На краю вечности // On the Brink of Forever

Игра с Вашингтоном складывалась не так хорошо, как надеялся Шейн. Они должны были выигрывать – они были сильнее Полковников, – но по какой-то причине Вояджеры сегодня просто не могли сыграться. Шейн позже позвонит Илье, чтобы поныть насчет этого. Может быть. Это зависело от настроения Ильи. Тот никогда ничего не говорил, но Шейн знал, что иногда того раздражало, когда он жаловался на игру своей объективно более сильной команды. Хотя у Ильи должно было быть хорошее настроение. Кентавры днем одержали крупную победу над Каролиной. Шейн сегодня вернется в свой номер довольно рано. Может, они смогут пообщаться подольше, если у Ильи будут силы. После ссоры в день после Рождества между ними всё ещё витала странная атмосфера, но Шейн скучал по Илье. Они почти не разговаривали с тех пор, как созвонились через несколько дней, и Шейн хотел поговорить вновь. Он знал, что Илья хочет отложить этот серьезный разговор, и уважал чужое желание, но разве они не могли просто провести время вместе? Шейн сидел на скамейке, а Монреаль проигрывал Вашингтону две шайбы, когда игровые часы остановили. Немедленного объяснения не последовало, а затем им сообщили, что лига делает объявление. Шла середина третьего периода. Шейн понял, что что-то должно было быть очень сильно не так. Подобного раньше не случалось. По крайней мере, за одиннадцать лет пребывания Шейна в НХЛ. Представитель лиги вышел на центральную точку льда с микрофоном в руке. Это был не Кроуэлл, а кто-то из руководящего состава. Должно быть, это был самый высокопоставленный чиновник, который оказался на этой игре. Может, вице-президент по маркетингу? Шейн не совсем узнавал его.       — Игра приостанавливается, — сказал он. Это привлекло внимание Шейна. Проблемы с честностью судейства игры? Никогда раньше матч, в котором он участвовал, не отменяли прямо в середине. С другой стороны, они проигрывали. А Илья днем одержал крупную победу над Каролиной. Если Илья выиграл, а Шейн проиграл, позже Шейну бы точно досталось за это. Лучше избежать такого исхода вовсе. Вице-президент объяснил причину приостановки. Произошла трагедия. Самолет Оттавских Кентавров потерпел крушение на севере Джорджии во время перелета из Каролины в Тампу. Больше пока ничего неизвестно. Все мероприятия НХЛ приостановлены на следующие семь дней. Подождите... Что? Шейну снился сон. Это ошибка. Он сейчас проснется. Ему не снился сон. Все вокруг стояли с открытыми ртами и широко раскрытыми глазами, и Шейн— Шейн прикрыл рот обеими руками, искренне боясь, что закричит, если не сделает этого. Он почувствовал, как дыхание участилось, порывисто выходя через нос. Грудь горела. Самолет Кентавров разбился. Самолет Ильи разбился. Илья был в самолете, и тот разбился. Наверняка, это ошибка? Шейну просто нужно позвонить ему. Он позвонит, Илья снимет трубку, и они посмеются над тем, насколько всё это абсурдно. Хейден теперь стоял рядом с ним. На его лице было выражение такого глубокого беспокойства, какое Шейн никогда не видел. Даже когда тот был убежден, что его жена сломала лодыжку, он не выглядел так обеспокоенно. Хейден что-то говорил ему, чужие руки сжимали его плечи, пытаясь привести в чувства. Шейн качал головой снова и снова. Это ошибка, Хейден. Ты ещё увидишь. Где его телефон? Ему нужен телефон. Раздевалка. Шейн сорвался с места, но так и не дошел обратно, потому что у него подкосились колени. Кто-то поддерживал его, возможно, Хейден. Кто-то говорил ему дышать. Он держал губы сомкнутыми, закрыл глаза и пытался не думать. Когда Шейн немного пришел в себя, он вырвался из рук того, кто его держал, и пробился обратно. Вот оно. Его место. Там был его телефон, лежащий в маленькой нише. Он вытащил его и включил. Казалось, он провел час, уставившись на тупой логотип Эппл. Когда экран загорелся, потребовалось ещё какое-то время, прежде чем уведомления Шейна загрузились. Он увидел, что у него есть пропущенные сообщения в Инстаграмме от Ильи. Вот. Они объяснят, что происходит. Сообщения действительно объяснили. Сообщения объяснили одну вещь: это не ошибка. Шейн швырнул телефон, будто тот обжег его: с громким треском мобильный ударился об пол. Шейн опустился вниз, приняв сидячее положение, и издал животный звук, вцепившись пальцами в собственные волосы. Самолет Ильи разбился.

***

Шейн не помнил, как вернулся в свой гостиничный номер, лишь понимал, что это случилось. Должно быть, он принял душ и переоделся в раздевалке, потому что лежал на кровати в костюме и был чистым. Должно быть, он вернулся на автобусе, потому что не умел телепортироваться. Хейден находился рядом, сидя за столом в гостиничном номере. Он разговаривал с кем-то по телефону, говорил о Шейне. Шейн понятия не имел с кем, и ему было всё равно. Шейн перечитывал сообщения. Он разбил экран телефона, когда бросил его, и маленькие осколки стекла впивались в большой палец, но его это почти не волновало. «Шейн, ты самое лучшее в моей жизни.» А Илья был самым лучшим в его. Всегда им был. Больше, чем его родители. Больше, чем хоккей. Шейн нуждался в нём. «Люблю тебя. Всегда любил. Возможно, с самого первого раза, как увидел тебя.» Шейн не мог вспомнить точный разговор, который у них был возле того замызганного катка в Реджине. Он помнил, как ярко светились глаза Ильи на солнце, тысячи вкраплений зеленого и золотого. Он помнил, что Илья был тихим и отстраненным. Он помнил, как думал, что Илья вроде как мудак. Он помнил абсолютный, всепоглощающий шок от осознания, что тот, кто претендовал на славное будущее в НХЛ, курит. Шейн помнил, как восхищался ростом Ильи, его телосложением и тем, насколько мужественно он выглядел, хотя они оба были так молоды. Шейн помнил, что ему нравился его акцент. Он не знал этого тогда, но был наполовину влюблен в Илью с первого взгляда. И Илья, по-видимому, чувствовал то же самое. Предназначены друг для друга с первого блядского взгляда. Так почему же их, блядь, так несправедливо разлучили? «Я сейчас думаю только о тебе. Миллион воспоминаний. Спасибо тебе за них.» «Не миллион,» — подумал Шейн. Даже близко не миллион. У них не было достаточно времени. Они расточительно потратили его, скрывая свои чувства друг к другу: сначала друг от друга, а затем от всего мира. Шейну нужно, чтобы Илья жил. Ему нужен был шанс любить его так, как он того заслуживал. Зачем они вообще скрывались? Шейн знал, что когда-то это было для него важно, но паника, которую он чувствовал, перевешивала все остальные мысли. Паника и его бурное воображение. Он мог представить это так ясно: Илья, испуганный и паникующий в своем кресле в самолете, отправляет последние сообщения Шейну перед тем, как принять безопасное положение. Может, он молился. Шейн ненавидел то, как чётко мог это представить. «Что бы ни случилось, я с тобой. В безопасности в твоем сердце. Я верю в это.» Шейн не чувствовал его. Ни в своем сердце, ни где-либо еще. Кроме Хейдена, сейчас он был один. Означало ли это, что Илья не умер, или это означало, что он просто ошибался? Шейн грыз ногти и снова перечитывал сообщения.

***

Хейден все еще был в его номере. Они мало говорили в последние несколько часов, но он отказывался оставлять Шейна одного. Шейн принял это достаточно апатично. Илья был мертв. Конечно, официального подтверждения еще не было: для этого было слишком рано, но тело Шейна знало. Оно чувствовало, что его вторая половина больше не здесь. Он удивлялся собственной реакции. Зная себя, Шейн ожидал бы отрицания, но его не было. Осознание осело в его костях и размололо их напрочь. Мать позвонила в два часа ночи. Шейн ответил. Он не очень хорошо помнил разговор, только то, что его мать плакала и извинялась, а он почти ничего не говорил. Она спросила, где он, и Шейн сказал, что находится в гостиничном номере. Мать хотела узнать, следит ли он за новостными заголовками, и он сказал, что нет. «Они еще никого не нашли, — ответила она. — Но они всё еще ищут.» Шейн не был уверен, почему именно это наконец прорвало плотину внутри него, но так и случилось. Часы подавления, страха и отстраненности превратились в эмоциональный поток, который он не мог контролировать. В один момент он сидел на гостиничной кровати, паря в космосе за пять миль отсюда. В следующий — он был очень даже присутствующим в собственном теле, рыдая и закашливаясь, со слезами и соплями по всему лицу, а его лучший друг наблюдал с другого конца кровати, будто не зная, что делать. Справедливости ради, так и было. Он принес Шейну полотенце и остался рядом, но что вообще можно было сделать в такой ситуации? Шейн заметил, что кашляет кровью на белое полотенце. Ему было всё равно. Может, он тоже умрет.

***

Хейден ушел в свою комнату по настоянию Шейна. Ему нужен был сон. Шейн сразу же пойдет к нему, если что-то понадобится. Он пообещал. Где-то после четырех утра, лежа на спине на кровати в гостиничном номере, Шейн пришел к мучительному осознанию. Они с Ильей не заключили брак. С формальной точки зрения, они были ничем. Ну, не совсем ничем. Они были совладельцами не облагаемой налогом благотворительной организации. Это вряд ли давало Шейну права ближайшего родственника. Шейн не имеет прав на наследство. Он не сможет распоряжаться тем, что будет происходить с телом Ильи. Он не был ближайшим родственником, а Андрей был. Андрей, вероятно, отправит его обратно в Москву и похоронит там. Он получит все деньги, то единственное, о чем он когда-либо говорил с Ильей. Шейн не нуждался и не хотел деньги Ильи, но мысль о том, что они достанутся Андрею, вызывала у него тошноту. Боже, они были такими пиздецки тупыми. Шейн был таким пиздецки тупым. Они должны были послать весь мир к черту и заключить брак много лет назад. Шейн больше никогда не увидит Илью. Он никогда не сможет попрощаться. Последний раз, когда Шейн касался тела Ильи, был тот раз, когда Илья прижал его к стене в своем доме во время их ссоры. С тех пор едва минуло полторы недели, но казалось, что прошли целые эпохи. Века. Шейн не получит ничего. Он даже не сможет зайти в дом Ильи и взять несколько памятных вещей. Если он только не вернется до того, как новости дойдут до Андрея — в конце концов, у него же были ключи — но ему придется уехать в первое же утро. Он рассчитывал на то, что американские власти не будут иметь ни малейшего понятия, как связаться с каким-то случайным полицейским в России. Шейн не сможет попрощаться. Будет ли тело Ильи когда-либо отправлено обратно в Канаду? Или его направят прямиком из холодильной камеры Джорджии в московский морг? Шейн перевернулся на живот и снова заплакал.

***

Около восьми утра в дверь Шейна постучали. Он подумал проигнорировать звук, но решил, что кем бы ни был этот человек и чего бы он ни хотел, лучше с этим разделаться, чем ждать, пока он не начнёт раздражать через сообщения или телефон. Это был Джей-Джей с двумя стаканчиками кофе из Старбакс, находящегося в лобби отеля. Шейн не спал ни минуты за всю ночь. Он чередовал рыдания, чтение старых переписок с Ильей и попытки обмануть себя, поверив, что всё это каким-то образом оказалось кошмарным сном. Он был не в лучшем состоянии. Это точно. Когда Джей-Джей открыл дверь, он явно удивился: вероятно, не ожидал увидеть Шейна с изнеможденным видом и красными от слез глазами.       — Привет, — сказал Шейн, потому что это было лучшее, что он мог сделать.       — Здравствуй, — ответил Джей-Джей по-французски, и о боже. Они говорили по-французски. Это всегда означало, что Джей-Джей хотел поговорить о чем-то серьезном. — Можно войти? Шейн молча отступил в сторону, давая место, и его лучший друг оказался с ним в гостиничном номере. Повсюду разбросаны салфетки, постельное белье в полном беспорядке. Будь это другой день, Шейн мог бы смутиться. Сейчас он просто не имел сил заставить себя волноваться.       — Ты... — Джей-Джей поставил кофе на стол и повернулся к Шейну.       — Что?       — Я просто хотел спросить, всё ли с тобой в порядке. Я знаю, вы с Розановым были друзьями. Друзья.       — О, да, просто охуительно прекрасно, спасибо. Джей-Джей даже не вздрогнул.       — Шейн, я знаю, что у тебя были особые... чувства к Розанову. Что? Джей-Джей всё понял? Как? Хейден сказал ему?       — Как думаешь, почему я всё время пытаюсь тебя с кем-то свести? Влюбленность в натурала — настоящая катастрофа, приятель. Влюблённость. Влюблённость. Что-то горячее вспыхнуло у Шейна перед глазами. Если бы Джей-Джей не был одним из ближайших друзей, если бы Шейн не был абсолютно уверен, что Джей-Джей в любой ситуации желает ему только добра, то, возможно, захотел бы его ударить.       — Ты думаешь... Шейн даже не мог говорить. Ему казалось, что он сейчас задохнется ни с чего. Его голос ужасно дрожал.       — Ты думаешь, я сейчас выгляжу так, потому что умер мой блядский возлюбленный? Джей-Джей бесстрастно на него уставился.       — Я пиздец как сильно люблю его, — наконец-то Шейн признавался кому-то вслух. Он больше не хотел скрывать это. У него не было желания, не было энергии. Он хотел кричать об Илье с высоты крыш, но было слишком поздно.       — Я знаю, но—       — Заткнись. Прекрати говорить. Дай мне высказаться. Ты не знаешь. Я люблю его. Он отвечал мне взаимностью. Мы встречались три ёбаных года, в тайне, по причинам, о которых, уверен, ты и сам догадаешься. Так что прости, если я слишком бурно на это реагирую, но я должен был, блядь, выйти за него замуж. Рот Джей-Джея открылся.       — Ты... что?       — Тебе нужны фотки или что-то в этом роде?       — Нет, я верю тебе, я не об этом. Но ты встречался с Ильей Розановым? Три года?       — Да. И это была самая охуенная вещь в моей жизни, так что если ты собираешься сказать, что это хуйня, потому что он играл за Оттаву или еще что-то, можешь съёбывать. Взгляд Джей-Джея смягчился.       — Шейн, конечно нет.       — Ну, поэтому мы никому не говорили. Мы знали, что большинство игроков этого не одобрит. Даже те, кто нормально относился к гейской части.       — Типа, да, при других обстоятельствах это было бы странно, но сейчас всё это нихуя не значит. Три года. Три года, я... Это всё меняет. Блядский ты боже, ты...       — Не спрашивай, в порядке ли я. Джей-Джей закрыл рот. Как бы Шейн его ни любил, сейчас он не был особо полезен, а Шейн к тому же пребывал в ужасном настроении. Он боялся, что если тот задержится, то он скажет Джей-Джею что-то, чего на самом деле не имеет в виду.       — Слушай, Джей-Джей, спасибо за кофе, но я сегодня хуёво спал, и через два часа мне нужно быть в аэропорту, так что, если ты не против, я думаю, просто приму душ и поеду. С озадаченным выражением Джей-Джей покачал головой.       — Командный рейс только в три.       — Я знаю. Я лечу не с командой.       — Ты получишь выговор. Шейн фыркнул.       — Мне так похуй, чувак.

