Грязь

Итан пришёл без десяти шесть, пахнущий дешёвым одеколоном, холодом и влажным металлом. Он был невысоким, коренастым человеком с умными, насмешливыми глазами, которые моментально всё оценили: двух женщин в одной квартире, напряжённую тишину между ними, грязные разводы на дорогой блузке Джулии. — Ну-ка, где тут у вас потоп устроили? — буркнул он, скидывая рюкзак с инструментами. Они провели его в ванную. Джулия, вернувшаяся к своей ледяной маске, объяснила ситуацию чёткими, техническими терминами, как будто отчитывалась на работе. Хелена молча стояла в дверях, наблюдая, как мускулистые, покрытые татуировками руки Итана ловко ощупывают трубы, прикладывают к ним ухо. — Стояк, — заключил он через пять минут, вытирая руки о засаленные штаны. — Паук лопнул в стене. До вас. Придётся вскрывать кафель у соседей сверху, а то и у вас, если повезёт меньше. — Сколько времени? — спросила Джулия, и в её голосе была только деловая заинтересованность. — Минимум до завтрашнего вечера. Вода перекрыта на весь стояк, так что все без воды до упора. Извиняйтесь перед соседями. Когда Итан ушёл, пообещав прислать бригаду утром, в квартире воцарилась новая, особая тишина. Тишина заточения. Без воды. Вместе. До завтрашнего вечера. — Замечательно, — произнесла Джулия в пустоту, глядя на закат за окном. — Просто великолепно. Вечером они ели холодную еду, которую не нужно было готовить: сыр, хлеб, нарезанные овощи. Сидели за кухонным столом при свете свечи, потому что Итан, уходя, по какой-то неведомой причине вырубил и свет на щитке. «А то наводнение короткое устроите», — сказал он. Пламя свечи плясало на их лицах, делая их похожими на призраков или заговорщиков. Тени скакали по стенам. — Похоже на плохой романтический ужин, — сказала Хелена, отламывая кусок хлеба. Голос её звучал странно в тишине, нарушаемой только треском свечи. — Романтический? — Джулия фыркнула, но звук получился не презрительным, а усталым. — Скорее на поминки. По нашей адекватности. — Ты думаешь, она умерла? Наша адекватность? — Я думаю, её пристрелили в том подвале, когда мы вместе крутили тот вентиль. Или ещё раньше. Молчание. Хелена наблюдала, как свет играет в прядях Джулии, выбившихся из пучка. Она выглядела измотанной и по-человечески красивой. Без защитного слоя идеальности. — Почему ты не уехала? После того… первого раза. Могла же. Джулия медленно повернула к ней голову. Её глаза в свете свечи были тёмными, бездонными колодцами. — Потому что я трус. Потому что я предпочла этот ад — чувству вины в одиночестве. Здесь, по крайней мере, вину можно разделить. — Она сделала паузу. — И потому что я хотела ещё. Последние слова повисли в воздухе, смелые и обречённые. Хелена почувствовала, как у неё в груди что-то ёкает. — Чего ещё? — Всего, — просто сказала Джулия. — