Послеобраз

Феликс родился не эмпатичным человеком. В детстве он совсем не понимал эмоций ребят, играющих с ним на детской площадке. Не понимал радости от игры в догонялки и совсем не плакал, когда падал на асфальт и разбивал коленки, только щурился и отковыривал камни из раны, думая, что в следующий раз стоит быть осторожнее, вытирал кровь о светлые шортики. Он не понимал, но любил наблюдать, делал для себя выводы. С теми, кто громко плачет – играть не хотят. Те, кто постоянно обижается, остаются в стороне и смотрят с завистью. А дети с искрящейся улыбкой и заливистым смехом – всегда в центре внимания. Им готовы отдать свои мячики, им делают короны из проволоки и отдают все свои деньги-листочки. До одного события, его это вовсе не смущало. Тогда ему было четыре года, он играл в парке и девочка со двора, Лиза, принесла новую игрушку — ярко-желтый пластиковый грузовик с откидывающимся кузовом. Феликсу он сразу понравился. Не потому, что он вызывал радость — он не испытывал и её, просто объект был новым, блестящим, с подвижными частями. Он хотел его изучить. Лиза делиться не хотела, она прижимала грузовик к груди, повторяя «моё!». Обычные дети в такой ситуации могли бы заплакать, ударить, позвать маму или, в конце концов, отвлечься. Внутри Феликса не было ни фрустрации, ни злости. Была лишь простая констатация факта: препятствие. И его нужно устранить. Он не кричал. Он молча наблюдал за ней секунду, не сводя серьезного взгляда карих глаз, а потом встал, подошёл вплотную и, не меняя выражения лица, крепко ухватился за её запястье. Не чтобы отнять силой — он был не сильнее. Он сжал. Сильно. С таким холодным, целенаправленным давлением, на которое способен только тот, кого не сдерживает мысль о причинении боли другому. Лиза ахнула от неожиданности и боли. Её пальцы разжались, а глаза наполнились слезами обиды. Феликс спокойно взял грузовик, развернулся и пошёл к своей кучке песка. Он даже не обернулся на её пронзительный, обиженный вопль. Подбежала мама Лизы, встревоженная криком своего ребенка, потом его мама, распережшивавшись в этом хаосе. Поднялся шум. - Феликс, это нехорошо! Игрушка не твоя, нельзя отбирать чужие вещи! Верни ее и извинись! —вкрадчиво говорила мама, смотря ему прямо в глаза и держа руки на плечах. Она искала в них хоть толику вины или раскаяния, но не видела ничего кроме пустоты и собственничества. Он смотрел на круг окружающих их взволнованных взрослых лиц, на плачущую девочку, которая теребила покрасневшее запястье и смотревшую на него с обидой и злостью. Он понимал слова: «нехорошо», «извинись». Но логика отказывалась складываться. Он получил желаемое. Это было быстро и результативно. Так почему же это «нехорошо»? Феликс наклонил голову на бок, сжав в маленькой руке желтый самосвал. Он посмотрел прямо на Лизу. Она, всхлипывая, вытерла кулаком сопливый нос и, встретив его абсолютно спокойный, пустой взгляд, вдруг замерла. Детский инстинкт, более острый, чем взрослое восприятие, уловил в этом взгляде отсутствие чего-то жизненно важного — злорадства, злобы, даже простого любопытства. Была лишь тишина, пустота, червоточина. — Ты… ты не мальчик, — прошептала она, задыхаясь от икоты. — Ты монстр. Слово повисло в воздухе. «Монстр». Оно прозвучало не как оскорбление, а как констатация, как диагноз. Мама Феликса смущённо засмеялась: - Ой, что ты такое говоришь, малышка! Он просто немного увлёкся… Феликс, извинись же! – Посмотрела на него взволнованная мать, сжав руку на плече и взглядом моля, чтобы он понял, чтобы вел себя как нормальный ребенок. Феликс ловил ее взгляд и впитывал в себя. Он медленно опустил грузовик на песок прямо перед Лизой. Он не чувствовал ни стыда, ни угрызений совести. Он анализировал каждый их маленький жест. Нахмуренные брови, скрещенные руки и сжатые кулаки. Реакция «монстр» привела к усилению негативного внимания, к