***

Перелет в Монреаль был ничем не примечателен. Шейн думал, что теперь, возможно, будет нервничать из-за полета, но нет. Что могло случиться? Самолет разобьется? Он умрет? О нет. Только не это. Оказавшись дома, он поехал в Оттаву. Шейн не мог забрать всё, что хотел, он это понимал. Пропажа станет заметной, когда Андрей станет искать памятные вещи для аукциона. Может, Шейн смог бы купить эти вещи, если бы их действительно выставили на продажу. Это была мысль. Или он мог бы обратиться к Андрею и попросить выкупить их для коллекции фонда. Проблема завтрашнего дня. Войти в дом было тяжело. Каждая вещь казалась слишком значимой. Вот стол, за которым они разделили сотни трапез. Вот лестница, по которой они вместе бегали и целовались наверху. Шейн прошел на кухню. В раковине лежала одна тарелка с несколькими хлебными крошками. Шейн вспомнил, как Илья говорил ему, что опоздал утром, когда команда уезжала в выездную серию игр. Должно быть, он быстро проглотил завтрак и оставил тарелку на потом. Шейн помыл ее и убрал. Спальня пребывала в своем обычном слегка потрепанном состоянии. В основном всё было аккуратно убрано, но пара грязных вещей валялась на полу, а несколько случайных предметов беспорядочно лежали на комоде. Шейн поднял с пола футболку, прижал к лицу и вдохнул. Боже. Вот он, Илья. Не запах его мыла или одеколона, а он сам. И, черт побери, даже несмотря на то, что Шейн был на грани панической атаки, даже несмотря на то, что он сейчас живет в своем самом худшем кошмаре, нескольких вдохов в одну из грязных футболок Ильи оказалось достаточно, чтобы его успокоить. Сколько времени пройдет, пока этот запах не исчезнет полностью? Шейн принес для этого спортивную сумку. Он запихнул в нее почти всю поношенную одежду. Он зашел в гардероб Ильи и начал выбирать вещи, которые хотел оставить себе. Шейн взял розовый топ, в котором тот ходил на концерт Фабиана, его уютные серые спортивные штаны и нелепую гавайскую рубашку, которую Илья иногда надевал в шутку, когда летал в теплые края. В глубине гардероба висела старая толстовка Бостонских Медведей. Она чуть не выбила у Шейна почву из-под ног. Иногда, в течение того года, когда Шейн был в Монреале, а Илья в Бостоне, последний давал Шейну эту толстовку перед долгими расставаниями. Шейн всегда настаивал, что не будет носить мерч команды-соперника, а потом всё равно надевал, потому что толстовка пахла Ильей, и он скучал по нему. Илье всегда казалось забавным, когда он случайным днём звонил по Фэйстайму и видел Шейна в ней. Шейн положил толстовку в сумку. После этого пошли рандомные вещи. Несколько записок на русском курсивом, которые Шейн даже не мог прочитать, но, блядь, это был почерк Ильи. Шайба его пятисотого гола в НХЛ, которую тот еще не успел повесить. Маленькая баночка стайлинга для его волос. Шейн открыл верхний ящик комода Ильи и нашел пару детских колец с сердечками, розовое и фиолетовое. Ох, блядь. До сих пор ему каким-то образом удавалось не плакать, но эти кольца свели на нет всю его работу. Он так хорошо помнил их «свадьбу». Как они оба прониклись гораздо сильнее, чем позволял повод. Как Илья перенес его через порог той ночью, несмотря на больное колено. Единственная свадьба, которая у них когда-либо будет. Шейну нужна была минута. Он сел на кровать, опустил голову в руки и сделал прерывистые, хриплые вдохи. Всё давило на него. Спальня Ильи казалась невозможно тесной. Вот он, в доме человека, которого любил, отчаянно хватаясь за обрывки, потому что знал, что больше ничего не получит. Ильи не стало. «В безопасности в твоем сердце». Может, Илья верил в это, но Шейн – нет. С того момента, как он принял, что Илья мертв, он испытывал боль, потому что был один. Он никогда не должен был быть один, но был. Илья был прекрасен. Прекрасен, добр и верен. Умный. Смешной. Талантливый. У них было блядское будущее. Они были терпеливы. Они делали всё правильно. У них, чёрт возьми, был план. Вся доброта Ильи, вся его красота, все их планы – всё это не дало ему ни одной лишней секунды на Земле. Сила тяжести всё равно забрала его. И теперь у Шейна были только эти ебучие пластиковые кольца. Потому что он был идиотом. Потому что он думал, что может жить ради будущего, а не сегодняшнего дня. Теперь он усвоил урок. Если бы только он не усвоил его самым жестоким способом. Они должны были обручиться, по-настоящему. Они должны были завести своих детей. Именно эта мысль окончательно сломала его. Он рыдал в ладони, вспоминая, как Илья нежно красил ногти девочкам, объясняя Артуру, что мальчикам тоже можно носить лак, играл с девочками – да, честно говоря, каждый раз, когда он видел Илью с детьми, тот выглядел охуеть как естественно. Какие бы дети у них ни должны были появиться, у них был бы чертовски хороший отец. Их будущее должно было состоять из солнца на даче, пенсии и детей. А теперь Шейн был один. Ему следовало просто оставить Илью в Бостоне. Илья не был бы в том самолете, если бы всё еще играл за Бостон. Он утащил Илью за сотни миль, чтобы жить в своем родном городе, а потом оставил его там, бросил, заставил чувствовать— Дыши. Шейн заставил себя дышать. Все эти мысли мало чем ему помогали. Через некоторое время Шейну удалось более-менее взять себя в руки. Он положил кольца в сумку, убедился, что оставляет дом в том виде, в каком нашел, и направился к двери. «Последний обход,» — подумал он. Он больше никогда не ступит в этот дом. Это место было предназначено для них обоих. Илья спрашивал мнение Шейна обо всех рассматриваемых домах, и Шейн знал, что он не случайно выбрал тот, который понравился Шейну больше всего. В тот момент они оба знали, что когда Шейн закончит с Монреалем, это место в Оттаве будет принадлежать им обоим. Это оставалось невысказанным, но не требовало явного подтверждения, чтобы быть правдой. Здесь он должен был растить своих детей, а теперь это блядский дом Андрея. Шейн вышел за дверь, запер ее и положил ключ в карман. Может, повесит его на цепочку. Нужно будет подумать.

***

Звонок раздался на следующий день. Шейн дремал в нижнем белье и толстовке Ильи. Звонок разбудил его. Уставший, без желания, чтобы ему перезванивали, Шейн ответил. «Что?» «Здравствуйте, это Шейн Холландер?» «Да, это Шейн». Может, какой-то сумасшедший фанат раздобыл его номер. «Здравствуйте, мистер Холландер. Меня зовут Марк, я помощник юриста из Silberman Legal Group. Я звоню по вопросу наследства мистера Ильи Розанова». Шейн узнал фирму – это та, с которой Фара поддерживала связь на постоянной основе для них обоих. Но какого хуя ему звонят по поводу наследства Ильи? Де-юре, он не имел к нему никакого отношения. Это что-то насчет фонда? «Э-э, ладно. Что именно?» «Вы значитесь первым в завещании мистера Розанова». Прошу прощения? Мир в голове Шейна перевернулся. «Что? Есть завещание?» На другом конце провода послышалось шуршание. «Да, есть завещание. Мистер Розанов сдал его нам в... Июле 2018 года». Это было их второе лето вместе. Тогда Илья подписал контракт с Кентаврами. Почему Илья не сказал ему? «Потому что это был бы трудный разговор,» — подумал Шейн. Потому что он не хотел тебя беспокоить. Потому что он знал, что может просто сказать своему адвокату, и если когда-нибудь возникнет необходимость, случится именно такая ситуация. «Вы не знали о завещании?» «Нет, — сказал Шейн. — Я... он никогда мне не говорил». «Интересно, — сказал помощник юриста. Шейн уже забыл его имя. — Ну, это неважно. Мистер Розанов передаёт вам всё своё наследство и полное и единоличное право распоряжаться его активами и распределять их на своё усмотрение. Единственная оговорка — это его брат...» Пауза. «Андрей?» — подсказал Шейн. «Да, спасибо. Извините, не мог найти имя. Андрей Розанов лишен наследства. Илья не хотел, чтобы какие-либо активы достались брату». Шейн был благодарен за то, что Илья разделял его мнение насчёт «не дать Андрею нихуя». Он полагал, что безумная спешка обратно в Оттаву, чтобы забрать вещи из дома Ильи, в итоге оказалась не нужна. Илья всё предусмотрел, тогда как он ни о чём не подозревал. Когда Шейн закончил разговор с юридической фирмой, он собрал вещи в машину и поехал обратно в дом Ильи. Теперь лишь свой дом. Он был на полпути, когда понял, что еще это значит. Он может распоряжаться телом Ильи. Он может попрощаться. Он может решить, что с ним делать. При любых других обстоятельствах это казалось бы Адом, но сейчас? Это принесло проникающее глубоко, до самых костей облегчение.

***

В фонд Ирины хлынули пожертвования. С чисто финансовой точки зрения, неделя после авикатастрофы была лучшей неделей в истории фонда. Фанаты Розанова делали всё возможное, чтобы выразить свою поддержку. Как соучредитель, Шейн знал, что должен выразить благодарность, но у него не было сил снимать видео или появляться на публике. Он попросил Фару написать от его имени заявление и опубликовать его. Это было всё, что он мог сделать.

***

В течение недельного перерыва команды проводили службы по своим бывшим игрокам, которые оказались в Кентаврах. Медведи провели одну для Ильи. Шейн не хотел смотреть, но его мать рассказала ему об этом потом. «Было красиво,» — сказала она. Очень почтительно. «Лучше бы, блядь, так и было,» — подумал Шейн. Илья поднял эту команду с нуля и привел к Кубку Стэнли. Он был самым невероятным человеком, когда-либо носившим их форму. Им следовало поставить его ёбаную золотую статую на своей арене. Капитан команды объявил, что до конца сезона Медведи будут носить на шлемах наклейки с номером «81». Шейн не смотрел никакие памятные передачи по телевизору, потому что просто не мог. Потому что знал, что увидит лицо Ильи, или его улыбку, или кадры, где он играет, и это видение зацепится. Оно порвется, разорвется. Зацепится за его органы, как рыболовный крючок, протянутый через горло. Илью любили. Неважно, играл ли он за Медведей, Кентавров или где-либо еще, Илья был одним из величайших хоккеистов, когда-либо живших. Он был обаятельным, смешным и самоуверенным. Пресса обожала его. Он был капитаном команды. Конечно, ему уделяли дополнительное внимание. В Кентаврах был защитник, который начинал карьеру в Монреале. Джейк Томас. Он играл за них три сезона – был довольно тихим, но Шейну он нравился. У него была жена. Она была беременна. Ему едва исполнилось двадцать пять. Шейн знал, что как от капитана, от него ожидали бы несколько теплых слов о Томасе. Позже на неделе была поминальная служба по нему, и Шейну действительно следовало пойти. Проблема была в том, что он не мог. Он был прикован к дому Ильи. Шейн понимал, что Илья был лишь одним из многих игроков, погибших в авиакатастрофе. Он мало что знал о Зейне Будраме, но знал, что тот был лучше, чем можно подумать по его карьере в Кентаврах, и знал, что он был другом Ильи. Уайет Хейс был средним вратарем, когда играл в Торонто, но действительно раскрылся в Кентаврах. Трой Барретт был игроком уровня суперзвёзд, которого выгнали из собственной команды за то, что он постоял за правое дело, и Шейн уважал это. Илья тоже уважал. Барретт был действующим игроком и геем, одним из немногих имен в их маленьком клубе с Шейном и Ильей. Илья доверял ему достаточно, чтобы раскрыться. Имена продолжали крутиться в голове Шейна. Он споткнулся, вспомнив Луку Хааса. Боже, он был совсем ребёнком. Шейн думал обо всех историях, которые рассказывал Илья, как Хаас боготворил его, что у него, возможно, была влюбленность. Ему еще нельзя было легально пить на выездных играх в США. Это были только игроки. В самолете были и тренеры. Илья говорил Шейну, что Вибе был лучшим тренером, который у него когда-либо был. Врач команды, который всегда заставлял Илью чувствовать себя комфортно. Массажисты, диетолог и персональные тренеры. Администрация. Люди, у которых не было звездного статуса или зарплаты игроков, но от которых ожидали таких же затрат времени. Которые проводили столько же времени вдали от своих семей. Пятьдесят два пассажира. Пилот, второй пилот. Три бортпроводника. Шейн знал, что должен чувствовать себя ужасно из-за них всех, и так и было. Честно. Без преувеличений, это была худшая вещь, когда-либо случавшаяся в НХЛ. Но Боже, он позволил бы им всем умереть тысячу раз, если бы это означало, что он сможет спасти своего Илью.

***

Позже на неделе позвонили из морга. Ему сообщили, что тело Ильи было обнаружено, и в основном осталось целым. Сказали, что ему следует рассмотреть варианты. Сказали, что потребуется некоторое время, потому что власти Джорджии проводят вскрытие всех жертв крушения. Шейн поблагодарил их, повесил трубку и проигнорировал пустоту, оседающую внутри него. Она росла с каждым днем.

***

В последний день перерыва Кентавры соорудили мемориал на своей арене. Как слышал Шейн, фанаты заполнили трибуны так, как почти никогда не бывало на реальных играх. Люди плакали. Люди скандировали имена игроков. Смонтированные ролики для каждого члена команды были, по слухам, прекрасными. Шейн намеренно проспал это. Он совершил ошибку, когда проверил телефон после. Отрывок из памятного видео Ильи стал несколько вирусным. Люди находили его забавным. Он был коротким. Очень коротким. Меньше пятнадцати секунд. Это был отрывок из игры Кентавры – Вояджеры. Шейн, что есть силы толкающий Илью в стекло во время игры, потому что Илья его бесил. Илья, улыбающийся в ответ как солнце, явно получающий удовольствие от того, что должно было быть выговором. Шейн, закатывающий глаза и уезжающий. Илья, наблюдающий, как он уходит. Смотрящий ему вслед. Мягкий взгляд, пока он отталкивался от стекла. Шейн смотрел этот ролик на повторе почти полчаса. Он игнорировал то, как от этого болела грудь.

***

Неделю спустя Шейн сидел за обеденным столом Ильи, ничего особенного не делая, когда зазвонил его телефон. Он не узнал номер, поэтому почти не взял трубку, но решил просто разделаться с этим, что бы там ни было. «Здравствуйте, добрый день. Это Шейн Холландер?» Шейн удивился – на другом конце провода был реальный человек, и он знал его имя. Должно быть, это действительно важно. «Да, это Шейн». «Хорошо. Здравствуйте. Меня зовут Надя, я помощник в похоронном бюро Aguilar Funeral Cooperative. Кажется, мы уже говорили. Я звонила, чтобы сообщить, что мы только что получили останки мистера Розанова из офиса судмедэксперта в Джорджии. Наш директор, Кристина, хотела узнать, думали ли вы о кремации, погребении... Какие у вас варианты?» Шейну потребовалось время, чтобы это осмыслить. Вскрытие закончилось. Тело Ильи прибыло из США. Шейн не имел ни малейшего понятия, чего бы хотел сам Илья. В завещании об этом не упоминалось – это был краткий документ, в котором говорилось лишь, что Шейн унаследует, если с Ильей что-то случится. Им даже не было тридцати, они не говорили о таких вещах. Ни один из них по-настоящему не верил, что умрет в ближайшее время. Не тогда, когда будущее всё еще простиралось перед ними, бесконечное и прекрасное, как озеро и летний закат на горизонте в июле. Силе тяжести было всё равно, что у них были планы. Шейн провел исследование. Он искал русские похоронные традиции и обнаружил, что они гораздо более религиозны, чем когда-либо был Илья. Он задавался вопросом, не основаны ли сайты на какой-то устаревшей форме религии, в которую мало кто из современных россиян верит. Это не имело значения. Он не думал, что Илье бы они понравились, и точка. Он подумывал поискать места на кладбище в Москве. Может, Илья хотел бы быть там, со своими родителями. С матерью, которую он обожал. Он знал, что Илья не любил своего отца, но, должно быть, испытывал привязанность или чувство внутреннего долга, по крайней мере, раз вернулся заниматься его похоронами, верно? Шейн отказался от этой идеи. Может, это было эгоистично, но если бы они получили ту жизнь, которую хотели, он сомневался, что Илья попросил бы быть где-либо еще, кроме как рядом с Шейном. Шейн хотел, чтобы он был рядом, и поэтому он останется рядом. Через некоторое время Шейн остановился на кремации. Может, он развеет прах в коттедже. «Илье бы это понравилось,» — думал он. Но пока рано об этом. Сначала Шейну нужно было его увидеть. Ему нужно было попрощаться. Для Шейна это не стало облегчением, но, по крайней мере, тело Ильи нашли. По крайней мере, Шейн мог сказать ему, что любит его, в последний раз. «Эм... да. Мы хотим кремацию, — сказал он. — Но мне нужно сначала увидеть его». Шейн услышал, как на другом конце провода зашуршали бумаги – возможно, Надя проверяла свои записи. «Мне очень жаль, но Кристина посоветовала не проводить никаких прощаний с ним. Я могу соединить вас с ней напрямую, если хотите?» Шейну показалось, что его сейчас вырвет. Он не мог принять это «нет», даже если понимал, что директор, в конечном счете, думает о его же благе. Он быстро закончил разговор после их рекомендации не приезжать, рухнул на живот на диван и закричал в подушку. Что, блядь, значит, что с Ильей нельзя проститься? Они же сказали, что его нашли пристегнутым в кресле. Шейн знал, что, вероятно, что-то было не так – он же попал в авиакатастрофу, в конце то блядь концов, – но он по-идиотски думал, что раз Илья был найден целым, то его можно будет увидеть. О боже. Насколько всё было плохо? Сколько мучений пережил Илья? Шейн перезвонил через час. Он извинился за то, что прервал разговор, и попросил поговорить с директором лично. Кристина обошлась с этим максимально деликатно, не скрывая от Шейна ничего. Были некоторые переломы. Были некоторые порезы, в том числе большой на щеке. Были ожоги. Были некоторые изменения цвета кожи. «Это был выбор Ильи,» — подчеркнула женщина. Она повторила это несколько раз. Кристина занималась этим давно, и если советовала семье не видеться с близким, на то была причина. Шейн тогда плакал. Ожоги. Порезы. Переломы. Должно быть, это было больно. Должно быть, это было ужасно больно. Илья умер в ужасе, крича в агонии. И думая о Шейне. Сдавленно он спросил, может быть, есть компромисс. Что-нибудь, что угодно. Ему нужно было быть с ним. Он не мог позволить, чтобы последний раз он видел Илью во время той ужасной ссоры на Рождество. Кристина сказала, что в таких ситуациях они могут кое-что сделать. Она объяснила, что они покроют большую часть его тела саваном, но, по крайней мере, позволят ему присутствовать. Они оставят руку свободной, и Шейн сможет подержать ее. Она спросила, устраивает ли его такой исход. Шейн немедленно согласился. Он собирался приехать следующим утром.

***

Похоронное бюро было тихим. Шейн полагал, что это логично, это было мрачное место, и кроме того, оно было пустым. Кристина заверила его, что кроме нее там никого не будет. Его мать крепко держала его за руку, когда они вошли. Он не просил ее об этом, но был благодарен. Это давление помогало держаться. Маленький колокольчик прозвенел у двери, когда они вошли, и через ближайшую дверь вышла женщина. Она встретила их у входа и протянула руку.       — Здравствуйте, я Кристина Агилар. Мне очень жаль, что нам пришлось встретиться при таких обстоятельствах.       — Мне тоже, — сказал Шейн и на этом остановился. Кристина была высокой женщиной, понимавшей вес того, чем она занималась, и державшей себя с соответствующей серьезностью. Тем не менее, она подарила Шейну легкую улыбку, когда они пожали руки. Кристина жестом указала на его родителей.       — А это?..       — Мои мама и папа.       — Ах. Что ж, у нас есть комната отдыха для семей, где вы можете посидеть, расслабиться и побыть наедине, если нужно. Я покажу, где он. Вы можете оставаться сколько нужно, не спешите.       — Он никуда не денется, — сухо сказал Шейн. Кристина, явно не уверенная, была ли это шутка, просто кивнула. Ее каблуки стучали по полу, пока она вела их назад, и Холландеры следовали за ней. Она продолжала говорить, пока они шли.       — Мне очень жаль, что я вынуждена была рекомендовать отказаться от полноценной прощальной церемонии. Надеюсь, вы всё еще сможете найти необходимое успокоение, — сказала она. — Должна вас предупредить, что на руке есть некоторые изменения цвета. Ничего слишком серьезного, но это может быть... шокирующе, если вы не привыкли видеть людей после смерти. Это вызвано оседанием крови в теле. Шейн глубоко вздохнул. Это было нормально. Он справится. Пока это рука Ильи, ему было всё равно. Кристина внезапно остановилась в коридоре, повернувшись лицом к ним троим.       — Эта дверь слева от вас – комната отдыха. Как я сказала, это тихое место, где можно посидеть, расслабиться и осмыслить происходящее, если почувствуете необходимость. Там есть кофемашина, чай, закуски. Некоторым нравится собираться с мыслями там до и после прощания. Она указала на другую дверь.       — Справа – подготовительная комната. Там не так холодно, как в нашем морге, но всё же довольно прохладно. Ваших пальто должно быть достаточно, чтобы согреться. Это рабочее помещение, поэтому мы просим не трогать оборудование и тому подобное. Шейн слышал ее, но не слушал по-настоящему. Его мозг только сейчас осознавал тот факт, что он вот-вот увидит тело своего мертвого парня.       — Для некоторых это может быть травмирующе. Если у вас возникнут трудности с прощанием или понадобится сделать перерыв, вы всегда можете вернуться в комнату отдыха. Та дверь, мимо которой мы прошли, — она указала в сторону, — это мой кабинет. Там буду я, чтобы дать вам уединение, но если что-то понадобится, по любой причине, просто приходите и скажите. Я оставлю дверь открытой. Когда закончите, я передам вам личные вещи, которые были найдены на месте. Мама кивнула, что было хорошо, потому что брать на себя инициативу в происходящем становилось утомительно. Мысли Шейна спотыкались о слова «личные вещи». Что это значило? Придется разобраться позже. Шейн полностью проигнорировал дверь в комнату отдыха и повернул направо. Рядом с дверью была табличка. Подготовительная комната два. Мама всё это время держала его за руку, но теперь отпустила.       — Ты хочешь войти один? Эта мысль пугала его. Пожалуйста, нет. Мне нужна помощь. Шейн повернулся к ней.       —Думаю, я хочу, чтобы вы вошли со мной. Оба. Если вы не против. Мама кивнула.       — Конечно. Она обняла его. Шейн подумал, что, возможно, сможет вытянуть силы из ее тела, если обнимет достаточно крепко. Шейн смотрел через плечо матери, пока они обнимались, взгляд нашел отца. Выражение его лица было несчастным – поникшее и уставшее. Они тоже были в трауре, осознал Шейн. Они любили Илью, как родного. Папа выглядел усталым. Шейн тоже устал. Как только Шейн отпустил мать, больше не было причин медлить. Он закрыл глаза, когда открывал дверь. Он сделал один шаг в комнату, затем второй. Он услышал, как его родители зашаркали следом, затем дверь закрылась. В комнате пахло дезинфицирующим средством и наполовину скрытым началом тления. Прошло почти две недели, в конце концов. Он держал глаза закрытыми. Шейн не был храбрым человеком, и он знал, что когда откроет их, последняя маленькая искорка света внутри него наконец погаснет. Из него выскребут последние внутренности, и он станет ничем, кроме кожи, костей и боли. Шейн сделал один долгий, дрожащий вдох. Рука матери была посередине его спины.       — Тебе не обязательно это делать, — сказала она ему. — Если не хочешь. Глаза Шейна оставались закрытыми.       — Я хочу. Я хочу... Я хочу попрощаться с ним. Я просто боюсь.       — Выглядит не так плохо, — сказала мама. Немного ободренный ее заверениями, Шейн приоткрыл глаза наполовину, так что смотрел из-под ресниц. Илья выглядел... нормально, предположил он. В основном накрытый толстой белой тканью. Шейн мог бы опознать его только по очертаниям. Вот изгиб его плеча, куда Шейн зарывался лицом несчетное количество раз. Плоская поверхность его груди, толстый изгиб его бедер. Ниже левого колена ткань падала неестественно. Шейн старался не думать об этом. Он старался не думать вообще о том, что находится под тканью. Он открыл глаза полностью. Последний кусочек пазла встал на место – рука, кисть, несомненно принадлежала Илье. Шейн мог бы узнать его только по пальцам, удивительно длинным и изящным, несмотря на крепкое телосложение. Шейн мог бы узнать его по завиткам кожи на костяшках, к которым он прижимал губы тысячу раз. Он мог бы узнать его по форме мышц под руками, тому, как они лежали на костях, даже если были обвисшие, как сейчас. Эта рука держала его, обнимала за талию, заставляла чувствовать себя в безопасности в дни, когда больше ничего не могло. Даже если бы Шейн не смог узнать руку Ильи, это была его левая. Он был лицом к лицу с татуировкой гагары. Он однажды думал о ней как о знаке. Мой. Но какой смысл в клейме, которое никто другой не может распознать? Боже, как он хотел бы иметь смелость любить Илью открыто. Он постоянно этого желал. Это всё, о чем он мог думать. У него было что-то настолько прекрасное, полностью его, и он хранил это грязной маленькой тайной десять лет. Шейн ожидал, что сломается, когда увидит тело Ильи, и, возможно, позже так и случится, но в тот момент он почувствовал неожиданный прилив нежности. Это была его вторая половинка. Любовь всей его блядской жизни. Мертвый или живой, он был всем, чего хотел Шейн. Шейн не собирался тратить этот последний момент на самосожаление. Он собирался убедиться, что Илья знает, насколько сильно его любили, прежде чем отправит его в путь. С твердой решимостью Шейн сделал шаг к столу и заметил, что рядом с рукой Ильи поставили стул. Он сел на него и уставился, почти слишком боясь прикоснуться. Изменение цвета, о котором предупреждала директор, присутствовало, но выглядело не настолько плохо, как она описывала. Большая часть его кожи была бледной, почти серой. Она переходила в синевато-фиолетовый цвет на руке. Кончики пальцев были почти черными. Илья никогда не выглядел таким хрупким. Что, если, когда Шейн возьмет его руку, его пальцы пройдут прямо сквозь кожу? Они бы не позволили мне это делать, будь он в таком плохом состоянии. Шейн вспомнил, что его родители находились в комнате. Его мать стояла рядом с ним, ее рука лежала на животе Ильи. Она плакала. Шейн вспомнил все разговоры, которые у него были с ней – он вспомнил, как она спрашивала совета. Как быть материнской фигурой, нужной Илье, зная, что она никогда не сможет заменить его мать. Она любила его. Шейн где-то в глубине души знал, но тихое содрогание ее плеч подтвердило это. Папа тер ей спину, пытаясь успокоить, но ничего нельзя было сделать. Его щеки тоже были мокрыми. Почему Шейн не плакал? Это был его худший ёбаный кошмар, лежащий перед ним на столе. Разве он не должен кричать? Сломаться? Это была не та эмоция, которую чувствовал Шейн. Он чувствовал... завершенность. Это был Илья. Это была его вторая половина, холодная и безжизненная, и это было реально. Это не какой-то придуманный им кошмар, не какая-то странная мистификация. Доказательство было прямо перед ним. Когда Шейн был ребенком, у одного из его близких друзей было две собаки. Связанная пара, сказала она. Самец и самка. Когда одна умерла, ее семья позволила другой увидеть тело и обнюхать его, чтобы собака поняла, что ее друг ушел. Илья и Шейн не были собаками и уж точно не друзьями, но они были связанной парой. И так же, как той маленькой собаке, Шейну нужно было увидеть Илью таким, чтобы по-настоящему осознать. Шейн сглотнул и снова сосредоточился на Илье. Он собрал остатки мужества и протянул руку. Ему еще не хватало смелости переплести пальцы, поэтому вместо этого он положил свою ладонь на тыльную сторону руки Ильи. Холод оказался шокирующим. Шейн, конечно, знал, что мертвые тела холодные, но Илья был похож на лед. Желудок свело, когда он вспомнил, что Илью, вероятно, вынули из холодильного хранилища в течение последнего часа. Так прошло некоторое время. Рука Шейна поверх руки Ильи, родители Шейна стояли рядом. Шейн поднял взгляд на родителей. Его мать, больше не плачущая, с закрытыми глазами, откинулась на отца. Его отец, уставившийся на Илью с таким пустым взглядом, что это почти испугало Шейна.       — Мама? Она не отреагировала. Его голос был слишком тихим. Он прочистил горло и попробовал снова.       — Мама? Папа? Можно мне побыть с ним немного наедине? Мама открыла глаза.       — Конечно. Дай мне только... Она вытерла лицо салфетками, бросила их в маленькую пластиковую корзину у двери и придержала дверь для отца Шейна. Тот провел рукой по волосам сына. От этого Шейн почувствовал себя снова маленьким ребенком.       — Мы будем прямо снаружи, если понадобимся, — сказал папа. — Оставайся столько времени, сколько нужно. Дверь щелкнула, и тогда их осталось только двое. Шейн посмотрел на их руки.       — Привет, — сказал он. Говорить вслух казалось глупо, но что еще он должен был делать? Он не был уверен, что верит в загробную жизнь так, как верил Илья, но если Илья где-то его слушал, ему нужно было говорить, чтобы его услышали. — Я скучал по тебе. Прошло так много времени с тех пор, как я видел тебя в последний раз. «Больше трех недель,» — подумал Шейн.       — И в последний раз, когда я видел тебя, это было... Мне так жаль, Илья. Та ссора была такой пиздецки глупой. Не могу поверить, что я тебе сказал. Я не это имел в виду. Я мудак. Вот. Это была одна из вещей, которую он хотел сказать, сказана. Шейн собрался с духом и наконец взял руку Ильи, и кожа не порвалась. Но она была тяжелой. Шейн полагал, что никогда раньше не поднимал ее как мертвый груз. Он прижал руку Ильи к своей щеке, игнорируя холод. Полились слезы, стекая по пальцам Ильи, и Шейн проигнорировал и их.       — Наверное, я хотел сказать тебе кое-что. Перед тем, как ты уйдешь. Он поднял голову и прижал губы к кончикам пальцев Ильи. Снова и снова, на каждый палец, а затем на ладонь. Это ощущалось так иначе, чем когда Илья был жив, потому что Илья не отвечал ему. Он никогда раньше не осознавал, сколько нежности было в подобных жестах.       — Я люблю тебя, — поцелуй. — Я так сильно тебя люблю. Ты тоже самое лучшее в моей жизни, и всегда им будешь. Всегда. Ты был лучшими годами моей жизни. Даже близко не сравнится. Я... боже, ты невероятный. То, что у нас есть... Это за гранью самых смелых мечтаний, Илья. Я никогда не думал, что испытаю такую любовь, какую ты мне подарил. Спасибо тебе. Правда. Шейн вытер глаза большим пальцем. Он положил руку Ильи и переплел их пальцы.       — Я чувствую себя таким удачливым, просто находясь рядом с тобой, потому что ты самый невероятный мужчина, которого я когда-либо знал. Ты мог бы выбрать кого угодно, и я объективно был наименее разумным вариантом по всем возможным параметрам, а ты всё равно выбрал меня. Ты всё равно отвечал мне взаимностью. Я не знаю, что сделало меня таким чертовски везучим, но знаю, что это того стоило. Даже зная, что всё заканчивается вот так, даже если бы я не мог это изменить, я бы выбрал тебя тысячу раз, потому что быть с тобой четыре лета стоит того, чтобы провести остаток своей жизни в горе, тысячу раз. Ты моё всё. Илье бы не понравилось, что он говорит о том, что будет горевать всю оставшуюся жизнь, но он наверняка знал, что это правда. У Ильи был личный опыт горя. Он знал, что оно никуда не уходит.       — Ты заставляешь меня чувствовать, что я на своем месте. Ты заставляешь меня чувствовать себя таким любимым, и... и таким дорогим, и настолько в безопасности. Я так сильно тебя люблю. Боже, и ты меня любишь. Я знаю, что сейчас ты не можешь этого сказать, но знай, что я это очень хорошо понимаю. Ты такой сентиментальный. Эти сообщения были такими милыми. Его голос сорвался на последнем слове. Теперь плач усиливался: дыхание срывалось, предложения было трудно выговаривать. Шейн перестал пытаться вытирать глаза.       — Я знаю, что сейчас это уже не важно, но я хотел бы, чтобы мы вступили в брак. Хотел бы, чтобы мы просто бросили всё и спрятались на даче вместе навсегда. Блядь, я бы даже согласился быть твоей известной жёнушкой в Бостоне, — сказал Шейн. — Я бы носил для тебя эту уродскую форму. Что... что угодно, если бы это позволило мне... Если бы это позволило мне вернуть тебя, хотел сказать Шейн, но не смог выдавить из себя.       — Нам следовало вступить в брак. Нам следовало завести собак, детей и кота. Я проживу всю оставшуюся жизнь, любя тебя. Обещаю тебе это. Всё, чего я хочу, – это спать, потому что когда я сплю, это нереально. Когда я сплю, ты всё еще жив. Шейн отпустил руку Ильи и вдавил ладони в глаза. Он шмыгнул, издавая отвратительный, хлюпающий звук. Теперь он боялся касаться его мокрыми пальцами. Он не хотел испачкать Илью. Когда он открыл глаза, он заметил коробку с салфетками на стойке. Он забыл о ней. Шейн встал, немного привел себя в порядок, затем снова сел. Дрожащей рукой он протянул руку и провел большим пальцем по татуировке гагары.       — Прости, — тихо сказал Шейн. — Я в расстроенных чувствах. Не вини меня, ты бы тоже был таким. Через некоторое время Шейн снова взял его руку. Он прижал лоб к их сплетенным пальцам.       — Я так сильно тебя люблю, — сказал Шейн. Он поцеловал тыльную сторону руки Ильи. Шейн повторил это по-русски. Затем снова. Затем обратно на английский, говоря это в кожу Ильи.       — Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. Шейн не был уверен, сколько раз он это повторил, или сколько времени он на это потратил. У него была любовь на всю жизнь, которую нужно было выразить за такое короткое время. Он так и не дошел до момента, когда почувствовал, что сказал всё, что нужно было сказать. У него внутри был слишком сложный водоворот эмоций для этого. Он просто дошел до момента, когда почувствовал... завершенность. Шейн был слишком эмоционально истощенным, чтобы продолжать, и все самые важные моменты были озвучены.       — Надеюсь, что где бы ты ни был, там действительно хорошо, — сказал Шейн. — Надеюсь, ты отдыхаешь. Не могу дождаться, чтобы увидеть тебя снова. Люблю тебя. Когда Шейн положил руку Ильи обратно на стол в последний раз, она была так же холодна, как когда он взял ее впервые. Он встал и направился к двери. Импульсивно Шейн обернулся. Он не мог видеть лицо Ильи, но не мог и игнорировать его. Он вернулся и встал у изголовья стола. Он положил руки на щеки Ильи, наклонился и поцеловал лоб Ильи через ткань так нежно, как только мог. Вот. Так лучше. Один поцелуй. На прощание. В надежде, что этого хватит, чтобы поддержать Илью, пока Шейн не присоединится к нему. Шейн вышел из комнаты, чувствуя себя навсегда изменившимся. Он зашел в комнату отдыха и нашел своих родителей сидящими вместе на диване. Они оба встали и подошли, когда он вошел, и оба начали суетиться вокруг него, но Шейн едва это замечал. Они были обеспокоены, что было очевидно, но ничего не могли поделать. Шейн больше никогда не будет прежним.

***

«Личными вещами» оказался один предмет. Одежда Ильи была уничтожена, его сумка не найдена. Был ровно один предмет, который они могли отдать Шейну. Шейн вообще не был религиозен, и золото смотрелось на его коже не так хорошо, как на коже Ильи, но как только крестик положили ему в руки, он надел его. Руки дрожали, поэтому маме пришлось помочь. Она поправила его на груди, когда закончила. Он больше никогда не снимет его. Илья носил его в память о той, кого любил. Шейн сделает то же самое.

***

Шейн вернулся в дом своих родителей после прощания. Он собирался здесь переночевать. Он не был уверен, как оказался в ванной или почему уставился на свое отражение в зеркале. Но он это делал, и его взгляд цеплялся за волосы. Ему нравились длинные волосы, но изначально он отращивал их только потому, что они нравились Илье. Пряди, едва касающиеся плеч, были напоминанием о привязанности Ильи. Его преданности. О том, как сильно он обожал Шейна. Он всегда трогал волосы Шейна, всегда водил по ним пальцами или играл с кончиками. Теперь его кончики пальцев были черными. Теперь он лежал на спине в холодном хранилище. Совсем скоро его тело будет кремировано. Но у Шейна всё еще были длинные волосы. Звякающий звук отразился от кафеля в ванной, когда Шейн распахнул один из ящиков туалетного столика – точнее, рванул его на себя. Мать хранила там пару ножниц для волос, чтобы подстригать свои, а в детстве – его. Эти длинные волосы должны были исчезнуть. Шейн не мог выносить свое чертово отражение, чувствовать волосы на плечах. Он схватил прядь и неровно ее отрезал. Аккуратность не имела значения, он резал под странными углами, и длина была совсем разной, но, блядь, это было не важно, потому что волосы падали на пол, а кончики пальцев Ильи были черными, и Шейн даже не смог увидеть его лицо. Волосы должны были исчезнуть. Шейн не мог стереть с себя преданность Ильи, сколько бы раз ни мылся, как бы ни тер тело. Он не мог содрать свои веснушки. Но он мог постричь волосы. Только когда он прошелся уже по половине головы, он осознал, что сделал. Волна тошноты поднялась у него в горле. «Блядь», — сказал Шейн, звучал жалко. Он повторял это снова и снова. Наверное, достаточно громко, чтобы родители услышали, но ему было всё равно. Ему почти ничего не было важно в последнее время. Ножницы со звоном ударились о пол. Шейн провел руками по испорченным волосам – стрижка была неровной, рваной и идиотской. Он был не в своем уме, когда стригся. И всё еще был. И, боже, даже это нихуя не помогло. Не было ничего, что он мог бы сделать, чтобы спасти себя. Каждый раз, видя собственное тело, собственное лицо, он будет вспоминать, как Илья когда-то его любил. Каждый раз, глядя в зеркало, он будет видеть следы поцелуев Ильи на своей шее. Стрижка волос не имела значения и не помогала. Илья любил его не за волосы или веснушки или что-то еще, Илья любил его за него самого. А теперь он всё испортил, и ради чего? Именно таким его нашла мать: прислонившимся к стойке, плачущим в ладони, с наполовину выполненной работой.       — О, Шейн, — сказала она, и затем Шейн оказался в объятиях матери. Когда-то этого было достаточно, чтобы любая проблема казалась маленькой, но теперь казалось абсолютно бесполезным, словно драка с ветряными мельницами. Шейн почувствовал щекочущее ощущение на затылке. Мама трогала его волосы, без сомнения, разглядывая их в недоумении.       — Шейн, дорогой, что ты сделал? Он прятал лицо, мокрое от слез, за ладонями, но наконец рискнул поднять взгляд.       — Не знаю. Я просто... сорвался, наверное. Я отращивал их только потому, что они ему нравились, и каждый раз, когда я вижу их, это как... Шейн замолчал.       — Всё в порядке, — сказала его мать, ее голос был невероятно мягким. — Всё хорошо. Она наклонилась и подняла ножницы.       — Пойдем посидим со мной в гостиной, и я поправлю их для тебя, хорошо? Пять минут спустя Шейн сидел на стуле в родительском доме, а мама собиралась стричь ему волосы. Он чувствовал себя снова десятилетним.       — Насколько коротко ты хочешь? — спросила мама.       — Так, как было, ну, год назад.       — Хорошо. В доме стояла полная тишина, не считая случайных щелчков ножниц. Его отец забрал еду на ужин, так что они были одни. Первый момент, когда воздух коснулся его шеи, почти испугал его. Какое новое ощущение. Шейн ничего особо не чувствовал, пока мама стригла его. Он тоже ни о чем не думал. Шейн не заметил, пока она не закончила, что его щеки снова мокрые. Она сказала ему пойти посмотреть, поэтому он вытер глаза и вернулся в ванную. Вот. Лучше. Это была версия себя, к которой он привык.       — Шейн? Мама последовала за ним. Шейн встретился с глазами матери в зеркале. Его собственные были все еще красными от слез и мокрыми.       — Хорошо смотрится, — сказал он.       — Хорошо, — она положила руку ему на плечо, вынужденная тянуться для этого. — Как думаешь, может, пора поговорить с кем-то? Со специалистом? С кем-то, кто обучен помогать? Мысли Шейна мгновенно вернулись к тому моменту, когда он спрашивал Илью почти то же самое.       — Я подумаю об этом, — ответил Шейн.

