадное тело не просто обрушается, оно готово сожрать, изничтожить жалкое по своим меркам существо. Словно оно не достойно уважения за свой труд, или хотя бы сочувствия за и без того несчастное существование. Жизнь бедняков Ист-Энда не многим отличается от тех, кого Блэквуд встречал в Индии. Тяжелая работа с утра и до поздней ночи, чтобы принести своей большой семье хоть какой-то кусок хлеба на стол, жизнь в страхе перед болезнями, заниматься которыми некому и совсем нет времени, да и возможности, перед теми, кто совсем лишился моральной чести из-за нужды и жадности. Жизнь без надежд и проблесков света. Многие из них чувствуют себя жалко, будто сама жизнь отбросила на дно и плюнула сверху, они призираемы «порядочными» гражданами, собственным правительством, считающим их «неблагополучным» обществом, и, в первую очередь, они презирают сами себя. О, какое, должно быть, удовольствие, наконец почувствовать себя на уровень выше кого-то. Глядеть и глумиться, как над зверьми, потому что никем другим этих уродов и не воспринимают. Бедняги ненавидят свою жизнь, а потому отдают последние пенсы на билеты дешевого шоу, чтобы хотя бы на один час посмотреть на тех, чья жизнь еще хуже их. Чонгук не презирает бедность так, как тех, кто не способен с ней совладать, по итогу оскотинившись от жадности и жестокости. Посредственное шоу изрядно наскучивает. Горбатый фокусник нисколько не впечатляет, а от «сиамских» близнецов и вовсе поджатые уста растягиваются в усмешку – о, близняшками двое омег определенно были, но попытка уместить два туловища в одно платье в приличных заведениях уже давно считается безвкусным шарлатанством. Действительно удручающее место. Если его наводка верна, то это будет сродне находке золотого самородка на дне Ганги. Чонгук Блэквуд всегда был хорошим искателем с чуйкой на земные сокровища. Когда свет по периметру тушат, погружая пространство вокруг арены в полумрак, заинтересованно выпрямляется даже Хосок. Становится несколько тише, и в какой-то момент кажется, что слышен только скрип колес тележки, занавешенной плотной тканью до самого пола, которую выкатывают на центр двое альф, они же и сдергивают ткань под свист из зала. Ангел. Белоснежный бескрылый ангел, выброшенный в эпицентр людских пороков и греха, внутри небольшой самодельной клетки поверх тележки. Омега, чья кожа подобна отражению лунной туманности над поверхностью Темзы, а длинные гладкие волосы сродни молочному шелку, за метры которого купцы отдают целое состояние, этот бесценный шелк по его хрупким плечам рассыпается, глаза — их цвет Чонгуку со своего места не увидеть, но даже так он наслаждается брошенной тенью двух алмазов, глянувших на него в ответ. Чистый альбинос. Его имя объявляет лично хозяин шоу, невзрачный низкорослый альфа в костюме из шодди, некогда красный, теперь же цветом напоминавший старую древесину, он выходил лишь в начале, и его Чонгук с Хосоком не застали. Чимин. Даже имя его ложится на уста нежным молочным десертом. Его абсолютная белизна готова соперничать с тряпками, которые кто-то посмел назвать костюмом: короткие рукава-фонарики с глубоким круглым вырезом на острых ключицах, тканевый корсет на очерченной талии и скандально короткие шорты, оголившие тонкие ножки с подбитыми коленками. Совершенно вульгарный образ, в Блэквуде горит сплошное негодование, как можно чистого ангела облачить в подобные лохмотья, сходившие разве что на нижнее белье приличного омеги. Теперь понятно, почему ангела выкатили в клетке, не чтобы бедняжка не сбежал, а чтобы оградить его от оголодавших зверей вокруг. Чимин начинает читать стихи, чертов Шекспир льется из его уст заученным певчим потоком, но здешним душам искусство чуждо, они глядят на разомкнувшиеся пухлые губы, небольшой розовый язычок, смочивший их в паузе меж сонетами, и воображают себе все, что так далеко от чистой красоты. Омега не просто ангел, а настоящая звезда захудалого цирка, тот, из-за кого бедняки выкладывают последние кровные, дабы третий день подряд оказаться на одном и том же шоу. Совершенно юное сладкое создание, каким только путем попало в труппу столь посредственного шоумена. Помимо жадности и алчности, Блэквуд ненавидит пустую растрату, а сейчас он чувствует ее всем своим нутром. Сегодня для омеги с невероятно красивыми, но бездонно грустными глазами, это последний день в этом низменном рассаднике проданных душ. Ведь впредь за его душу возьмут куда больше. Чонгук не дожидается полного опустошения зала. Он не переживает о взглядах и перешептываниях, когда ступает за занавес почти следом за последними откланявшимися артистами, Хосок невидимой тенью идет позади, но немедля оказывается впереди, как только фигура горбатого фокусника вырастает перед Блэквудом, не позволяя ему дотронуться до своего господина. — Сюда вход запрещен, господа! Фокусник затыкается, прижатый к месту глубоким потемневшим взглядом. Большим его Чонгук не одаривает, он быстро находит хозяина цирка и направляется прямиком к нему, укладывая руки в карманы шерстяного пальто. Тот как раз отворял клетку белокурого сокровища, и оба реагируют на нависшую над ними тень двумя напуганными птицами. Только если на сжавшуюся голубку альфа глянул со снисходительной усмешкой, то на облезшего селезня переводит взгляд лениво, с легкой тенью раздражения от предстоящих торгов. — Мое имя Чонгук. До меня дошли слухи о вашем шоу, что и привело меня сюда, — альфа проявляет снисходительность, первым протягивая руку для рукопожатия, тем не менее оставляет тонкую кожаную перчатку на месте. — Сайлас Кроу, — мужчина пожимает протянутую руку, его глаза будто бы разгораются с каждой секундой все ярче. Не ценитель, тем более уж не искатель, так, сорока с небольшим нюхом на золото. Простые люди не разговаривают с такой ровной и твердой расстановкой, их рукопожатие далеко не такое крепкое, и тем более простые люди не могут позволить себе качественную шерстяную одежду и личного поручного, застывшего безмолвной статуей позади себя. Зачем бы этот богатей ни пришел, Кроу вытрясет с него побольше. — Чем могу быть вам полезен, джентльмены? — Я хочу выкупить у вас этого омегу. Назовите цену и я выпишу вам чек прямо тут. Блэквуд не пропускает то, какой дрожью пробило упомянутого юношу. Чимин не двигается с места с первой секунды появления высокого мужчины. Он видел его в зале на первом ряду, и не мог отвести взгляда, все выступление так или иначе натыкался на его глубокий, поглощающий до костей антрацитовый взор. Омега не знает, кто он, едва слышит имя, трепетно перебирает каждую букву безмолвным шепотом — Чонгук. Его спутник привлекает внимание не меньше, но скорее пугает. Он осматривает юношу с головы до ног, отчего тот вновь стыдится собственного вида, хотя давно должен был привыкнуть и к нему, и к полураздетым нарядам. Для чего они тут, догадаться было нетрудно, не в первый и не в последний раз за Чимином приходят, да только он ошибается. Реальность оказывается куда страшнее. Выкупить? Для чего же он им, выкупленный товар? — Что за вздор! При всем уважении, я вынужден отказать, я тут никого не продаю насовсем, — Сайлас выдергивает руку из рукопожатия, будто бы его оскорбили. — Если же вы наслышаны об... Услугах нашего цирка, то мы предоставляем их лишь почасово. Значит Чонгук был прав о растрате. С его стороны слышится усталый вздох, он слегка машет рукой, и Хосок немедля достает из внутреннего кармана пальто ручку и бумажный чек, протянув ему. Блэквуд быстро выводит на том три ровные цифры. — Сто фунтов, — поворачивает чек к Кроу, показывая написанное. — Вы, должно быть, издеваетесь! Да за такие деньги я даже думать не стану, думаете, я совсем уж копейки считаю? — Хозяин возмущается так, будто бы весь его паршивый цирк с несчастными уродами вместе взятые отбивают подобную сумму даже за год. — Видите, вы уже со мной торгуетесь. Значит, дело только в цене, — Блэквуд улыбается, но эта улыбка больше похожа на оскал, а в голосе прорезаются стальные нотки. Его глаза темнеют еще на пару тонов. — Двести? — Пошли вон! Немедленно! — Пятьсот фунтов. Повисает тишина. Кажется, даже собравшиеся в кучку фрики, все это время поглядывающие за ними, перестают дышать. Кроу сперва набирает в грудь воздуха, его лицо заметно краснеет, и вдруг глубоко выдыхает. Задумывается. — Полная сумма чеком, прямо сейчас? — Не до конца веря, уточняет он. Вместо ответа, Чонгук берет из рук своего верного подручного новый чек, выводя новую сумму. Неприятно. Блэквуд прекрасно осознает, что несчастный цирк и даже закулисная продажа омег в нем, за всю жизнь не принесли бы этому шарлатанишке и половины этой суммы, наверняка через пару лет он будет вовсе вынужден распустить труппу из-за долгов и не прибыльности, но лишние рассуждения сейчас ни к чему. Он хотел управиться быстро и без шумихи, так что отписанный чек лишь незаметный удар по его состоянию, зато возможность наконец забрать омегу и скорее отправиться домой. Чонгук теряет интерес к вцепившемуся в бумажку циркачу и поворачивается к Чимину, что все еще не покинул клетку, будто бы та все еще была способна защитить его. Удивительно, и как только ему удалось побледнеть еще сильнее? — Тебе нужно собрать с собой какие-то вещи? — Голос вновь спокоен и скорее уставший, он не желает пугать омегу еще сильнее. — У него нет никаких своих вещей, все здесь собственность цирка! — Тут же влезает Кроу, делая акцент на том, что омега еще недавно ничем от собственности и не отличался. Мужчина проглатывает свои возмущения, практически проезжаясь по земле от сильного рывка за грудь, чек выпадает из дрогнувших рук. — Закрой рот и не перебивай моего Господина. Тебе заплатили достаточно, чтобы ты помалкивал, — доселе безмолвный, Хосок обозначает границы весьма грубым образом. Не сдержался. Весь этот цирк, и речь не только о самом шоу, его изрядно доконали, поистине уродское местечко. Чонгук больше ждать не собирается. Он сам открывает дверцу нараспашку, протягивая ладонь, дабы вывести омегу наружу. Тот мешкает, сорвавшийся Хосок явно напугал бедняжку, но одного взгляда на ползающего по земле за упавшим чеком бывшего хозяина хватает, чтобы вложить свою ручку в предложенную ладонь и выйти из своего реквизита. Чимина моментально окутывает крепкий древесно-ореховый аромат. Он перебит привычным цирковым запахом пыли и старой ткани, но, несомненно, так пахнет сам альфа, а не его парфюм. Оказавшись подле него, разница в росте становится ощутимо заметной, макушкой он Чонгуку достает разве что до подбородка. Крепкий, высокий мужчина, что он может сделать с ним самим, одному Богу известно. Это просто катастрофа. Что с ним теперь будет? Господин Чонгук потратил на него просто баснословную сумму, о таких цифрах даже страшно думать, и при этом он не выглядит так, как будто действительно сильно потратился. Чимин уже давно выучил, что ничего не бывает просто так, и тот, кто вкладывает в тебя хоть один пенс, в итоге хочет получить за счет тебя уже целый фунт. Юноша оглядывает ненавистный шатер, тех, кого по воле случая был вынужден называть второй семьей, и с кем-то даже смог ею стать, а теперь, всего в один миг после одной росписи чернил, его жизнь переворачивается вновь. Им распоряжаются, как вещью, и столь же легко ломают, перекраивают, отдают и покупают. Внезапно альфа вылавливает его из глубин самокопаний, накидывая на хрупкие плечи собственное пальто. Оно тяжелое, и омега практически утопает в нем, пока Чонгук надежно укутывает его, нижний край заканчивается аккурат у косточек на тонких щиколотках, скрыв всю вульгарную наготу тела, а, главное, чужой аромат забивается в самый нос. Приятно и, кажется, внезапно становится теплее. От шерсти ли? Чимин не успевает ни с кем попрощаться, настолько быстро они покидают пределы цирка. Всю дорогу Чонгук придерживает его под спину, не обрывая телесного контакта с самого первого касания к слабой ладони, юноша не выражает никакого протеста. Экипаж преданно ждет хозяина у самой дороги в нескольких минутах ходьбы от шатра. Первым внутрь пропускают омегу, не успевает он толком уместиться, как следом заходит альфа, тесня его к самой стенке. Последним забирается подручный господина, и, наконец, экипаж трогается в путь. Чимин не может найти себе места, он один в замкнутом пространстве с двумя незнакомыми, но крепкими и властными мужчинами, едет бог знает куда. На троих карета может и рассчитана, да только Чонгук чувствует себя куда более привольно, расслабленно откинувшись на сиденье, которое он и делит с омегой, отчего последний вполне отчетливо ощущает боком жар чужого тела. Но, как и во время недолгой ходьбы, никак не возникает, даже взгляда со своих спрятанных в длинных рукавах пальцах не поднимает. — Посмотри на меня, золотце, — мягкий, сравнимый с бархатом, исходящий прямо из груди тембр вызывает в нем неконтролируемые мурашки. Чимин несмело поднимает взгляд, с трудом вглядываясь в расслабленное лицо мужчины, луна и звезды практически единственные источники света, пока они едут по местным трущобам. Но альфа помогает, наклоняясь ближе, двумя пальцами обхватывает под острым подбородком и поворачивает ближе к себе. — Меня зовут Чонгук Блэквуд, а моего спутника Хосок, он работает на меня. Тебе не нужно нас бояться, тебя никто не обидит. Как твое имя? Приходится разомкнуть пересохшие от волнения губы, чтобы произнести сиплое: — Чимин. Пак Чимин. — Пак? — удивляется иностранной фамилии Блэквуд, но в тему не углубляется. Он отпускает подбородок омеги, слегка огладив нежную кожу напоследок, и понимающе кивает. — Что ж, теперь мы знакомы. Полагаю, у тебя много вопросов, но потерпи немного. Я все объясню тебе дома. Поверь, в моих же интересах, чтобы мы оба были друг перед другом честны, поэтому перестань себе накручивать, что бы то ни было, и постарайся отдохнуть, путь не близкий. Чимин пытается уловить тень лжи в чужих словах, но все, что он слышит, это прежнюю мягкость и усталость. Тиски, сжимавшие его сердце все это время, постепенно отпускают, хоть