Грязь

Флинт не выходит из дома без плотных чёрных перчаток, облегающих их руки. Флинт носит закрытую водолазку, не оголяя ни сантиметра лишнего кожи, даже в откровенно солнечную погоду. Флинт избегает толпы, скопления людей, общественный транспорт, незнакомцев, конца запасов антисептика в сумке. Неудобно, и тем не менее, вполне успешно. Но Джулс очаровательно-неловко трёт затылок, улыбается своей фирменной белозубой улыбочкой, от которой на щеке появляется ямочка, и выдаёт: — Пойдёшь со мной на концерт? Драма в двух актах. Декорации разламываются на куски, сцена рушится под ногами, осыпается потолок и перегорают яркие лампочки прожекторов. Наверняка стружка светлой штукатурки будет хорошо заметна в чёрных гладких волосах. Прискорбно, Флинт ведь немалое количество времени и средств на уход выделяет. Уход из щекотливых ситуаций, видимо, тоже. — Нет, я... С чего бы? — вскидывает они бровь, пытаясь выглядеть по-прежнему самоуверенно и подчёркнуто холодно, мастерски делая вид, что сердце не ударилось предательски о рёбра от одной блядской улыбки. — Ну... Тебе же нравится эта группа? С меня билеты, с тебя согласие, — Джулс игриво водит плечами в шуточной форме, но, не встретив никакого энтузиазма, привычного переливающегося в темнющих глазах огонька, переходит на более серьёзный тон: — Слушай, то, что между нами происходит... Оно имеет значение, я уверен, ты сами это чувствуешь, и мне показалось, что тот поцелуй... — Никаких концертов. Нет. Можешь сходить со своей подружкой, если уже купил билеты. Без меня, — перебивает Флинт, где-то отдалённо понимая, что не готовы слушать продолжение. Разочарование и без того цепкими когтями впивается в глотку, скреплённое накрепко с преследующими по пятам дискомфортом и страхом. Это уязвимость, которую они не покажет, и потому скрывает под высоким воротом водолазки кровавую засохшую корочку. — Флинт... — никчёмная попытка возразить — и снова мимо. Не ранил, не убил, нисколько не попал, только промахнулся. Корабль, слепленный из досок уничтоженной сцены, не потоплен. Может, в следующий раз повезёт. — Я никуда с тобой не пойду, — чеканит каждое слово и резко отшатывается назад, уходя подальше. Хотя, скорее, позорно сбегая, вопрос восприятия.

***

Мерзкий пьяный голос шепчет, обдавая вонью креветок изо рта: — Ты мне сразу приглянулся. И следом: — Давай, Аннетт даже не заметит, если мы ненадолго отойдём. И очередное: — Каков красавец... Им необходимо что-то сделать, а они не может пошевелить и пальцем. Дрогнувшая спина вжимается в прохладную стену, ощущение чужеродных ладоней на себе въедается в язык тошнотворным привкусом рвотного позыва. Этот старый хмырь, чьё имя Флинт не потрудились запомнить, продолжает что-то бормотать, однако все звуки доходят, будто через набитую в уши вату. Воспоминания услужливо подменяют фразы, перетасовывают понятия, как колоду карт, и точно прячут в рукавах парочку джокеров на случай, если добить окончательно с первого раза не выйдет. И вот уже перед ними не едва знакомый бизнес-партнёр начальницы, рядом не низкий озабоченный голос, а вырванный кровавый ошмёток воспоминания из далёкого прошлого. Тот мужчина был помладше, голос имел охрипший, прокуренный. Флинт не помнит его лица, они вообще многое с той ночи не помнит, за исключением ощущений и шлейфом тянущейся за ними с того дня густой скверны. «Я давно на тебя смотрел, решил, что раз ты уезжаешь в универ скоро, другого шанса не будет». «Вы же собираетесь с родителями связь оборвать совсем, да? Им и так плевать». Флинт со стороны, может, и кажется самостоятельными, неординарными, независимыми, но прямо сейчас паническая атака держит их на коротком поводке, а ощущение собственной грязи на ржавой цепи. И здесь не спасут ни перчатки, ни закрытая одежда, ни валяющиеся водительские права в машине, ведь от грубых жёстких лап не укрыться никак, сколько не пытайся. Они преследуют в кошмарах, стекают потом по коже, заставляют конечности трястись, а иногда, если очень не повезёт, появляются и наяву. Флинт никогда особенно не были везучими, и, справедливости ради, вечеринки для богатеев они всегда презирали. Флинт определённо не везучий человек, но у каждого, по идее, должен иметься личный ангел-хранитель, каким бы непутёвым милым дурачком тот не был. — Отойди. Серьёзно, отойди, иначе я сломаю тебе челюсть, — гневно рычит Джулс, смотря на мужчину с нескрываемой жгучей угрозой, и отодвигает Флинт подальше. Краем глаза замечает, как Флинт принимается неосознанно расчёсывать ногтями обнажённую кожу запястья из-за закатанного рукава, точно хочет содрать её живьём, и проблеск осознания кажется более болезненным, чем прямой ввод через иглу адского антибиотика. Джулс, разумеется, не раз сталкивался с паническими атаками, и уже автоматически прикидывает возможные причины её возникновения. Мужчина, тем временем, быстро поправляет воротник и сбегает, не потрудившись даже обернуться — оно, в целом, и к лучшему. Джулс тяжело выдыхает, стараясь звучать как можно мягче: — Идём, Флинт. Я отвезу тебя домой. Ты же узнаёшь меня? — Отъебись, Томпсон. Я не настолько контузились, — вяло хмыкает Флинт, потихоньку приходящие в более-менее стабильное состояние. Стоит отдать должное, знакомое лицо, голос и возникшее ощущение защиты сделали своё дело. — Не думал, что когда-нибудь скажу это, но я безумно рад, что у тебя хватает сил меня подъёбывать. Джулс улыбается самим уголком рта, стремительно выводя Флинт из здания, насколько это вообще возможно, попутно отписываясь матери о том, что они благополучно уезжают. Неотложные, мол, дела появились, круто проведи время и не забудь дать по морде некому настойчивому старому куску дерьма. Джулс откапывает в бардачке пачку успокоительных кое-как, шёпотом ругаясь, что надо хранить везде нормальную аптечку, не дело это совсем, пока Флинт молча устраивается рядом на переднее сиденье и без какого-либо видимого интереса наблюдает за ним. Всю оставшуюся поездку до своей квартиры они не говорит ни слова, расслабленно прислушиваясь к звучанию голоса Джулса, беспрестанно что-то тарахтевшего, будто намеренно старающегося отвлечь от всего мира. Флинт соврали бы, если бы сказали, что нисколько не получается. В родной квартире, в привычной обстановке, и дышится легче. Зубами подцепив перчатки и бросив на кофейный столик, вместе с пиджаком, Флинт подхватывает пачку сигарет, вытаскивает, поджигая, и закуривает. Джулс тревожно покусывает губу, робко присев на край дивана, поглядывая на них исподлобья. — Ты... У тебя давно что-то такое? Ты поэтому тогда отказались идти на концерт со мной? Потому что давка, много народу и так далее? — он не выдерживает, по итогу, гнетущей тишины и вскидывает подбородок, сверля усталую фигуру Флинт внимательным взглядом, пробирающим до косточек. Вертится в мыслях вопрос, почему же не поведали раньше, почему сбежали от честного разговора, но Джулс не спрашивает. Кенеди, всё-таки, психолог, и она доходчиво приводила множество примеров, когда людям крайне тяжело открываться и говорить о травмах. Чего уж там, Джулс сам темы о своём биологическом отце филигранно обходит. — Что случилось, Флинт? Прошу, не молчи, я никогда в жизни тебя не осужу, ничего плохого не скажу, только не закрывайся от меня снова. Я извёлся весь, пока гадал, что тогда сделал не так и почему ты вдруг отдалились. Ты... Ты не представляешь, как зацепили меня. Я готов ко всему, просто скажи, что с тобой творится. «Посттравматическое стрессовое расстройство и вытекающая из него фобия» — звучит в их голове спокойным голосом психиатра, но вслух Флинт говорит лишь бесцветное: — Неприятная ситуация в прошлом. — Флинт, не хочу быть навязчивым, но моя лучшая подруга работает с психическими расстройствами, и... — Неприятная ситуация в прошлом с дядей, — исправляется Флинт, понимая, к чему тот клонит, и решает сразу прекратить будущие попытки корректно задать вопросы. На избегание нет ни сил, ни желания, ни нервов. Тратить деньги и здоровье, хотя бы физическое, на сраную медленную смерть в смятой пачке не самая перспективная затея, особенно для человека амбициозного, но Флинт почти убеждены, что сигарета в пальцах — единственное, что удерживает от падения с обрыва шаткого равновесия, прямиком в пучину очередной истерики. Единственное, помимо Джулса. Посттравматическое стрессовое расстройство, на самом деле, ничерта не значит — пара заумных слов в медицинской карте, не более. Как не назови, оно всегда будет жить в другом: в неосознанном вздрагивании рядом с мужчинами сильно старше, в избегании концертов и любых многолюдных мест, в вынужденной сдаче на права, лишь бы не общественный транспорт, в вечно скрытых перчатками руках. Это не просто какая-то хрень в голове, это — грязь, бесконечно липнущая к коже, везде и всегда. — А... А мои прикосновения тоже? Чёрт возьми, тот поцелуй, я... — Джулс запинается, нервно зарываясь пальцами в блондинистые золотые кудряшки, и маска самообладания, холодная рабочая выдержка, покрывается обильными трещинами. Конечно, Джулс переживает об этом. Как там врачи говорят? «Главное правило: не навреди»? Во всяком случае, по-настоящему на этот счёт целиком и полностью беспокоятся только хорошие врачи. Джулс хорош настолько, что Флинт боится его заразить какой-нибудь дрянью. Чёткий, проверенный, годами отработанный план: сразу предупреждать, мол, не подходи, не приближайся, мой яд смертельный, я грязь, сплошная, блять, грязь. Предупреждён — значит вооружён. Джулс либо действительно слишком хороший, либо с налётом мазохизма. — Со знакомыми людьми попроще. С близкими ещё проще, — отвечает Флинт, развеивая нарастающую мрачную тревогу на чужом лице. Липкие комья слов «с тобой даже приятно» рвутся из глотки, но они проглатывает это вместе с вкусом едкого никотина и не озвучивает. — Не такая выраженная форма, как могла бы быть. До состояния, как сегодня, доходит редко. Повезло, как мне говорили. Джулс горько усмехается, не уверенный, что происходящее вообще можно оценивать по шкале какого-то мнимого везения. — Я могу...? — аккуратно интересуется он, протягивая руку к смуглой узкой ладони. — Раньше ты не спрашивал. Говорю же, с тобой проблем нет, — Флинт сами саркастично фыркает от формулировки, потому что нихера подобного, Томпсон одна сплошная ходячая проблема. — Я не фарфоровые. — Если со мной проблем нет, то, получается, я для тебя близкий, так? Сука, подловил. Флинт недовольно стискивает челюсти, стараясь сохранить зарождающееся раздражение, которое тут же на корню рубит прикосновение горячих пальцев, сплетающихся с их собственными. — Ты пробовали обращаться к специалисту? — Пробовали. Диагноз даже официально поставили. Аннетт в курсе, конечно, видела мою медицинскую карту. — И ты до сих пор ходишь на сеансы? Флинт думает, что всё это начинает