***

Шейн перестал тренироваться. Он иногда ходил по дому. Ерзал и подергивал ногой. Обкусывал заусенцы, пока они не начинали кровоточить. А вот настоящие тренировки? Нет. Ни за что. Он знал, логически, что раньше это было одним из основных ритмов его жизни. Что было бы хорошо продолжать. С четырнадцати лет он начинал свой день с пробежки в десять километров. Ему нравилось ощущение того, как сердце перекачивает кровь по телу, и прилив сил, который за этим следовал. Ему нравилось жжение в ногах и легких. Ему нравилось соревноваться в этом с Ильей. Нравилось, как они смеялись и обгоняли друг друга, спринтуя по беговым дорожкам возле дачи. Ненавидел то, что Илья выигрывал, даже несмотря на курение. Ему нравилось поднимать тяжести с Ильей. Нравилось, как выглядели его бедра во время жима ногами. Ненавидел, как Илья всегда превращал это в сексуальную игру, но нет, на самом деле ему это тоже нравилось. Может, это были необходимые этапы, может, воспоминания. Так или иначе, это не имело значения. Шейну больше не для чего было быть в форме. Его тело больше не должно было быть в рабочем состоянии для хоккея. И уж точно ему не нужно было хорошо выглядеть для партнера. Не то чтобы это имело значение. Илья ценил бы его независимо от того, как он выглядел. Илья обожал его. Илья обожал его.

***

Второй звонок раздался меньше чем через неделю после прощания. Илью кремировали. Шейн мог приехать забрать прах, но если это слишком сложно, не хочет ли он, чтобы кто-то другой забрал вместо него? Нужно будет просто указать имя и номер телефона. Нет. Шейн сделает это сам. Это был отлаженный процесс. Он подписал некоторые документы. Получил свидетельство о смерти. Затем ему принесли простую белую картонную коробку. Ему сказали, что если он когда-либо захочет переложить прах в другую емкость или разделить его, он может привезти его обратно, и ему это сделают. Некоторые люди находят физический контакт с останками травмирующим. Она была тяжелее, чем Шейн ожидал. Он открыл коробку и заглянул внутрь. Там была еще одна – из твердого черного пластика – и Шейн предположил, что внутри нее мешочек с прахом. Он не выбирал урну, это казалось слишком далёким. Это казалось чем-то для девяностолетних. Кроме того, он собирался развеять прах на даче. Когда-нибудь. Однако, поверх черной коробки лежал маленький синий мешочек на завязках. Шейн вдруг вспомнил, что просил похоронное бюро отрезать немного волос Ильи для него. Он еще не мог заставить себя посмотреть на них, но мысль о том, что они там, приносила некоторое успокоение. Коробка лежала пристёгнутой на пассажирском сиденье его джипа Чероки. Прямо как сам Илья раньше. Шейн находил это болезненно забавным. Когда он вернулся в дом, то занес коробку внутрь. Он вынул пластиковый контейнер и поставил его на обеденный стол Ильи. Шейн сел напротив и уставился. Рост метр девяносто. Вес сто четыре килограмма. Эта дикая грива медных волос, большие руки, его кожа всегда такая горячая. Мягкие красные губы, та улыбка, по которой Шейн будет тосковать всю оставшуюся жизнь. Невероятно длинные ноги, узкая талия. Глаза, которые, когда были обращены на Шейна, заставляли чувствовать, будто Илья видит его насквозь. Всё это свелось к ничему. Свелось к одной. Блядской. Коробке. Шейн резко вскочил, стул скрипнул по полу. Он взял прах и мешочек и поставил их на книжную полку в гостиной Ильи. Вот. Так сойдет. Пока.

***

Похорон не было. Не было и праздника жизни, или службы, или чего-либо еще, что люди устраивают, когда умирают их близкие. У Ильи не было семьи, кроме Шейна и его родителей. Друзьями Ильи были его товарищи по команде и их семьи, и Шейн не хотел тащить этих скорбящих жен и детей на еще один мемориал. Он всё равно не смог бы сыграть свою роль. Он не смог бы притворяться, что у них с Ильей были натянутые дружеские отношения. Что он занимается этим, потому что он хороший человек, и потому что он был самым близким связующим звеном у одинокого человека в чужой стране. Что Илья не был для него всем. Пришлось обойтись групповыми службами.

***

В конце января Кентавры официально объявили об отмене оставшейся части сезона. Этого ждали. В НХЛ был план действий на случай катастрофы, чтобы команды в такой ситуации могли продолжить, но тяжесть трагедии была слишком велика. Было бы бесчувственно, даже отвратительно, выпускать другую группу игроков в футболках Кентавров до октября. Шептались о логистике. Шейн слышал об этом от Джей-Джея и Хейдена. Летом пройдет восстановительный драфт. Кентавры выберут пятнадцать игроков из других команд, а затем заполнят остаток состава своими контрактами из АХЛ. Каждый клуб мог защитить десять активных игроков и одного вратаря, в остальном мог быть выбран любой. Шейн задавался вопросом, попадет ли он в защищенный список Монреаля или к тому времени они наконец избавятся от него. Поняли ли они, насколько он разрушен.

***

Шейн предпринял ровно одну попытку вернуться в Вояджеры. Это был один из последних дней января, а может, первые дни февраля. Он не совсем помнил. После общелиговой приостановки Шейн позвонил тренеру Терио и сухо сообщил ему, что ему нужно больше времени. Конечно, сказал Терио. У Шейна был друг в Кентаврах. Он мог взять несколько дополнительных дней. Шейн взял дополнительные две недели. Терио был в ярости. Шейну было всё равно. Если бы Шейн был честен с собой, хоккей больше не вызывал у него интереса. Мысль о нем не зажигала в нем того драйва, что раньше, или даже волнения. Это звучало так же пресно, как и остальное его существование. Этот драйв был определяющей чертой Шейна столько, сколько он себя помнил, и он умер вместе с Ильей. Эта мысль должна была пугать его, но он был слишком апатичен. Еще одно доказательство того, что Шейн больше никогда не будет собой, решил он. Тем не менее, у него был контракт, и всё, что он читал в интернете, говорило, что важно вернуться к обычным занятиям. Так, видимо, начиналось исцеление. Кроме того, Шейну не помешало бы отвлечься. Илья использовал хоккей, чтобы убежать от боли после смерти матери, и теперь цикл продолжался. Он не мог исправить свою разрушенную жизнь, но мог кататься. Ирина, Илья, я. Все трое, связанные вместе в худшую возможную цепь общего опыта. Связанные крестиком, висящим на шее Шейна. Шейн приехал из Оттавы вместо того, чтобы вернуться в Монреаль накануне. Он не выносил мысли о том, чтобы покинуть дом Ильи. Когда он наконец явился на тренировку, он едва заметил странные, слегка брезгливые взгляды товарищей по команде. Он в основном просто сосредоточился на том, чтобы ставить одну ногу перед другой. Облачение в форму ощущалось знакомо. Привычно. Может, это пойдет ему на пользу. Думать о чём-то, кроме него. Шейн вышел на лед впервые за недели, и это было хорошо. Он не мог вспомнить, когда в последний раз делал такой длинный перерыв в хоккее. Должно быть, годы назад, понял он. Десятилетия. Он набрал немного скорости, заходя в очередной поворот, но не переусердствовал. Это всего лишь разминочные круги, напомнил себе Шейн. Просто катание. Илья был таким грациозным конькобежцем. Коньки Ильи больше никогда не прорежут лед. Шейн больше никогда не сыграет против Ильи. Илья больше никогда не забьет шайбу, не будет красоваться на льду, не даст послематчевого интервью, не улыбнется на табло. Всё. Для них это кончено. Он любил хоккей так же сильно, как Шейн. Они шли нога в ногу всю свою карьеру – с самого начала ни один из них не был предназначен быть на вершине в одиночестве. Это всегда были они. Всегда вместе. Еще до того, как их выбрали на драфте. Был ли Шейн действительно готов быть там один? Стоило ли вообще играть, если Ильи не было рядом, чтобы это увидеть? Он думал, что сможет это сделать. Он явно ошибался. У него упало сердце. Он не мог дышать. Он хотел домой. Когда он развернулся, чтобы вернуться в раздевалку, он услышал, как кто-то окликнул его сзади, но проигнорировал. Он сел на скамью и немедленно начал переодеваться обратно. Этим кем-то оказался Хейден. Хейден, который встал над ним и положил руку ему на плечо.       — Шейн, дружище, что происходит? Я думал, ты хотел попробовать вернуться.       — Хотел, — сказал Шейн. — Но не могу. Я не могу это делать. Он снял тренировочную джерси.       — Что значит, не можешь? Какого хуя Хейден не понимает?       — Значит, я не могу. Хейден переминулся, заслонив Шейна от его шкафчика.       — Эй, я знаю, это тяжело, но... Голова Шейна резко поднялась.       — Тяжело? Тяжело?! Его собственная злость удивила его. Он звучал невменяемо.       — Ты идешь домой к своей жене и детям после этой тренировки. Не смей, блядь, говорить мне о том, что тяжело. Его голос был громким. Будь поблизости кто-то еще, они бы подслушали, и контекст сделал бы это утверждение странным. Шейну было всё равно. Пусть все на планете всё поймут. По крайней мере, тогда Илья получит то, о чем просил. Глаза Хейдена были широко раскрыты. Он отступил.       — Прости, чувак. Я просто пытался... Хейден позволил предложению оборваться. Шейн закрыл глаза и вздохнул, проводя руками по лицу.       — Мне тоже жаль. Я не хотел срываться. Но я правда... Шейн покачал головой, не в силах выразить словами, что чувствует.       — Я еду домой.       — В свою квартиру?       — В Оттаву, — сказал Шейн. Как только он переоделся в уличную одежду, он взял сумку и ушел.

***

Прошла половина февраля, прежде чем Шейн наконец последовал совету матери и записался на прием к терапевту. Клара была доброжелательно выглядящей женщиной, лет пятидесяти, с понимающей улыбкой, ее волосы были заплетены в длинные косы. Шейн был напуган ею, когда она позвонила, чтобы назначить первую встречу – боже, как Илья это делал? – но ее голос был настолько теплым, что страх Шейна растаял. В основном. Вообще-то нет, но он пытался притвориться, что это так. Комната ожидания была простой и пустой. Шейн боялся, что его узнают, когда уйдет предыдущий пациент, поэтому Клара записала его на время сразу после своего обеденного перерыва. Когда она вышла, чтобы принять его, Шейн поднялся. Его грудь что-то сдавливало. Кабинет Клары был маленьким. Слева в комнате было окно с плотными задёрнутыми занавесками. С одной стороны комнаты стоял темно-синий диван, с другой – красное кресло и ярко-розовый пуфик. Он помнил, что на сайте Клары упоминалось, что женщина работала с подростками. Он задавался вопросом, для кого предназначался этот пуфик. Шейн повернулся к ней.       — Э-э, где мне сесть?       — Где хотите. Шейн выбрал кресло. Диван казался слишком... большим. Он не любил такое, и ему очень хотелось избежать соблазна прилечь. Шейн чинно уселся в кресло, выпрямив спину и вытянув руки. Клара, невозмутимо опустилась напротив него на диван. Вот он. На своем первом терапевтическом сеансе, со своим новым терапевтом. Страница Psychology Today, которую он читал, говорила, что, возможно, он не сойдется с самым первым специалистом. Он надеялся, что это не так, потому что тогда появился бы повод перестать ходить. Клара скрестила ноги и положила блокнот на колени.       — Привет, Шейн. Как ты сегодня? У Шейна был вопрос, который он боялся задать по телефону. Он выпалил его сейчас.       — Вы уже знаете, кто я? Клара улыбнулась ему, почти с удивлением. Шейн нашел это милым.       — Я слышала о тебе, да. Невозможно жить в этом городе и не знать Шейна Холландера. Но никаких предубеждений на этом сеансе не будет. Я здесь, чтобы узнать тебя, Шейн. Не тот образ, который был создан для тебя. Шейн не хотел, чтобы его узнавали. Пустить Илью в свою жизнь потребовало от него всего, и посмотрите, чем это кончилось. У него не хватило бы смелости сделать это дважды. Он заставил себя. Он напомнил себе, что просил Илью сделать это, когда тот страдал от проблем, которые, честно говоря, были гораздо менее серьезными, чем его собственные. По крайней мере, Шейн надеялся, что Илья не испытывал столько боли. Если испытывал, Шейн был потрясен, как Илья смог продержаться так долго. Он напомнил себе, что Илья хотел бы, чтобы он хотя бы попробовал. Уйти с терапии через тридцать секунд после начала первого сеанса – это не попытка.       — Что заставило тебя принять решение записаться на этот прием сегодня? — спросила она. Ответ Шейна пришел быстро.       — Мой парень умер в январе. Клара что-то записала, медленно кивая.       — Хорошо. Твой парень умер в январе. Это произошло совсем недавно. Шейн фыркнул.       — Знаю. Месяц. Чувствую, что постарел лет на десять.       — Это нормально, — сказала Клара. — Горе умеет... поглощать остальную часть твоей жизни. Становится твоим единственным центром внимания. Особенно в первые несколько месяцев. Это очень тяжелая ноша, даже на короткое время. Может казаться, что это длится гораздо дольше или короче, чем на самом деле. «Поглощает остальную часть твоей жизни,» — какая забавная фраза, подумал Шейн. Не было никакой остальной части его жизни – память была всем, чем он теперь являлся. Шейн был отброшенной половиной жизни, которой не суждено было случиться.       — Ты хотел бы поговорить о своем парне? Или, может быть, мы можем начать с того, как твое горе влияет на тебя сейчас? Может, о чем-то совершенно другом? Шейн обдумал предложенные варианты. Второй звучал проще всего, потому что его дни были проще и скучнее, чем когда-либо. Большую часть времени он проводил в постели или слоняясь по дому Ильи, слишком измотанный, чтобы двигаться. Первый вопрос был нуждающейся во вскрытии раной. Возможно, если он справится с этим, у него хватит смелости записаться на второй сеанс. Он сделал свой выбор. Если уж он будет это делать, то сделает как следует.       — Можем поговорить о моем парне, — сказал Шейн. — Он... эм. Шейн, по-глупому, на самом деле не подумал, что сказать в этой части. Будет ли он пытаться сохранить их приватность? Скажет ли прямо? Шейн не хотел раскрывать ориентацию Ильи. Нелепый сантимент. Илья хотел быть открытым. Он хотел любить Шейна публично. Кроме того, Илья рассказал своему терапевту, а Шейн так устал скрывать.       — Он тоже был хоккеистом, — сказал Шейн. Он набрался немного смелости, прежде чем продолжить. — Илья Розанов. Он... он был любовью всей моей жизни. Он был смешным, романтичным, чертовски красивым, чертовски талантливым, и он был... Слезы застилали глаза Шейна. Он не мог продолжать говорить обо всем, за что любил Илью, это разорвало бы его на части. Он заставил свой голос изменить направление.       — Он погиб в авиакатастрофе с Кентаврами. «Что за долбоёбский ответ,» — подумал Шейн. Она знает. Все знают.       — О ваших отношениях не было известно общественности, — прокомментировала Клара.       — Конечно нет, — сказал Шейн. Он чуть не рассмеялся от нелепости этого утверждения. — Мы скрывались. По многим причинам, которые теперь выглядят очень глупо.       — Почему ты так говоришь? Несчастье Шейна углубилось еще немного. Он не хотел выдавливать эти мысли. В последнее время они только вызывали в нем стыд.       — Я... Я боялся. То есть, мы оба боялись. Для меня это была моя карьера. Она закончилась бы в ту же секунду, как нас бы раскрыли. Проблемы для него были больше. Его карьера тоже закончилась бы, но он не гражданин Канады, он русский, и он боялся, что его как-то отправят обратно в Россию, если его ориентацию раскроют. Я бы не позволил этому случиться, я бы просто вышел за него замуж, но он всё равно переживал. В России небезопасно быть открытым геем. Ну, он бисексуал, но я не думаю, что для них эта разница имела бы значение.       — Мне это не кажется плохой причиной, — сказала Клара. — Звучит так, будто вы оба беспокоились за свою безопасность.       — Это была очень плохая причина, — твердо сказал Шейн. — Мы мирились со всем, потому что думали, что у нас есть будущее, но его не было. У нас было меньше четырех лет вместе, и мы потратили их, скрываясь и находясь всё время врозь. Я потратил их впустую. Он практически умолял меня сделать шаг навстречу. Я делал его несчастным. Думаю, он мог бы вынести расстояние, если бы нам разрешили быть открыто парой, или держать всё в тайне, если бы мы проводили больше времени вместе. То, что приходилось справляться с обоими моментами, убивало его изнутри, и... и я был таким плохим парнем, что даже не видел этого. Пока он не объяснил всё на пальцах. Шейн сглотнул ком в горле.       — Как ты думаешь, Илья назвал бы тебя плохим парнем?       — Нет, но... он был предвзят, — сказал Шейн. — Ему следовало перестать терпеть то, что я с ним делал, намного раньше.

