Лжец

Посреди шумной толпы, он стоял словно каменная статуя. Весь зал сейчас было наполнено счастьем, веселым смехом и гомоном поздравлений, но все они словно обходили его стороной. И в этой неподвижности, в этой вынужденной тишине собственного существования, он впервые почувствовал это. Не боль — она пришла раньше, тупая и привычная. А нечто иное. Сначала — едва уловимое щемящее тепло где-то в глубине, под грудной клеткой. Кажется именно там у людей должна быть душа. Потом — тихий хруст, похожий на звук тонкого льда под ногами. И наконец — первая струйка. Теплая, живая, неумолимая. Она текла стремительно, смывая последние надежды на самообман. Затем появилась еще одна. И еще. Он чувствовал это так отчетливо, что становилось страшно. Его душа разбивалась под тяжестью собственной беспомощности и самобичевания. И в этот раз спасения ждать неоткуда. В ушах стоял оглушительный гул, но сквозь него пробивался собственный голос, будто доносящийся из другой комнаты, из другого измерения, где он еще мог дышать. — Вы… прекрасно смотритесь вместе, — произнес он. Голос дрожал, едва заметно для окружающих, но для него самого это было словно землетрясение. Каждое слово резало горло, как битое стекло. — Рад за вас. «Лжец. Лжец. Лжец». Мозг отбивал четкий, безжалостный ритм. Этот внутренний голос казался совсем чужим, враждебным и беспощадно правдивым. Он снова лгал. Но впервые — не кому-то другому, а самому себе, и от этого осознания становилось невыносимо стыдно. Его улыбка, застывшая на лице, была тонкой фарфоровой маской, готовая рассыпаться от малейшего прикосновения. Его радость — не более чем мастерски отрепетированная пьеса, спектакль одного актера на пустом зале. Он играл роль и не более. Он всего лишь старый друг, близкий, почти родной. И теперь он счастлив за своих коллег и друзей. Он играл так убедительно, что на секунду почти сам поверил в этот жалкий фарс. Джуён отступил на шаг, потом на второй, механически растворяясь в пестрой, шумной толпе гостей. Воздух в небольшом, но светлом зале их компании, украшенном изящными украшениями и шарами, был густым от смеси запахов. Все смеялись, говорили одновременно, звенели бокалы — праздник был в самом разгаре. Его руки, спрятанные в карманах узких брюк, мелко и часто дрожали, будто от холода, хотя в помещении было душно. Чтобы скрыть предательскую дрожь, он сжал кулаки так сильно, что коротко остриженные ногти впились в нежную кожу ладоней. Боль, острая и тянущая, на миг приглушила хаос внутри. На ладонях, без сомнения, останутся глубокие, полукруглые следы, маленькие тайные шрамы этого вечера. Но этого все равно никто и никогда не узнает. Руки можно спрятать. Душу — нет. И сквозь общий гомон он вычленил его. Смех. Такой родной, такой знакомый до каждой интонации. Раньше от его солнечного тембра таял лед в сердце. Теперь этот смех резал, как лезвие. Он был таким искренним, таким беззаботным, что Джуён в ужасе опустил глаза, уставившись на сверкающие носки собственных туфель. Он боялся поднять взгляд. Боялся, что в его глазах, как витрине магазина, будет видна вся бездонная пропасть его отчаяния, зависти и собственоручно разбитых надежд. Он боялся вновь все разрушить, как несколько лет назад. Тогда его любовь к Хёнджуну была бушующим, всепоглощающим пламенем, таким ярким, что ослепляло их обоих. Но он, испугавшись этого пожара, испугавшись ответственности и потери мнимой, иллюзорной свободы, начал тушить его ледяным равнодушием, грубостью, побегами. Он своими руками разобрал на кирпичики тот рай, который они строили день за днем. Он променял вечность на мимолетность, уверяя себя, что так будет лучше. Ложь. Сплошная ложь. Ком, горячий и колючий, подкатил к горлу, поднимаясь все выше и перекрывая кислород. Глаза предательски затуманились, мир поплыл в радужных разводах. Он резко отвернулся, сделав несколько неуверенных шагов к огромному панорамному окну, занимавшему всю стену. За стеклом лежал ночной Сеул — море из холодных и бездушных огней. Небо над городом было густо-черным, тяжелым, без единой звезды. Оно было таким же пустым и беззвездным, как и зияющие дыры в его собственной душе, пробитые им самим, своими решениями, своей трусостью. И в темном стекле, как в черном зеркале, отражался весь зал. Светлый, теплый, наполненный жизнью. Взгляд сам нашел их. Хёнджун стоял, слегка склонив голову к чьему-то рассказу, и на его губах играла та самая, мягкая, счастливая улыбка, которой когда-то озарялся весь мир Джуёна. Его глаза, те самые глубокие и выразительные глаза, в которых Джуён однажды утонул, светились тихим, ровным светом. Но теперь этот свет был направлен не на него. Теперь он принадлежал другому. Взгляд Хёнджуна, полный любви и безмятежного доверия, был прикован к Сынмину, который в этот момент что-то оживленно