осуждению, к необходимости что-то вернуть. Его метод оказался неэффективным в долгосрочной перспективе, он вызвал слишком много шума и не принес никакого результата, помимо очередного разочарованного взгляда матери. Он поднял глаза на маму, затем на Лизу. И надел свою первую, ещё неотточенную маску. Феликс надул губки, сделал глаза большими и влажными, как видел у других детей, когда те просили прощения, ерзал на месте, переступая с ноги на ногу и сжимал шорты пальцами. — Извини, — сказал он голосом, в котором попытался воспроизвести дрожь. — Я… я очень хотел поиграть. Он красивый, такой большой и желтый. Больше не буду. Эффект был мгновенным. Взрослые выдохнули, лица смягчились. - Вот видишь, он всё понимает! Он же просто ребёнок! - Мама Лизы улыбнулась ему и перевела взгляд на свою дочку. Сама девочка, всё ещё неуверенно, перестала плакать. Конфликт был исчерпан. Напряжение ушло. Феликсу вернули грузовик «на время». Он тихо покатал его по песку, но уже не испытывал интереса. Его ум был занят другим. Он сравнивал в голове две реакции. Его естественную, призывающую отобрать желанную вещь силой и скрыться в любимом углу подальше от посторонних, приводящую исключительно к негативной реакции со стороны окружающих: их слезам и соплям, гневу и разочарованным взглядам. И вторую – искусственную – вызвать слезы и надуть щеки, извиниться, потупив взгляд в пол. Она дала неожиданно положительные результаты. Объекты его исследований расслабились и улыбнулись, забыв все обиды и пошли ему на поводу, отдав грузовик. Вывод был кристально ясен. Его естественные импульсы были “плохими”, они делали его «монстром» в глазах других. Но если скопировать правильные, “хорошие” импульсы… тебя назовут “милым”, “солнышком”. И дадут то, что ты хочешь. Он бросил взгляд на свое отражение в темном окне игрового домика, оттуда на него смотрел мальчик с большими глазами и печальным ртом. Маска уже начинала прилипать к коже. С того дня «монстр» ушёл в глубокое подполье. На свет методично, шаг за шагом, выбиралось «солнышко». Оно было удобнее. Безопаснее. Эффективнее. А о слове, брошенном в песочнице плачущей девочкой, он иногда вспоминал в полной тишине своего сознания. Это было не оскорбление. Это было первое и последнее, что кто-то сказал о нём правду. Время медленно шло, однажды их собака – Джессика – уже совсем старая по собачьим и человеческим меркам, не проснулась. Его тогда разбудил громкий, отчаянный вой старшей сестры, и раздавшиеся из-за двери рыдания. Он отложил книгу и шел на звук, остановившись в коридоре, наблюдая из-за дверного косяка. Мама тихо плакала, прижимая к себе рыдающую старшую сестру, на коленях которой лежал труп их любимой собаки. Папа со странно опустевшим и посеревшим лицом сидел на полу и гладил мертвую Джессику по голове, одновременно успокаивая жену и дочь. Он смотрел на эту душераздирающую картину и, впервые столкнувшись со смертью, не чувствовал ничего. Никакого стеснения в груди, ни желания расплакаться. Он смотрел на холодный труп, на соленые дорожки, текущие по щекам сестры, на крепко сжатый кулак отца, сжимающий от бессилия штаны и на пустой взгляд мамы в никуда. Это все выглядело очень неудобно, и слишком шумно. Но тут отец заметил его и протянул руку в сторону Феликса, чтобы позвать в свои объятия. И тогда он понял, что они ожидают от него горя и хотят утешить. Он скривил лицо, надев грустную маску, потер кулаками глаза и вбежал в крепкие объятия отца, прижавшего его к своей груди и поглаживающего по спине. - Бедные, бедные мои дети... – шептала мама в макушку Рейчел, его старшей сестры. – Джессика сейчас на небесах, в окружении своей большой собачьей семьи. Ей больше никогда не будет больно. Там она счастлива. Единственное, что волновало Феликса, что больше некому будет скармливать невкусные брокколи. Но для себя он понял, что его реакция была