***

Шейн мало что помнил об остатке зимы или о весне. Он знал, что большую часть времени проводил, лежа в постели Ильи. Он спал в любое время дня и ночи, потому что когда он спал, всё было нереально. Он мог притворяться, что это не реально. Когда не мог заснуть, он лежал на спине или на боку, уставившись в стену или потолок. Иногда он спускался вниз и заходил в гостиную Ильи. Он пытался не думать о том, что в последний раз произошло здесь между ними. Вместо этого он вспоминал каждый раз, когда Илья прижимал его к этому дивану и целовал до потери дыхания. Затем он пытался не думать и об этом. Хорошие воспоминания резали острее. Шейн заполнял часы как мог. Он сидел на диване Ильи и смотрел телевизор или играл в видеоигры Ильи. Это больше не приносило радости, но хотя бы скрашивало время, и теперь это было всё, что его заботило. Он изо всех сил пытался читать, но обнаружил, что как только кладет книгу, забывает всё ее содержание. Он заказывал продукты или готовую еду. Шейн почти не выходил из дома, кроме как на свои двухразовые еженедельные встречи с Кларой. Было одно исключение. В солнечные дни он иногда гулял по району Ильи. Он наблюдал, как солнечные лучи пробиваются сквозь деревья и отражаются от снега на земле. Он задавался вопросом, не стало бы это их обычным маршрутом, заведи они ту собаку. Жил бы Шейн с ним в этом доме. В некоторые дни, когда Шейн чувствовал себя особенно мазохистски, он просматривал галерею на телефоне. Его фотографии были аккуратно организованы. Он всегда почти сразу сортировал все по альбомам. В самом низу списка, прямо перед папкой «Недавно удаленные», был заблокированный фотоальбом с эмодзи кувшинки в качестве названия. Он сделал не так много фотографий Ильи, как следовало бы. Он знал, что у Ильи на телефоне было гораздо больше фотографий Шейна, чем наоборот, но Шейна это всегда нервировало. Он всегда боялся, что кто-то каким-то образом взломает их телефоны, найдет фотографии, и бум – тайна раскрыта. Мысль о том, что у него не было фотографий Ильи, казалась невыносимой, поэтому они хранились в этом одном альбоме. Может, их было всего тридцать. Только самые любимые. Прокрутка фотографий всегда разрывала его изнутри. Обычно он не заходил далеко. Часто он останавливался на самой первой – селфи Ильи на телефоне Шейна, Шейн целует его в щеку, глаза закрыты. Илья улыбался так широко, что в уголках глаз образовались морщинки. Его счастье передавалось через экран. Та улыбка. Она засела в Шейне так прочно, больше, чем руки Ильи, его волосы или даже смех. Миллионы раз, когда он бросал ее Шейну через комнату или каток, как тайное подтверждение того, чем они были друг для друга. Как он играл ею, потому что знал, как сильно Шейн ее любил. Какой неприкрытой она становилась, когда они были в безопасности вместе на даче. Эта фотография, первая в альбоме, всегда губила Шейна. Илья, невероятно счастливый просто от того, что получает привязанность Шейна. Он смотрел на нее, глаза начинали гореть, и он впадал в очередной приступ рыданий. Очередной день, в последнее время.

***

Пресса спрашивала у руководства Вояджеров, куда пропал Шейн Холландер. Почему он больше не играет? Холландер взял бессрочный отпуск, говорили им. По личным причинам. За пределами заправки в слякотный снежный день кто-то сфотографировал Шейна, на котором четко виден крестик Ильи на его груди. Это завирусилось в твиттере.

***

Результаты вскрытия пришли в марте. Конверт был из тонкого картона, почта США Priority Mail, обратный адрес ясно читался – Медицинский колледж Огасты, округ Ричмонд, Джорджия. Шейн знал, что это такое, прежде чем открыл, поэтому бросил его на кухонную стойку и проигнорировал. В тот день пришли его родители, как часто бывало, и мать заметила. Он видел, как ее взгляд задержался на стойке. Она милосердно решила никак это не комментировать. Потребовалось три дня целенаправленного избегания, прежде чем он был готов прочитать их. Три дня хождения на цыпочках вокруг бумаг, будто они его обидели, потому что в некотором смысле их само существование было обидой. В день, когда он решил, что наконец откроет конверт, он разогрелся двумя банками пива. Третья была под рукой, когда он надел очки и сел за кухонный островок, чтобы сделать это. Если было больно, этот отчет расскажет ему об этом. Шейн хотел бы не знать. Но незнание было гораздо хуже. Он никогда не был особо склонен к самообману: его мозг от беспокойства и стресса прокручивал одни и те же мысли на повторе. Предположительно, когда ты горюешь, твой мозг защищает тебя от самого худшего. Шейн ни на секунду не верил в это. Он чувствовал себя более невротичным, чем когда-либо. Клей под его пальцами казался резиновым, когда он открывал край конверта. Шейн вытащил бумаги – отчет был толстым, скрепленным скоросшивателем в левом верхнем углу. Первая страница оказалась не такой плохой. Простая титульная страница, биографические данные Ильи, его рост и вес. Контактная информация врача, проводившего вскрытие. Причина смерти (несчастный случай) и инцидент, вызвавший смерть (авиакатастрофа чартерного рейса, пассажир). Шейн перешел на следующую страницу и сразу же пожалел об этом. Это был рисунок, простой контур человеческого тела, с изображением каждой травмы, полученной Ильей в катастрофе. Линия, проведенная по щеке – один из порезов, о котором, должно быть, упоминала директор. Еще несколько поперек живота. Его левая нога ниже колена была зачеркнута, рядом аккуратным почерком было написано «раздроблена». Он быстро перевернул страницу. Он пропустил следующую, на которой были показаны повреждения на спине Ильи, и ту после, которая фокусировалась на травмах головы. Если бы Шейн задержался здесь, он не смог бы переварить остальное. На следующей странице резюмировалась цепочка передачи тела, как оно было опознано и квалификация врача, поэтому Шейн пропустил и ее. Вот оно. Описания травм. Это был раздел, который дал бы Шейну ответы, которые он хотел. Они были в виде маркированного списка. Сухие, холодные и клинические. Пока Шейн читал, он пытался отделить человека, которого любил, от слов на странице. Внутреннее обезглавливание, смертельное. Судя по травмам, Илья, вероятно, находился в безопасной позе, как и было предписано, когда самолет разбился, но это не предотвратило отделение спинного мозга от головного. Смерть, вероятно, была мгновенной или почти мгновенной. Непроникающие травмы головы, возможно, поспособствовали этому. Множественные порезы лица, множественные переломы черепа. Непроникающие травмы нижних конечностей, не смертельные. Множественные переломы обеих бедренных костей, обширные повреждения левой ноги ниже колена. Критическая почти до ампутации травма левой стопы. Обширные сосудистые повреждения. Рваные раны и обнаженные мышцы. Посмертные ожоги, обширные, на правой стороне тела Ильи. Голова, грудь, плечи и живот. Шейн задавался вопросом, уцелела ли татуировка с медведем. Когда маркированный список закончился, Шейн пропустил полный раздел. Да, смысл этого был в том, чтобы знать, успокоить свой встревоженный разум. Но ему не нужно было знать длину каждого повреждения в сантиметрах. Ему не нужно было читать описания обнажения мышц Ильи, того, как его кожа отрывалась от плоти: каждую ужасающую деталь, словесно запечатленную, чтобы Шейн мог с идеальной точностью представить изуродованное тело любви всей своей жизни. Ему определенно не нужно было знать точную степень ожогов. Шейн перешел к заключению. В легких Ильи не было копоти. Ни одна из ран на его теле не показала воспалительной реакции. Не было никаких указаний на то, что он пережил первоначальный удар самолета о землю. Это сняло груз с плеч Шейна. Илья, без сомнения, был в ужасе. От этого никуда не деться, сообщения это ясно показывали. Он знал, что произойдет. Но это не было больно. Он не страдал. Всё произошло быстро. В отчете была и другая информация. Желудок Ильи был свободен от язв. Илья незадолго до смерти пил Кока-Колу. Почки Ильи были в хорошем состоянии. Бронхиолы Ильи были слегка сужены, что соответствовало типичным повреждениям у хронических курильщиков. Сердце Ильи весило 300 граммов. 300 граммов, подумал Шейн. Самая маленькая упаковка курицы в магазине весила больше. Как он смог вместить столько преданности в такое маленькое пространство? Шейн положил бумагу обратно в конверт, засунул его в кухонный ящик и сделал всё возможное, чтобы больше никогда об этом не думать.

***

      — Я получил результаты вскрытия по почте, — сказал Шейн Кларе на следующем приеме.       — И?..       — ...Это было нормально, наверное. Не так тяжело, как я ожидал. Судмедэксперт сказал, что это произошло мгновенно или почти мгновенно. Думаю, я бы отреагировал гораздо хуже, если бы отчет сказал мне, что он... Шейн не закончил мысль. Ему не пришлось.       — Как ты себя сейчас чувствуешь?       — Уставшим, — сказал Шейн.

***

Апрель в Онтарио был сырым, чем положил конец рутине прогулок Шейна. Регулярный сезон НХЛ закончился. Монреаль вышел в плей-офф, хотя с их капитаном и звездным центровым, казалось бы, не желающим играть, команда и ее болельщики не были столь оптимистичны насчет их перспектив. Шейн думал об Илье. О дождливых днях на даче. О том, что они могли бы так хорошо провести время, которое прятались за закрытыми дверями, вдали от любопытных камер и глаз. Апрель прошел.

***

Монреаль проиграл первую серию плей-офф. В середине второй серии Шейна вызвали на встречу с менеджером команды. Они выкупали его контракт. Он получит две трети оставшейся части своей зарплаты в течение следующих четырех лет. Он больше не был Вояджером. Шейн не мог понять, зачем они утруждают себя таким делом. Становилось все более очевидным, что Шейн не будет выполнять свои обязанности перед командой. Дайте ему достаточно времени, и он бы сам аннулировал свой контракт из-за нежелания вносить вклад. Может, это было актом доброты? Терпимости? Шейн отдал им десять хороших лет. Может, они чувствовали, что даже если он сошел с дистанции на финишной прямой,то заслуживает хоть чего-то за карьеру, которую уже им отдал. Шейн позвонил Роуз тем же днем, рассказал ей об этом, на что она рассмеялась.       — О, вау. Они и правда хотят от тебя избавиться, да? Брови Шейна свелись к переносице.       — Нет. Они... они просто злятся, что я не выполняю свою работу, и, наверное, устали меня ждать. Наверное, расстроены из-за плей-офф. Голос Роуз стал мягким, как часто бывало, когда она давала ему советы о славе или публичности.       — Шейн, они бы не позволили тебе делать свою работу сейчас, даже если бы ты умолял на коленях. Шейн фыркнул. Он был нужен Монреалю.       — Почему ты так говоришь?       — Потому что половина страны знает, что ты был влюблен в него, — прямо сказала она. — Твоя реакция, крестик, то, что ты не играешь... совершенно нормальные вещи, на которые ты полностью имеешь право. Но ты этого не скрываешь. У Шейна свело желудок. Вот в чем дело? Теперь, когда стало почти публично известно, что Шейн любил кого-то в том самолете, его нужно вычеркнуть из списков? Шейну было всё равно. У него никогда не было намерения возвращаться в хоккей. Но мысль о том, что Шейна наказывают за самое важное, что у него когда-либо было... Какая разница. Капля в море. Полгода назад это бы привело Шейна в ярость, но теперь его не волновали такие мелочи. Смерть Ильи действительно расставила всё по местам.       — Нахуй их, — сказал Шейн.       — Нахуй их, — согласилась Роуз.