он и не получил никаких ответов, но, по крайней мере, пытать и убивать его никто не собирается. Блэквуд... Звучит столь знакомо, он явно встречал эту фамилию раньше, но сколько не пытается вспомнить, не получается. Путь действительно неблизкий. Плавное покачивание экипажа, ночная свежесть и вместе с тем тепло уютного мягкого пальто ожидаемо укачивают омегу. Он сам не замечает, как прикрывает глаза, сон одолевает его без боя, а голова падает на найденную опору рядом в виде мужского плеча. — Думаешь, цель оправдывает средства? — Подает голос Хосок, понимая, что друг не собирается сгонять уснувшего омегу со своего плеча. Тот поднимает на него взгляд, слегка выгнув бровь, молчаливо требуя продолжить. — Ты забрал его из одной неволи, что б итоге отдать в другую. И все ради мести и замашек монополиста, которые Бхарат в тебе только укрепил. — Друг мой, — Чонгук усмехается, являя в мраке блеск расчетливого взгляда хищника, именно тот, который и зацепил Хосока много лет назад, еще во время их дружбы в парижской армии. — Тебе ли не знать, что значит неволя – это, в первую очередь, отсутствие выбора. Я же ему этот выбор дам и ничего скрывать не буду, а уж что решит этот омега, так это остается за ним. Но что-то мне подсказывает, что выбор он сделает правильный. Чимин умный омега, — Блэквуд наклоняется к светлой притаившейся макушке, втягивая легкий, нежный аромат жасмина. Всю дорогу им дышит, никак не устанет. — А что насчет остального... Я лишь играю по местным правилам. Ведь англичане любят обогащаться за чужой счет, а во мне течет чистая лондонская кровь. Глубокое презрение в последней фразе тонет в сумерках, так и не раскрывая истинный смысл слов Блэквуда

***

Чимин просыпается сам незадолго до приезда, медленно выпрямляется и протирает глаза двумя пальцами, пытаясь отогнать дремоту. Постепенно до омеги доходит, что поднялся он, собственно, с чужого тела, на котором похоже полулежал всю дорогу. Сумрак любезно прячет его румянец, и все же он щебечет короткое: — Прошу прощения, я не заметил, как уснул, — не дополняет уточняющим «на вас». Блэквуд в ответ лишь хмыкает, ничего на чужое извинение не отвечает. Экипаж останавливается, и первым из него выходит Хосок, следом альфа протягивает ладонь, предлагая блондину помочь выйти. Чимин выбирается на улицу, придерживая второй рукой полы пальто, но дальше и шагу сделать не может. Его пригвождает к месту величие раскинувшегося перед ним здания. Ночь полностью вошла во владение, и он может увидеть лишь очертания трехэтажного дома, красивое широкое крыльцо, на ступеньках которого стоят напольные фонари, освещая дорожку до входной двери. С обоих сторон от крыльца рассажены ухоженные кусты, а днем Чимин обязательно увидит множество живых изгородей, служащих вместо заборов. Это не просто приличный дом, настоящее поместье, Пак таких даже издалека никогда не видел. — Завтра днем прогуляешься, сможешь все посмотреть, — хриплый мягкий голос внезапно раздается прямо над ухом, Чимин вздрагивает и оборачивается, сталкиваясь взглядом с вышедшим из экипажа Блэквудом. Хозяином поместья и, кажется, хозяином самого омеги, учитывая ту баснословную сумму, за которую он его выкупил. Как и по пути из цирка, Чонгук кладет ладонь чуть ниже острых лопаток поверх собственного пальто, подталкивая смущенного гостя вперед. — Ну же, золотце, идем в дом. Холодно. Чимин пытается унять сбившееся дыхание, ступая на ответившее тихим скрипом крыльцо, всем нутром ощущая, что переступает порог чего-то нового. За всю дорогу омега ни разу не обернулся на цирк, еще в экипаже решил похоронить все прошлое в памяти, раз уж сама жизнь представила невообразимый шанс начать все с чистого листа. Если не сделает этого, то сам себя погубит, не справится с внутренними демонами, оставляющих одни лишь шрамы. Только бы узнать, чего от него хочет сам Блэквуд. Сразу на пороге их встречает пожилой мужчина низкого роста, в сером костюме и квадратных очках, дворецкий, догадывается Чимин. Чонгук сам тянет свое же пальто с хрупких плеч омеги, тот не возражает, занятый тем, что во все глаза рассматривает открывшуюся прихожую. Пол и потолок в доме выстелены из темного дерева, им же вымощена витиеватая лестница на второй этаж, начало которой виднеется в нескольких метрах впереди, а дальше та изворачивается за угол, преграждая обзор наверх. Стены же наоборот обклеены светлыми обоями с небольшим выпуклым узором. Коридор широкий и просторный, на полу стоят несколько тяжелых горшков с цветами, небольшой диванчик и тумбочка на входе, шкафов на виду нет, верхнюю одежду дворецкий куда-то уносит. По обе стороны стен виднеются несколько дверей, но