правильной, его действия принесли результат – объятие, утешение, одобрение. Когда ему исполнилось девять, он начал применять актерские навыки для своей выгоды. Мальчик из параллельного класса, Томми, потерял новенький спортивный мяч. Феликс видел, как его украл старшеклассник, когда тот отвернулся. Он не чувствовал ни жалости к Томми, ни возмущения из-за несправедливости. Он видел в этой ситуации возможность. Он подошел к плачущему Томми, сделал свое лучшее «сочувственное» лицо, взял обе руки мальчика в свои и произнес: — Не грусти, — сказал он голосом, таким теплым и согревающим лучше любых объятий. — Я помогу тебе найти мячик. Он не стал искать. Он пошел прямо к старшекласснику, большому и угрюмому. И сказал, глядя ему прямо в глаза своим ясным, невинным взглядом: — Мистер Хендерсон видел, как ты взял мяч. Он сказал, что если я его найду и верну, то получу дополнительный балл по физкультуре. Он сейчас ждет в учительской. Давай, я просто отнесу его и скажу, что нашел на поле. В его голосе не было ни капли угрозы или лжи — только детская, «солнечная» логика. Старшеклассник, смущённый и напуганный, просто сунул ему мяч в руки и быстро ушел. Феликс вернул мяч Томми, получив восторженные объятия и половину своего обеда в качестве награды. Он не хотел дружбы Томми — он хотел его шоколадного пудинга. И получил его. Бонусом шло чужое обожание. Глубоко в груди было тихо и спокойно. Он был эффективен. Иногда он ловил на себе странные взгляды. Учительница, миссис Кларк, однажды сказала его маме на родительском собрании: «Феликс такой воспитанный, такой… безупречный. Интересно, не слишком ли он сдерживается?» Мама, сияя, ответила: «Он просто наше маленькое солнышко! Всегда всех поддерживает!» “Солнышко” было полной противоположностью “монстра”. Это прозвище приклеилось к нему. Оно было удобным. Кто будет подозревать солнце в расчетливости? Кто ищет тьму за таким ярким светом? К пятнадцати годам его коллекция масок была полной. Он был и преданным сыном, лучшим младшим братом, тем, кто всегда поможет и поддержит и прочее-прочее. Его все любили, ловили взглядами взмахи его ресниц и хранили на задворках сознания воспоминания о его смехе. Он не чувствовал любви к родителям, лишь холодное признание их полезности. Не испытывал привязанности к «друзьям», только оценку их ресурсов. Раскаяние было для него бессмысленным словом, как «эфир» или «флагшток» — понятием из чужой, наивной науки, о которой он не задумывался. Его душа, если она у него была, не была раненой или искалеченной. Она была… чистым листом. Нет, не чистой. Просто другой. Гладкой, темной и бездонной, как ночное небо без звезд. Он смотрел в эту бездну внутри себя и не чувствовал страха. Только энергию и силу. Он был идеально адаптированным организмом, хищником в овечьей шкуре, настолько яркой, что она ослепляла. Когда ему написали в фейсбуке с предложением поучаствовать в прослушивании на шоу на выживание “Стрэй Кидс”, чтобы впоследствии стать участником музыкальной группы, он начал просчитывать в голове шансы и выгоды. Высокий риск, да, но и колоссальная награда — слава, карьера, влияние. Это был следующий логический шаг. Просто еще одна роль, которую нужно освоить: роль мечтательного, упорного стажёра, готового на всё ради своей мечты. Он упаковал свои маски, отточенные до блеска, и вошел в мир огней и камер, уверенный, что он — самый уникальный организм в этой экосистеме, самый темный и хитрый. Он не знал, что скоро встретит невыносимый, живой свет, который заставит его искусственное солнце померкнуть. И что в тенях этого нового света он найдет других — таких же, как он. Говорящих на его истинном, безмолвном языке. Но всё это будет потом. А пока Феликс, маленькое искусственное солнышко, улыбался в камеру на первом отборочном туре, и все вокруг таяли. А внутри была лишь тихая, спокойная, совершенная тьма.