рассказывал, жестикулируя. Осознание накатило словно ледяной душ: ему больше никогда не увидеть этот искрящийся свет направленный на него. Теперь его свет принадлежит другому. А он навсегда остался за стеклом — снаружи их счастья, в холодной темноте собственного выбора. В голове, словно проклятый фильм, который невозможно выключить, всплыла та самая сцена. Ставшая прологом его личного ада несколько месяцев назад. Душное послерепетиционное помещение, запах пота и деревянного пола, все — уставшие, но довольные. И Сынмин, всегда такой энергичный и прямой, вышел чуть вперед, хлопнул в ладоши, привлекая внимание. — Ребята, у нас есть новость! — его голос звенел неподдельным, заразительным счастьем, и все внимательно посмотрели на него. Джуён до сих пор, в мельчайших деталях, мог воспроизвести каждую секунду того рокового момента. Широкая, открытая улыбка Сынмина. Его глаза, сияющие, как два созвездия. И тот взгляд — не на них, а куда-то за их спины, словно ожидая команды. Этот взгляд полный такого обожания и нежности, что в воздухе сразу повисло предчувствие. Джуён помнит, как похолодели его кончики пальцев. Помнит, как сердце в его груди не просто замерло — оно, казалось, разорвалось на тысячу осколков, которые воткнулись в легкие, не давая вдохнуть. — Хенджун согласился стать моим мужем. Поэтому мы приглашаем всех! Конечно, грандиозного ничего не ждите, но мы точно хотим видеть близких нам людей на нашем празднике. Тишина. Прошло небольше трех секунд, прежде чем произошел взрыв. Мир Джуёна в тот миг раскололся пополам с оглушительным треском. Он видел все, как в замедленной съемке: как лица их группы исказились удивлением, а затем озарились радостью; как все повернулись к стоящему у стены Хёнджуну — смущенному, покрасневшему, но до краев наполненному таким тихим счастьем, что на него было больно смотреть; как все двинулись к ним, обнимая, хлопая по плечам, сыпля поздравлениями. Джуён тоже двигался. Он тоже улыбался. Он тоже что-то говорил. Его тело действовало на автопилоте, в то время как внутри все рушилось и горело. Разговоры об этой помолвке не стихали ни через неделю, ни через две. Это была самая светлая, самая радостная новость в их кругу. И вот сегодня, спустя месяцы, они снова все вместе. Небольшое, камерное торжество, устроенное прямо в стенах компании, только для своих — членов группы, продюсеров, нескольких самых преданных менеджеров и конечно близких друзей. Никакой пафосной церемонии, только тепло, уют и искренние эмоции. Для всех — праздник. Для Джуёна — тихая пытка. Он стоял у окна, словно не слыша ничего, кроме бешеного, неровного стука собственного сердца. Оно колотилось где-то в горле, сбивая ритм, напоминая барабанную дробь перед казнью. Шум вечеринки доносился до него приглушенно, как из-за толстой стеклянной стены, как показывают в фильмах про копов. Поэтому, когда на его плечо легла чья-то рука — он слегка вздрогнул. А после тут же замер, боясь пошевелиться. Тихий голос донесся до него словно сквозь толщу воды: — Ты никогда не умел врать, Джуён. Особенно мне. Это был голос Хёнджуна. Тот самый, тихий, немного глуховатый, способный успокоить любую бурю. В нем не было упрека. Не было злости. Была лишь легкая, грустная констатация факта. И еще что-то… сожаление? — Но я рад был тебя увидеть. Спасибо, что пришел. Тяжесть и тепло руки на его плече исчезли так же внезапно, как и появились. Прикосновение длилось всего пару секунд, но оно прожигало ткань пиджака, кожу, доходило до самого нутра. И оно вновь исчезло. Оставив после себя ледяной ожог одиночества. Джуён резко, почти судорожно повернулся, сердце его в эту секунду взлетело на какую-то безумную, болезненную высоту, рождая дикую, иррациональную надежду. Может быть… Может, в этом прикосновении, в этих словах был шанс? Намек? Прощение? Но он увидел лишь спину. Узкие, знакомые до боли плечи в идеально сидящем темно-синем пиджаке. Хёнджун уже уходил. Возвращался в центр зала, туда, где его ждал Сынмин, где сиял их общий, нерушимый теперь мир. Он уходил ровной, уверенной походкой, не оглядываясь. Уходил от него навсегда. Джуён снова остался один на один с черным зеркалом окна. В его отражении, наложенном на ночной город, больше не было праздничного зала. Было только его собственное лицо — бледное, с идеально нарисованной улыбкой, которая уже сползала, обнажая бездонную усталость и пустоту. А внутри тихо, неумолимо, продолжало сочиться то самое теплое, живое, уносящее с собой последние краски жизни. Первая струйка стала рекой. Вторая — морем. Третья — целым океаном горя, в котором он теперь был обречен тонуть в полном одиночестве. И все, что он мог сделать, — это стоять, сжимать кулаки в карманах и смотреть, как его отражение в черном стекле мед ленно, но верно растворяется в непроглядной тьме.