коридор не глухой, он расходится в огромную гостиную, куда сразу и направляется разувшийся Хосок. Чимин тоже спешит снять свои тоненькие туфли, в небывалых просторах дома он вдруг теряется, вновь начинает нервничать и судорожно искать хоть какой-то ориентир. Краем глаза он замечает движение: крупная фигура альфы лениво проходит мимо него к той самой лестнице; Чонгук ни слова ему не говорит, лишь ступив на первую ступеньку, оборачивается на мнущегося на месте парнишку и кратко кивает в сторону второго этажа. Слабая усмешка ложится на тонкие губы, стоит услышать за спиной тихий топот ножек. Чимин следует за ним незамедлительно, даже вопросов не задает, кажется, приведи его альфа в сырой и темный подвал, и омега столь же покорно ступит внутрь. Второй этаж словно продолжение первого: снова длинный коридор, увешанный картинами, множество дверей, между некоторыми стоят тумбочки с цветами или статуэтками, пол застелен длинным ковром. Горят всего две лампы в начале и конце коридора, оставшийся свет принадлежит луне и звездам, что видны будто на ладони: вдоль левой стены три чистейших окна от пола до потолка. Невольно Чимин притормаживает, с восхищением смотрит на улицу, где вдалеке виднеются лишь темные верхушки деревьев. Поместье далеко за Лондоном. Они доходят практически до конца коридора, Чонгук открывает предпоследнюю дверь и пропускает омегу вперед. В комнате горит свет, будто бы все это время она ждала своего гостя. Достаточно просторная спальня, в центре стоит двухспальная кровать с тумбочками по обе стороны, ровно напротив нее большой деревянный шкаф для одежды, рядом стоит зеркало в полный рост, в углу притаился небольшой туалетный столик. А, главное, всю стену занимают два окна, сейчас занавешенные плотными шторами глубокого зеленого оттенка, но вид из них наверняка будет потрясающим. Чимин так и замирает на пороге, кончики пальцев уткнулись в мягкий ворс ковра, пока все его тело охватывает мелкая дрожь, словно от холода. Потемневший на полтона взгляд замирает на просторной постели. — Это твоя комната, золотце, — Чонгук опирается плечом о дверной проем, напряжение мальчика просочилось в воздух, обостряя доселе нежный феромон. После слов альфы он вздрагивает, будто от испуга. — Моя? — Чимин оборачивается на мужчину с широко раскрытыми глазами. Ни один из них не двигается, просто смотрит на другого, во взгляде Пака слишком много, в глазах Блэквуда беспросветная мгла. У омеги никогда не было своей комнаты, да и дома уже давно тоже нет. Неужели так просто можно обрести то, что, казалось, потерял безвозвратно? — Твоя, — глаза Чонгука теплеют, в них будто тот же бархат, что и в голосе, отражается. Внезапно его взгляд скользит ниже, на опущенные бледные плечики, укрытые белоснежным полотном волос, явно поношенный и туго зашнурованный корсет, на голые ножки, обе коленки которых украшены небольшими синяками. Чимин чужой взгляд игнорировать не может, ему кажется, эти бездонные глаза с него слой за слоем лепестки отрывают, словно желают добраться до сердцевины бутона, еще чуть-чуть, и он в эту бездну безвозвратно свалится. Горло сводит от вставших поперек слов. Ничего не бывает просто так, у всего есть своя цена, и он расплачивается единственным, что у него есть — собой. Слегка дрогнув, тонкие пальцы тянут за концы ленты корсета, перевязанного незамысловатым образом спереди. Чонгук молчаливо наблюдает за медленно обнажающимся омегой, даже не пытается скрыть прямой изучающий взгляд. Мужчина ждет хоть слова, единственного знака, проверяет размазанные границы юного омеги и неприятно удивляется. Корсет падает на пол, оставляя блондина в тонкой полупрозрачной блузке, альфа даже бровью не ведет. Чимин чужое молчание воспринимает однозначно, все понимает, но в груди, как и всегда, с треском что-то обламывается, и все же не избежать, лучше, чтобы все закончилось как можно скорее. Мальчик обхватывает края блузки и стягивает ее через голову, на секунду лишая себя зрения. В этот момент Блэквуд наконец выпрямляется, размеренным шагом приближаясь к готовящему отдать себя на растерзание парнишке. Никто из них не проронил ни слова, Чонгуку даже не пришлось приказывать или просить, чтобы омега сделал то, чего от него хотят. В этом Чимин не сомневается, ведь все мужчины хотят от юного слабого тела одного. Чонгук подходит к блондину практически вплотную, его статная высокая фигура нависает над ним непроходимой стеной. В светло голубых, будто прозрачных глазах оскверненного ангела, тенью ложится страх, но он себя перебарывает и удерживает на месте, лишь пальчики нещадно комкают снятую блузку. Ничего хорошего в этом нет, беспрекословное