Исцеление.

Он тянул меня к себе - так, будто между нами было слишком много воздуха. Пальцы вцепились в волосы на затылке, будто хотели вырвать. Другая рука душила — мягко, почти ласково, скользя по сонной артерии. От этого становилось ещё более мерзко. От его дыхания липко жгло кожу. Привкус - мерзкий, влажный — это нельзя было назвать поцелуем. — Оскар, ты помнишь, что я говорил? - спросил он, дыша прямо в лицо. Я кивнул. Священник всегда переспрашивал, думая что я теряю голову от «наслаждения». Он ревновал меня. Из-за того мальчика. Я старался не злить его — под его защитой меня реже наказывали. Но плата за спокойствие была отвратительна: каждое воскресенье я ложился со стариком, выполняя его похабные, унизительные желания. …. Вкус вина перебивал привкус того поцелуя. Почти. Алкоголь наполнял его рот снова и снова. Оскар Альварес пил, прекрасно зная, что завтра его снова накажут кнутом за употребление алкоголя в этих «священных» стенах. Но сегодня был особенный день. И, как бы он сказал, если бы язык повернулся, — грех не выпить. Но он не нуждался дурманящим разум ощущении, а в нём — в том, кого любил, в том, кто предал его. Выкинув в пучину бездны. Это был последний шанс выжить в этом поганом месте, чтобы не повесится. Веки постепенно слипались, и вместо тьмы он снова видел его — свою ненависть и свою первую любовь.Перед глазами всплывали короткие, почти нелепые моменты счастья:робкие поцелуи за углом, совместные прогулки. И — тот день. Тот ужасный день, после которого всё рухнуло.Из-за него он теперь в этом отвратительном месте. Он вспомнил, как через неделю, подслушивая разговор родителей, узнал: он покончил с собой. Трусливый предатель.       Поток осточертевших мыслей прервало то, что кто-то зашёл в комнату. Я уж подумал, что священник так быстро поймал меня, но к моему удивлению это был просто мальчик — весь заплаканный, захлёбывающийся в собственных слезах. Кажется, это был ученик на класс, а может, на два младше меня. Он изучал меня, я его в ответ. Заметив, что его плохо перебинтованные руки кровоточат, я понял причину его рыданий. — Закрой дверь, — хриплым от вина голосом прошептал я и отложил бутылку в сторону. Мальчик послушно закрыл. Я стянул с ноги сапог и достал из-под стельки свёрток украденных бинтов — я их припас на случай, если меня накажут. Но мальчику они были явно нужнее. Всхлипывая, он смотрел на меня, не решаясь подойти ближе, пока я жестом не позвал его. За годы в этом месте я научился делать перевязку так, что любая медсестра позавидовала бы. Почему-то я жалел, что стащил вино, а не водку. Водкой хоть обработать можно было, а вином только хуже будет. Я однажды обрабатывал — впоследствии думал, что без руки останусь. Судя по месту нанесения наказания, он был на уроке священного писания. Напыщенный священник любил так наказывать за ошибки. — Готово. Проваливай. И держи язык за зубами. Остаток бинтов я спрятал обратно в ботинок — завтра точно пригодятся. Я снова взялся за бутылку, чтобы быстрее вырубиться. Доброта здесь была слабостью. А слабость каралась. Но сегодня мне было плевать. Это была очередная ужасно холодная ночь.