***

Шейн не поехал на дачу тем летом. Он даже не рассматривал этот вариант. Не мог. Не тогда, когда это было их убежищем. Не тогда, когда та кровать была самым близким, что у них с Ильей когда-либо было к супружеской постели. Не тогда, когда Илья шептал «Я тебя люблю» по-русски там, до того, как у Шейна появилась хоть какая-то надежда перевести это. Не тогда, когда они проводили свои утра вместе на причале в блаженной тишине, потягивая кофе, опустив ноги в озеро, а голова Шейна лежала на плече Ильи. Мама и папа предложили съездить проверить место и убедиться, что оно готово простаивать дальше, и Шейн им позволил. Он ценил этот жест, но часть его не хотела этого. Часть его желала, чтобы оно оставалось навсегда нетронутым, законсервированным музеем будущего, которое так и не состоялось. Часть его хотела сжечь это место дотла. Он мог смешать прах Ильи с пеплом единственного дома, который они когда-либо делили вместе. Шейн не мог поехать. Он проведет лето в доме Ильи. Лучше быть преследуемым воспоминаниями о своем парне, чем воспоминаниями о них.

***

Январская скорбь перетекла в июнь. Несмотря на теплое солнце Онтарио и пышный рост полевых цветов, Шейн чувствовал себя таким же холодным и мертвым, как и зимой. Шейн не был склонен к суициду. Он знал, что это не так, потому что у него не было намерения причинять себе вред. Но он очень ясно видел путь, который мог привести кого-то туда, гипотетически. Раньше он этого действительно не понимал. Он знал, что дело не в желании умереть, а в желании избежать боли, но он всё еще не до конца понимал, как чье-то горе может быть настолько велико, что сдаться и вовсе казалось лучшим вариантом. Ради чего, в общем-то, Шейну жить? Каждый его план был связан с Ильей. Всё, чего он ждал. Пенсия, брак, дети. Всё это взлетело на воздух на севере Джорджии. Шейну предстояли пятьдесят лет одиночества. Такую жизнь вселенная сочла нужным даровать ему. Четыре года самого совершенного и прекрасного, что он когда-либо испытывал, а затем пятьдесят лет, после того как это отняли, пока он наконец не умрет. Да. Шейн понимал, почему люди иногда хотят ускорить процесс. «Это было бы так просто,» — думал он. Его существование полностью прекратится, или он снова увидит Илью, и так или иначе, это было бы намного лучше, чем текущий Ад, в который превратилась его жизнь. Он перенес свой следующий прием с Кларой на более раннее время.

***

Хейден и Джеки навестили его на второй неделе июня. Они не взяли детей, и Шейн знал, что это, должно быть, значило, что они действительно проявляют заботу: им приходилось прилагать усилия, чтобы терроризировать няню. Шейн хотел остаться дома, но Джеки настояла, чтобы они отвели его на ланч, и он пошел. Они спросили у него совета, но Шейн сказал, что они могут выбрать и сами, поэтому Джеки выбрала маленький бутербродный магазинчик за углом от района Ильи. Шейн не думал о том, как они с Ильей брали еду на вынос из этого ресторана, или об их разговоре о том, как хорошо будут проходить ланч-свидания, когда они раскроются. Он не думал о том, как Илья заказал рубен с дополнительной заправкой, а Шейн поддразнивал его, потому что, конечно, ему нужен дополнительный русский соус, и Илья закатил глаза, ткнув Шейна в щеку в отместку, уверяя, что в соусе нет ничего русского. «Если бы он был русским, он был бы на сметане,» — пошутил Илья. «Разве это не стереотип?» «Стереотипы иногда немного правдивы. Как вежливые канадцы.» Еда была нормальной. Шейн не помнил, что заказывал и сколько съел, но предполагал, что достаточно. Хейден и Джеки не выглядели явно обеспокоенными его благополучием, так что... У него было удивительно нормальное настроение, когда они ушли. Не хорошее, эта планка была слишком высока. Но нормальное. Он был рад, что они пришли. Вернувшись, они сидели на веранде Ильи три часа, пили пиво и разговаривали. О хоккее, о детях, о новостях и погоде. Обо всем, кроме человека, в чьем доме они сидели. Шейн пытался наслаждаться этим. Честно пытался. Будь это полгода назад, качественное время с ними двумя было бы самым ярким моментом его недели, кроме встречи с Ильей. Теперь его тошнило от этого. Дело было не в чем-то сказанном или сделанном. Дело было даже не в обычном облаке, которое висело над ним, или том, что высасывало любое счастье или удовольствие из каждого занятия и заменяло его меланхоличными воспоминаниями. Нет, это было просто их существование вдвоем. То, как Джеки положила голову на плечо Хейдена, пока он раскачивал для них обоих качели на веранде Ильи. То, как рука Хейдена лежала на колене Джеки, успокаивающая, нежная и присутствующая в простой, повседневный момент. Однажды и у него это было. Шейн поблагодарил их за визит, проводил домой и вернулся внутрь. Он уставился на прах Ильи на книжной полке.

***

Между кануном Нового года и визитом Пайков Шейн потерял более девяти килограммов. Он знал, что это нездорово. В последнее время он почти не ел: мысль о готовке, как и мысль о чем-либо еще, возлагала каменную тяжесть на его грудь. Он жил на доставке и замороженной ерунде, или на чем угодно, что можно было есть почти без приготовления: простой хлеб с маслом, яблоки прямо из пакета, разогретый рис. Но чаще всего он не мог заставить себя заняться и этим, поэтому вообще не ел. Еда была безвкусной и пресной, независимо от того, что это было и кто готовил. Даже когда ему удавалось заставить себя приложить усилия, чтобы поесть, это вызывало физическое недомогание. Не раз он с трудом проглатывал полноценный обед, только чтобы его вырвало. Он надеялся, что Илья не видит его. Он бы так волновался. Шейн не помнил отчетливо, когда в последний раз был таким худым. Наверное, когда ему было семнадцать, думал он. Когда они с Ильей встретились. Когда он уже вырос до своего полного роста, но еще не набрал необходимой мышечной массы. Мышечной массы, которая сейчас увядала вместе со всем остальным. Пустая оболочка того, что когда-то было мужчиной.

***

В день, когда Илье исполнилось бы тридцать, Шейн прятался в постели. Его родители спросили, не хочет ли он приехать, или чтобы они приехали сами, и Шейн сказал нет. Он смотрел на фотографии с кувшинкой в своем телефоне. Он думал о последнем дне рождения Ильи, который в основном состоял из чередования поцелуев на причале и катания на гидроциклах по озеру. Шейн шептал в подушку и надеялся, что где бы Илья ни был, он его слышит. «С днем рождения, Илья. Надеюсь, у тебя там хорошая вечеринка, — сказал он. — Надеюсь, твоя мама там. Надеюсь, тебе очень весело». Шейн замолчал. Горячие слёзы катились по его щекам, и он не хотел, чтобы голос сорвался. Это должно было быть празднично, черт бы всё побрал. «Люблю тебя. Люблю так сильно. Мне так жаль. Хотел бы я приехать. Я хотел купить тебе очень красивый торт в этом году». Он шмыгнул и закрыл глаза. Нужно было остановиться сейчас, решил Шейн. Иначе он окончательно сломается, и Илья возненавидел бы эту картину.

***

Конец лета прошёл как в тумане. Шейн слонялся вдоль стен дома Ильи. Он тратил время впустую. Его мама часто приезжала, а может, она тоже переехала. Она много готовила для него, и Шейн заставлял себя есть, чтобы не видеть слез на ее глазах. Она говорила с ним о фонде, и он пытался вынести эти разговоры. Иногда, в свои плохие дни, когда Шейн впадал в беспокойный сон на диване в отчаянной попытке пропустить свою агонию, он ненадолго выныривал из сна от того, что мама гладит его по волосам. Иногда, всего на мгновение, он принимал ее за Илью. Шейн ходил на еженедельные встречи с Кларой, которая говорила, что он выпал из жизни. Шейн сказал ей, что ему и так вполне нормально, спасибо за беспокойство. Всё, что заставляло Шейна чувствовать себя живым и жизненно важным, ушло, или испорчено, или лежит в коробке на полке. Какое бы тело ни осталось на этой планете, оно не содержало Шейна Холландера, существовавшего до января.

***

Новые Кентавры хорошо начали сезон. Их состав оказался крепким. Они провели много времени, учась действовать как единая команда. Они выиграли свой домашний матч открытия. Команда не назначила никого капитаном, но выбрала двух помощников. Одним был защитник из Нэшвилла, о котором Шейн никогда особо не слышал, а другим – центрфорварда из Эдмонтона, с которым Шейн встречался несколько раз. Он всегда выглядел милым. У него не было природного обаяния или склонности к лидерству, которые всегда демонстрировал Илья, но это был несправедливый стандарт для кого бы то ни было. Может, он разовьёт это в себе. Может, со временем станет капитаном. Шейн желал им всего наилучшего. Он ненавидел их за существование, ненавидел мысль о букве «К» на любой футболке, кроме футболки его парня, и желал им всего наилучшего.

***

Встречи с Кларой стали его основной формой социального взаимодействия.       — Я с ужасом жду праздников, — сказал Шейн. Клара что-то записала в блокнот.       — Почему?       — Я просто... я никогда не представлял, что буду проводить Рождество без него снова, наверное. Он даже не особо праздновал до того, как сошелся со мной. Православные празднуют Рождество в январе, и оно не так важно, как Пасха. Но ему нравилось проводить время с нами. И... Шейну пришлось набраться немного смелости, прежде чем продолжить.       — Ты же знаешь, что, как я рассказывал, мы были в ссоре, когда он умер? Что в последний раз, когда я видел его, он выгнал меня из своего дома? Клара кивнула. Это тщательно исследовалось и обсуждалось в течение первых нескольких месяцев, которые Шейн провел с ней. Ему потребовалось много времени, чтобы избавиться от чувства вины за это. Оно иногда возвращалось. Да, у них был тяжелый период, но они все еще любили друг друга. Все еще заботились. Проблемы не стирали хорошее.       — Не думаю, что упоминал, но та ссора была в день после Рождества. Мы также поссорились из-за кучи мелочей в само Рождество. Мы переживали не лучшие времена, — сказал он. Его голос дрожал. Он говорил, глядя в потолок. — И тогда я думал, что всё будет хорошо, потому что у нас впереди еще пятьдесят праздников, и они будут лучше, но теперь мне приходится смириться с тем, что я провел свое последнее Рождество с человеком, которого люблю, обмениваясь колкостями насчет чертового гоголя-моголя.       — Гоголя-моголя?       — Да, я... — Шейн выдохнул. Выдох получился прерывистым. — Длинная история. В то время я был на очень строгой диете, и мы время от времени ссорились из-за этого. Не думаю, что кого-то из нас действительно волновала еда. Думаю, это было просто легче, чем говорить о наших реальных проблемах.       — Что заставляет тебя так думать? Ты и Илья часто испытывали трудности в общении? Шейн закрыл глаза и обдумал то, что она сказала. Ему потребовалось много времени, чтобы признать, что может ответить на этот вопрос, не плюнув в лицо их отношениям. Они были почти идеальны вместе, да. Они понимали друг друга так, как никто другой никогда не сможет. Но они все еще были людьми.       — Да, испытывали, — признал Шейн, глаза все еще закрыты. — Иногда. Это было похоже на признание в преступлении.

***

Когда мать позвонила ему, чтобы спланировать Рождество, у Шейна была только одна серьезная проблема.       — Можете не делать напёрсточное печенье в этом году? Напёрсточное печенье было любимым у Ильи. Он обожал варенье, особенно малиновое. Шейн видел, как он съедал три или четыре подряд, несколько раз. Последние два года мама делала дополнительную дюжину специально для него. Шейн предположил, что дополнительная дюжина уже отменена, но он не хотел видеть это блядское печенье вообще. Голос матери на другом конце провода звучал мягко.       — Конечно. Как насчет дополнительных сахарных печений?       — Да, — сказал Шейн. — Звучит хорошо.

***

Шейну снился сон. Обычно он не видел осознанных снов, но сейчас это было оно. Шейна не беспокоило, что он знал, что спит, потому что сам сон был таким приятным. Было Рождество, или, может, день после него. Он не был уверен. Шейн был в доме Ильи, только это был не дом Ильи, а их общий. Он не знал как, но в этой вселенной он каким-то образом понимал, что они с Ильёй в браке. Он посмотрел на свою левую руку. Так и есть, на пальце было простое золотое кольцо. Сам Илья нигде не был виден. Он доставал рождественский подарок для Шейна. Скоро вернется. Их гостиная была хорошо украшена, Шейн сидел на диване. У них были маленькие рождественские носки над камином Ильи и красивая елка в углу. Рядом в собачьей лежанке сидела пушистая собака среднего размера. Шейн крикнул Илье в другую комнату, чтобы спросить, почему он так долго. Илья сказал, что будет через минуту. Маленькая собачка подбежала и запрыгнула на колени Шейна. Тот погладил ее, но не позволил лизать лицо. Илья всегда позволял ей лизать свое, и это прививало дурные привычки. Это была настоящая идиллия. Картина жизни, которую, как Шейн всегда верил, они однажды разделят. Шейна не волновало, что он знал о нереальности происходящего, он всё равно собирался этим наслаждаться. Внезапно идеальный мир был разрушен громким ревущим звуком. Сон начал угасать. Звонил будильник Шейна. Нет, подождите, пожалуйста— Шейн проснулся до того, как Илья принес ему подарок. Он проверил время – восемь утра. Сочельник. Ему нужно было ехать к родителям. Он обещал быть вовремя к позднему завтраку. Шейн хотел досмотреть сон. Он перевернулся в постели, закрыл глаза и попытался снова заснуть, но было слишком поздно. Сон исчез.