послушание удел рабов, с каждой минутой мужчине открывалось чужое прошлое как на ладони, без лишних разговоров. — Он продавал тебя, — обнажает в миг до костей, хотя к одежде и пальцем не прикасается. Чимина обжигает внезапным теплом от прикосновения к щеке, острые костяшки альфы оглаживают впалую скулу, спускаясь на подбородок и приподнимая лицо к себе. Не спрашивает даже, утверждает истину своим тихим, охриплым голосом. От охватившего стыда жар переходит к груди, сменяется горечью, запоздало омега понимает, что Чонгук и не желал этого. Тем стыднее за свое столь распутное поведение. Блондин прижимает смятую в пальцах блузку к груди, запоздало прикрываясь. — Это все в прошлом, Чимин. Забудь. Ты больше не товар. Глаза перед Чонгуком превращаются в переполненные влагой озера. Чимин старательно старается сдержать слезы, накатившие столь внезапно, точно удар под дых. Сил хватает только на то, чтобы опустить веки вниз. Чонгук его не отпускает, он так близко, что нотки ореха плотно оседают в легких, щеки теплеют от прилившего румянца. — Но тогда зачем я вам? — Облизав пересохнувшие губы, едва слышно шепчет Чимин. Блондин буравит взглядом свои голые ноги, нестерпимо хотелось прикрыться. Тем сильнее контраст перед полностью одетым в темный костюм мужчиной. Всем нутром Пак ощущает, что он попросту лишний в столь роскошном доме и сильных, крепких руках. В этих руках самое место бриллиантам, он же просто бутафория, неограненное стекло вместо драгоценностей. Этого фальшивого блеска Чонгук словно и не замечает, продолжает держать его, даже взгляда вниз не бросая, чтобы попробовать посмотреть на выставленное омежье тело, позволяет дышать своим крепким и отчего-то успокаивающим феромоном, греться в нежданном тепле рук. — Мне лишь нужна твоя помощь и верность, золотце, — в последний раз оглаживает острый подбородок пальцами и выпускает, делая шаг назад. Чимина сразу холодом обдает. — Переоденься из этого тряпья, в шкафу есть одежда для тебя. Как будешь готов, спускайся в гостиную, выпьем чая для сна. Там и поговорим. Блэквуд покидает комнату, оставляя смущенного и немного растерянного омегу в одиночестве. С Чимина словно скинули удавку, впервые за целый день, а, может, и всю вечность, он вдыхает полной грудью, улавливая последние ноты древесно-орехового шлейфа. Чонгук с самого начала немного пугал его своей настойчивостью и уверенностью, альфа обращается с ним столь вольно, но вместе с тем в его касаниях не читаются соблазнение или насильственная власть. И все же, на месте касаний его рук пробегают мурашки, Чимин всем нутром понимает, что с таким мужчиной ему не справиться. От одного образа глубоких антрацитовых глаз его воля слабела, а к лицу приливал стыдливый румянец. Действительно, чистый срам, и речь не о тряпье. Вся недолгая жизнь юноши это одно сплошное грязное безобразие, как вообще посмел он думать, что воспитанный, благородный Господин возжелает это омерзительное, оскверненное тело. В шкафу юноша находит несколько домашних платьев, а также пару нарядов на выход. На полках лежат неотъемлемые предметы омежьего туалета и аксессуары. Не верилось, что все это Блэквуд поручил подготовить лично для него. Неужто он пришел за ним в цирк, полный уверенности, что сегодня же ночью приведет Чимина в свой дом? Выбор омеги ложится на однотонное льняное платье с длинным рукавом, пуговицы спереди доходят до самой горловины, верх украшен аккуратной ненавязчивой вышивкой. Чимин не сдерживается, крутится у зеркала, впервые позволяя треснутой улыбке коснуться пухлых губ. Что бы ни произошло дальше, сейчас ему здесь нравится, пускай он увидел совсем немного, но все в доме обставлено с такой любовью и уютом, что даже не верится, как подобной обстановки смог добиться поистине недосягаемый отстраненный мужчина. Раньше у Пака не было ничего, а в один миг появилось так много. Только готов ли он будет заплатить ту цену, что ему неизбежно выставят? В гостиную Чимин входит с нескрываемым любопытством, но осмотреть желанный интерьер не получается, ведь глаза буквально приковывает к себе расслабленный силуэт на кресле. Чонгук откинул пиджак на спинку, оставшись в темном жилете и светло серой рубашке, закинув ногу на ногу и откинувшись назад, он удивительным образом умудряется держать чашку чая, неторопливо отпивая из нее. Хосока поблизости нигде не было видно, как и дворецкого или остальной прислуги, словно во всем доме они остались только вдвоем. Альфа переводит свой взор на хрупкую фигурку, мнущуюся на входе. Не лишает себя удовольствия проскользить по ней взглядом, задерживается на голых ступнях, виднеющихся из-под длинной юбки, благо полы в его