походить на допрос, что им нет никакого резона продолжать послушно отвечать, однако, как бывает после откровенной эмоциональной мясорубки, внутри удивительно пусто, не находится никакого сопротивления. К тому же, пальцы Джулса, мягко разминающие их ладонь, действуют, как укол транквилизатора. Вместо сигарет, оказывается, надо было всё это время сливать зарплату на личного карманного Томпсона. Не туда инвестиции пошли. От глупой, дурашливой мысли на губах появляется беглая улыбка. — Бросили давно уже. После того, как мне в лицо прилетело что-то в стиле «вы не думаете, что из-за этих событий могли потерять понятия гендерных рамок?», обхохочешься, да? Я пытались объяснить, что моя самоидентификация вообще меня не волнует в плохом смысле, что я сделали что-то вроде каминг-аута ещё до той ситуации. Но ей, очевидно, было похуй. Она искала проблему там, где её изначально нет. Не там, где нужно было мне, — Флинт делает последнюю затяжку и выкидывает окурок в пепельницу, стоящую на подоконнике. — Смотреть на меня свысока и не воспринимать всерьёз, потому что я выгляжу и веду себя не так, как надо нашему ебливому обществу. Пошло оно всё. — Мне так жаль. И не врёт, же, мудень, сидит рядом с таким жалобным видом, словно щеночек с огромными карими глазами под дождём, с мокрой слипшейся шерстью, от чего у законченного ублюдка грудь сдавит тисками. А потом Джулс поднимается, тянется к ним и осторожно заключает в уютное кольцо рук, и подобранным с улицы бездомным щенком себя чувствует уже Флинт. Какая нелепица. Джулс обнимает ненавязчиво и ласково, проверяя позволенные границы, через мгновение смелеет, трётся щекой. И это не противно, не отталкивающе, не страшно. Наоборот, кажется, в Джулсе столько неконтролируемого тепла, что им можно окутать не только их, не только эту квартиру и даже не только его обожаемую больницу, а вообще весь мир. Рядом с ним и такие, как Флинт, не чувствуют себя настолько грязными, словно одно присутствие очищает, льётся по телу святой водой. Флинт не верующие, на силу высшую никогда не надеялись, но хочется, почему-то, понадеяться на Джулса. — Позволь помочь, пожалуйста. Я не буду заставлять, но я правда переберу для тебя лучших специалистов и тщательно проверю их. Посоветуюсь с Кенеди, поспрашиваю в больнице. Флинт тянет спросить, зачем — а главное, нахуя — это всё, почему Джулс так заботится и переживает, не может ведь дело быть только в призвании врача. В конце концов, врачи своих пациентов не пробуют пригласить на свидание, не целуют и не обнимают. Тянет спросить и мигом откатывает назад, потому что в глубине души Флинт знает ответ. — Терпеть тебя не могу, — хрипло выдыхает, чистосердечно. Джулс посмеивается им в плечо, обвиваясь руками вокруг талии крепче. — А ты вот мне ужасно нравишься, язва. Что делать будем? Святая вода щекочущим водопадом вдоль хребта. Большой палец нежно поглаживает за ухом, шелковистые чёрные волосы струятся между остальными, горячим движением влажного языка по сухой нижней губе — так, для перчинки, не намекая на углубление. Движения губ плавные и неспешные, вязкие до подкашивающихся ног, и размеренные до такой степени, словно Джулс долго-долго смакует понравившийся десерт. Не факт, что не свалились бы к чертям, если бы за талию не держали. Флинт прощупывает позвоночник Джулса сквозь ткань рубашки, надеясь почувствовать линию роста крыльев, пускай и безуспешно. Потом поднимается к затылку, дёргает из вредности за светлые кудри, ловя ртом чужой сиплый смешок, проводит по макушке, не обнаруживая никакого нимба. Ангелы, говорят, грязи не боятся.