***

До Ильи он отметил двадцать пять Рождеств и ровно четыре с ним. Илья даже не любил этот блядски тупой праздник. Ему нравилась теплая, семейная атмосфера. Ему нравилось печенье и еда. Ему нравилось само наличие повода провести несколько дней, балуя Шейна и шутя с его родителями. Но само Рождество? Ему никогда не было до этого особого дела. Следовательно, праздник не должен был быть испорчен. Шейн любил своих родителей. Он искренне наслаждался их обществом, чего многие люди не могли сказать о своих семьях. Рождество очень-очень долго было только про Шейна и его родителей. Не находилось никакой причины, почему отсутствие Ильи должно было его испортить. И тем не менее, оно испортило. Однозначно и бесспорно. Все трое Холландеров кружились в странном танце в рождественский день. Все трое Холландеров делали всё механически и явно пытались это скрыть. Об Илье нельзя было упоминать ни при каких обстоятельствах. Юна пыталась рассмешить Шейна старыми семейными историями, но Шейн заметил, как она вытирала глаза больше одного раза. Дэвид помог Шейну разжечь огонь в камине, но Шейн поймал его на том, что тот уставился на обрамленную фотографию Ильи, которую они повесили в коридоре через несколько недель после катастрофы. Шейн, понятно, был наименее скоординирован: он изо всех сил старался быть благодарным родителям за их доброту, съесть тарелку, которую подала мать, и насладиться фильмом, который включил отец, но его несчастье было очевидно. Он знал, что это так, ему не нужно было говорить. Оно было в пустом взгляде его глаз, в отсутствии тепла в улыбке, в тяжести в конечностях. С момента авиакатастрофы стало утомительно просто существовать. Шейн был таким чертовски уставшим. Семья из трех человек стала четырьмя. Холландеры обрели второго сына. И как, собственно, любому из них было наслаждаться блядскими праздниками с пустым местом за столом?

***

Шейн никогда не был тем, кто идёт на тусовки в канун Нового года. Он, конечно, бодрствовал до полуночи, отпивал один бокал шампанского с семьей или товарищами по команде, или с кем бы ни оказался, а затем ложился спать и засыпал до часу. Они с Ильей как-то говорили о том, чтобы устроить новогоднюю вечеринку вместе, когда выйдут на пенсию. Наконец-то быть вместе на празднике, когда-нибудь. Вместе и открыто. Разделить тот знаковый полуночный поцелуй. Шейна никогда не целовали в Новый год. Илья был его первым во многом, первым в том, что имеет значение, во всяком случае. Это бы дополнило список. В том году Шейн даже не утруждал себя тем, чтобы бодрствовать. По крайней мере, не намеренно. Пока его друзья встречали 2022 год, Шейн лежал на спине в постели Ильи, рассматривая рисунок на потолке.

***

Как только Новый год прошел, Шейн начал бояться следующей важной даты. Самой важной даты. В день годовщины авиакатастрофы Шейн утром написал родителям. Он сказал, что любит их, и что хочет побыть сегодня один, и приедет завтра. У него был план, что делать. Он разработал его с Кларой. Шейн начал свой день с настоящей, реальной пробежки. Не пробежки- пробежки. Скорее, легкой трусцы. Просто неспешной, по району. Ему все еще было всё равно на свое физическое здоровье или состояние, но Клара сказала, что однажды ему может стать не всё равно, и если он дойдет до этого, то будет благодарен прошлому Шейну за то, что тот приложил даже крошечные усилия. Кроме того, бег – это практически бесплатные эндорфины, а в последнее время Шейн брал всё, что мог, когда дело доходило до хороших ощущений. После пробежки он принял душ, затем надел шорты и старую бостонскую толстовку Ильи. Он не был особо голоден, но заставил себя приготовить пару яиц и с трудом проглотить их. Вот. Он позаботился о себе на минимальном уровне. Помыл посуду, затем наполнил суповую тарелку водой и оставил ее на кухонной стойке. Следующая часть – это то, что он обсуждал с Кларой. Подобие утренней рутины появилось не только потому, что Шейн искренне пытался стать лучше, но и по той причине, что он не чувствовал бы, что «заслужил» то, что собирался делать, если бы не позаботился о себе. По крайней мере, до такой степени, чтобы Илья не был бы явно о нем обеспокоен. Твердыми руками Шейн взял черную коробку и синий мешочек с книжной полки. Они были тяжелее, чем он помнил. Он читал в интернете, что количество пепла зависит от размера скелета: Илья был высоким, с высокой плотностью костей молодого профессионального спортсмена. Имело смысл, что его было много. Шейн сел в кресло, скрестил ноги и зажал коробку между бедрами и икрами. Он хотел убедиться, что она в безопасности: он был бы убит горем, если бы уронил ее и что-то просыпалось. Сначала мешочек. Шейн никогда не открывал его. Тревога поднялась в нем, тяжестью в груди и жаром на затылке. Он думал, что так может случиться, поэтому сделал паузу. Мешочек оставался в его руках, но ему не нужно было открывать его прямо сейчас. Он мог взять момент, чтобы успокоиться. Не становилось лучше. Грудь была стеснена, желудок сводило. Что ж, он пытался. Шейну просто пришлось идти дальше, несмотря ни на что. Он открыл мешочек— Один единственный идеальный локон. Завиток был тугим, и Шейн просто по виду понял, что завиток был с затылка Ильи. Там его волосы были темнее всего, там узор был наиболее выражен. Шейн боялся трогать его. Он не хотел смещать отдельные пряди волос и испортить завиток. Он засунул в мешочек осторожные пальцы, вытащил прядь и положил ее на ладонь. Он не мог поверить, что прошло больше года с тех пор, как он видел эти прекрасные, светло-каштановые волосы. С легким поворотом запястья солнечный свет из окна лучше падал на локон, освещая все светлые подтоны. Как прядёное золото. Так много вещей в Илье оставили дыру в груди Шейна. Ему не хватало их разговоров, ему не хватало ощущений того, как он держал его, ему не хватало того, как Илья заставлял его смеяться. Ему не хватало прикосновений Ильи, того, как тот двигался внутри него, того, как чувствовались губы Ильи на его шее. Одной из многих, многих вещей, по которым скучал Шейн, были растрепанные кудри Ильи. Он любил играть с волосами Ильи при любой возможности. Они были намного мягче, чем выглядели: как жидкость между пальцами, и если он вытягивал любой отдельный локон, тот с лёгкостью возвращался на место. Илья притворялся, что это его раздражает, потому что копошение Шейна всегда немного пушило его волосы, но Шейн знал, что на самом деле Илья это любил. Больше не было полной головы волос. Была одна прядь. Щеки Шейна были мокрыми, и он не двинулся, чтобы вытереть их. Это было нормально. «Это было частью процесса,» — говорила Клара. Это будет полезно для него. Он вспоминал потерянную любовь всей своей жизни, конечно, он будет плакать. Это нормально. Он напомнил себе об этом еще несколько раз, когда убрал локон обратно в мешочек и затянул шнурок. Вторая часть будет сложнее, но она была более важной. Шейн боялся открыть эту коробку, увидеть пепел, и поэтому никогда не делал этого. Это казалось концом. Он видел Илью в весне его юности, он любил Илью как мужчину, и он касался безжизненного тела Ильи. Это был последний поворот, единственный его образ, который Шейн не знал. Был небольшой пластиковый край, на который Шейну нужно было нажать, чтобы открыть. Он положил туда большой палец, глубоко вдохнул и надавил. Коробка открылась. Внутри находился пластиковый пакет, а в нем мелко смолотый простой серый пепел. Он был светлее, чем ожидал Шейн, ближе к вересковому, чем к угольному. Шейн моргнул один раз. Это был Илья. То, что от него осталось. На краткий, истеричный момент у Шейна возникло желание поцеловать пепел, покрыть им себя, поглотить его. Что-нибудь, что угодно, чтобы снова соединить их. Как было всегда. Всю свою жизнь Шейн верил, что он создан быть одиночкой. Что он один из тех людей, чье существование сосредоточено не вокруг отношений, а вокруг цели, достижения, образа жизни. Илья вошел в его мир, доказал, что он ошибается, а затем умер. Более того, он также полностью разрушил способность Шейна наслаждаться своей другой любовью. Илья показал Шейну, что он не может быть один. Что он, фактически, лишь половина от целого. Это ощущалось как проклятое знание, понимание, которое его и разрушило. Если бы только они никогда не встретились. Если бы Шейн просто был хоккеистом. Он ругал себя за эту мысль. Какое охуительно бесполезное существование это было. Легкие Шейна напряглись, когда он попытался сделать глубокий вдох, но, в отличие от момента с локоном, на этот раз он не был тревожен. Шейн чувствовал себя готовым к этому. Он пиздецки медлил, да, но теперь мог это сделать. Пакет легко разошелся: у него была застежка-слайдер, как зиплок. Нарастала волна беспокойства. Вот она, тревога. Он не был уверен, чего боится. Что это будет мерзко? Что это будет как-то порочить честь Ильи? Илья, конечно, всегда раньше любил, когда его трогают. Без лишних церемоний Шейн проигнорировал растущую нервозность и засунул правую руку в пепел, до первого сустава. Первое, что он заметил, – насколько он грубый. Он ожидал, что у него будет текстура, похожая на пепел от костра – мягкий и пушистый. Как мука. Но он ощущался как песок. Пыльный песок, который прилипал к кончикам пальцев. Шейн полагал, что в этом есть смысл. Это был не совсем пепел, а мелкоизмельченная кость. Это было по-странному успокаивающе. Шейн взял немного пепла, затем позволил ему снова просочиться сквозь пальцы, не вынимая руки из пакета. Он все еще не был готов развеивать что-либо. Ему все еще нужно было, чтобы Илья был рядом. Но это... Он чувствовал себя рядом с ним прямо сейчас. Они касались друг друга. Как в старые времена. Он определенно плакал, теперь уже вовсю, и ему было всё равно. Шейн водил пальцами по тому, что осталось от человека, за которого он вышел бы замуж, и плакал, думая о том, что это был самый длинный ёбаный год в его жизни. Словно десять лет. Когда он вынул руку из пакета, его пальцы были окрашены в серый цвет, покрыты пылью, и это был первый раз, когда Илья оставил на нем след за такое долгое-долгое время. Шейн подготовился к этому моменту. Он знал, что не захочет просто помыть руки после. Это показалось бы неуважительным – просто спустить его в канализацию. Чистой левой рукой он прижал пакет, закрыл крышку коробки и поставил ее на кофейный столик. Шейн пошел на кухню. Он окунул пальцы в миску с водой, осторожно смывая весь пепел, а затем вылил ее в комнатное растение, которое привез сюда из своей квартиры в Монреале. Это был папоротник. Это был подарок от Ильи, миллион лет назад. Он повторил процесс еще раз: наполнил миску, окунул в нее руку, полил папоротник – а затем помыл руки как обычно. Вот. Никакой пепел не ушел в канализацию. Теперь он был частью растения. Когда Шейн вернулся в гостиную, он все еще плакал. Он вытер глаза рукавом и поставил коробку и мешочек обратно на полку. Илья, который находится в надёжном месте. Илья, который любил его. Илья, который давал ему поношенные толстовки, когда они слишком долго были в разлуке, который покупал ему растения, потому что Шейн между делом упомянул, что хочет этого, который обожал Шейна, будто дышал только для того, чтобы заставить его улыбаться. Может, последнее было правдой. Илья не дышал, а Шейн никогда больше не улыбался. Илья обожал его. Илья обожал его. Илья жил, чтобы сделать Шейна счастливым, посвятил этому все свое чертово существование. Переехал в новую страну и в новую команду и начал новую жизнь, потому что этого хотели они оба. Теперь всё это было напрасно, все эти усилия, все те часы, которые Илья потратил, чтобы заставить Шейна чувствовать себя радостным, любимым, в безопасности, потому что Шейн был блядски несчастен. Одинок и несчастен. Что бы Илья ни хотел для него, какую бы жизнь ни представлял, это было бы иначе. Это не было бы тлением изнутри в огромном, пиздецки пустом доме. Шейн любил Илью. Всё, что он делал – это любил Илью. И он всегда старался быть хорошим партнером для него. Может, быть хорошим парнем – означало что-то другое. Если бы Илья видел, насколько разрушен Шейн сейчас, он, вероятно, пожалел бы, что они вообще встретились, потому что Шейн все еще был бы в некоторой степени счастлив. Шейн ненавидел эту мысль. Он никогда не мог сожалеть о путешествии, несмотря на конечный пункт назначения. Он пережил бы эту боль миллион раз, если бы это означало, что он сможет разделить то время с Ильей, которое у него было. Илья отдал всё Шейну. Может, ответственность Шейна – попытаться сделать из этого что-то. Умереть за Илью было бы легко. Потратить свою жизнь на него – тоже. Жить за Илью кажется намного сложнее. Шейн не имел ни малейшего понятия, с чего начать. Честно говоря, он даже не был уверен, что сможет. Эта ноша была такой охуенно тяжелой, а Шейн так, так сильно устал. Однако впервые за год он начал задумываться, что, возможно, ему стоит хотя бы попытаться. Его не волновало его собственное счастье, его вообще не волновал он сам, но... Может, ради Ильи он должен был попытаться извлечь какое-то удовольствие из тех лет, что у него остались. Если есть загробная жизнь, и если Шейн снова увидит Илью, он хотел бы иметь возможность сказать ему, что пытался.