доме почти везде застелены коврами. — В этом тебе намного лучше, — довольно кивает, немо похвалив себя за ранний выбор одежды. Поднимает доселе лежавшую на подлокотнике руку, раскрытой ладонью проведя в направлении дивана с левой стороны от себя. — Присядь. Заварил чай на свой вкус, надеюсь, тебе по душе бергамот. Чимин неловко подходит к дивану, обойдя его с противоположной от альфы стороны, им все еще овладевает смущение от недавней ситуации в спальне. Садится посередине, не слишком далеко и не слишком близко от сидящего в кресле Чонгука. Перед ними стоит низкий столик, покрытый темным лаком, и помимо фарфорового сервиза с чаем на нем также лежит открытая коробка конфет. Внутри не более десяти штук, но каждая из них вырезана в форме цветка, нет ни одного повторяющегося, шоколад явно ручной работы. Невольно глаза юноши расширяются, когда наконец ему удается считать выведенные золотые буквы на упаковке. — Это же Кэдбери, — почти восклицает омега. — Этот шоколад поставляют самой королевской семье! Одна коробка стоит целое состояние..., — поднимает шокированный взгляд на Блэквуда и видит на чужих губах веселую усмешку. Конечно, Чимин ведь забыл, к кому попал. Хмурость тут же искажает красивые миловидные черты лица, нежный голос пропускает строгие и обиженные нотки. — Не смейтесь надо мной, вы бы тоже удивились, если бы увидели перед собой целую коробку бриллиантов, открытую за ужином. — Что ты, золотце, я совсем не смеюсь, как я могу, — а усмешка плавно переходит в небольшую растянутую улыбку. — Я даже через витрины ни одной конфетки не видел, слышал, что господин Кэдбери лично распоряжается, кому позволено купить и попробовать его шоколад. Откуда вы его достали? — Чимин забывает про свою напускную обиду и позволяет любопытству взять вверх. Тем не менее, к сладостям не тянется, не решается. — Значит, ты уже вполне наслышан о Генри, — Чимин слышит в обычно спокойном хриплом голосе тон презрения. Этот оттенок становится неожиданным, но внешне свое отвращение Блэквуд никак не выдает, все так же невозмутимо отпивая из чашки. — То, о чем я бы хотел с тобой договориться, Чимин, станет нашей общей, маленькой тайной. Чонгук ставит опустевшую чашку на стол с глухим стуком, его черты лица обостряются, лишая той малейшей примеси веселья, а взгляд впивается в фигуру омеги, словно впервые изучая ее. У Чимина вдоль спины пробегают мурашки, ему бы испугаться, да не получается, он тоже теперь смотрит на Чонгука по-новому. Он непостижимым образом ощущает исходящую от мужчины власть и силу, альфа был каким-то… Другим. Дело не в его деньгах или роскоши, с которыми Пак никогда прежде не сталкивался. Блэквуд словно с другой планеты, его взгляд — иной. Да, в нем неизбежно хранится тонкий туман печали, присущий всем лондонцам, но там, под этой непроглядной мглой, скрывается нечто большее. Удавалось ли кому-либо пробраться столь глубоко? — Что же вы хотите, чтобы я сделал? — Разомкнув пересохшие губы, наконец спрашивает Чимин, боясь не услышать ответа из-за оглушающего биения собственного сердца. — Я хочу, чтобы ты стал мужем Генри Кэдбери, — вкрадчиво, чуть щуря глаза, Чонгук сбрасывает на него немыслимые слова. Чимин вскакивает на ноги, едва не пошатнувшись. В груди вспыхивает шок и возмущение, кажется, что весь мир словно закружился вокруг него. Может, это все видение, воспаленная фантазия мозга, что это он крутится на самом деле на своем манеже, совсем вышедший из ума от тяжелого, унизительного существования. Он, Пак Чимин, муж самого господина Кэдбери, владельца не только родовой фабрики по производству элитного шоколада, но и одного из самых влиятельных и богатых людей во всем Лондоне, под чьей фамилией выпускаются не только сладости, но и детские игрушки, импортные ткани для кутюрных домов, посуда и дорогие специи из-за границы? Даже в самом больном воображении подумать о таком невозможно. Но стены дома никуда не уплывают, иллюзия не рассеивается, а подкосившиеся ослабевшие колени роняют его прямо в древесно-ореховые объятия, пугая своей реальностью. Чонгук не удивляется реакции омеги, поднялся с кресла сразу же, как только блондин вскочил со своего места, в два шага преодолевая незначительное расстояние между ними. Блэквуд придерживает, вздумавшего, судя по всему, вдруг упасть, омегу за тоненькую талию, невольно втягивая особенно пленительные ноты нежного аромата жасмина с распущенных волн жемчужных волос. — Выслушай меня, золотце, — шепчет горячим бархатным шепотом на маленькое ушко, аккуратно усаживая омегу обратно на диван. — Через три недели Кэдбери устраивает званный ужин. Ты придешь туда со мной и, без сомнений, очаруешь его до глубины души, — Блэквуд умалчивает о том, как Хосок принес ему информацию о давнем увлечении Генри молодым артистом известного по всей Англии шоу уродцев. Тот омега уродом совсем не был, единственный его порок – мутация от рождения, превратившая его в белоснежного ангела. Кто бы мог подумать, что самого Кэдбери подобное несовершенство привлечет настолько, что он будет преследовать омегу в каждых новых гастролях. Отношения их не сложились, юношу перекупил другой цирк, увозя сердечную слабость Генри блистать на сценах Нового света. — В его возрасте мужчины задумываются о женитьбе куда больше молодых. Ты станешь его возлюбленным мужем, сможешь купаться в его деньгах и власти, но на самом деле ты будешь моими красивыми глазами и ушами, — длинные сухие пальцы заправляют волосы омеги за ушки с двух сторон, пробегают по виску и лбу, проверяя, не подскочила ли температура. Омега, наоборот, похолодел, будто лед. — От тебя не потребуется ничего дурного, только лишь помочь мне вернуть должок. В Чимине мыслей целый ураган проносится, он больше не думает, что это шутка или искаженное воображение. Слишком серьезно, хотя и мягко, звучит мужчина. Неужели все эти приготовления и разговоры лишь для того, чтобы продал не просто тело, но и душу. И за что? Чонгук замолчал, вглядываясь в его растерянные, наполнившиеся страхом озера, и явно не собирается объяснять свои мотивы дальше. Дрогнувшие пальцы вцепились в юбку, вдруг и это платье, и этот дом, и даже дурманящий аромат лесных орехов легли на шею будто удушающей петлей. — Но что, если я не хочу становиться его мужем и шпионить для вас? Если я не хочу никаких маленьких тайн? — Голос омеги дрожит, а слетевшее следующим с губ, кажется, раскалывает какую-то потаенную часть внутри него. — Вы вернете меня в цирк? — Никогда не верну тебя туда, — тихий шепот выводит его из полу истеричного состояния всего одной фразой. Чимин широко распахивает глаза, смотря на нависнувшего над ним альфу, всеми силами пытаясь сосредоточиться на чужом голосе, а не на собственном бьющемся сердце. — Я даю тебе выбор, золотце. Если ты откажешься, то сможешь просто уйти. Ты свободен. Но твой выкуп – это не акт моей благотворительности, поэтому в таком случае я попрошу тебя вернуть мне его. В моем доме наверняка найдется работа для тебя, сомневаюсь, что в городе ты сможешь найти что-то более достойное. — Но... Вы заплатили так много, я и за всю жизнь столько не заработаю! — Я тебя никуда не гоню, можешь работать на меня до самой старости, — Чонгук наконец выпрямляется, с досадой взглянув на нетронутый и давно остывший чай. Мужчина забирает с кресла скинутый ранее пиджак, оборачиваясь на будто бы пригвожденного к месту омегу. — Я дам тебе время подумать и буду ждать твоего ответа завтра утром. Тебя многому предстоит научить, если согласишься, поэтому не желаю тратить ни дня впустую. Доброй ночи, Чимин. Юноша остается один в огромной, но такой чужой гостиной. Легче ему совсем не становится, в голове просто каша, от которой приходит одна боль. Что ж, Чонгук ему и правда ни разу не солгал – его не обижали и не издевались, с самого начала, стоило омеге ступить из своей клетки и подать руку в протянутую ладонь, с ним обращались с особой заботой. Всю жизнь промерзая до нитки, даже самое малое тепло покажется обжигающим до костей. С ним обошлись более чем честно, и правда дали выбор, только что это, когда выбирать не из чего? Чимин может отказаться, да только обречет себя на то же рабство, только долговое, тяжелую, бедную жизнь. Он этой жизни с самого детства отхлебнул сполна, когда первое воспоминание – это драка с братьями за последний кусок засохшего хлеба, когда каждый закат он спрашивает себя, сможет ли открыть глаза вновь, а с каждым восходом думает, для чего вообще просыпаться. Но чем оковы нежеланного брака отличаются от той грязной продажи, после которой он себя по кусочкам собирает, днями обратно человеком себя почувствовать пытается? Могут ли деньги в чрезмерном их количестве закрыть все душевные раны и подарить счастье даже с нелюбимым? Хрупкий, ослабевший силуэт практически теряется в тенях дома, пока Чимин поднимается в спальню. По пути замирает у большого окна в коридоре, вглядывается в бескрайние просторы за ним, чувствуя, как сквозит в его опустошенной груди. Всего несколько часов он считал себя свободным, даже притереться к этому чувству не успел. Ложась в постель, пытается запомнить его как можно лучше, закрепить в памяти и спрятать глубоко внутри, потому что когда он откроет глаза в следующий раз, то лишится его навсегда окончательно. Чимин сделал свой выбор, ношу которого ему не суждено выдержать.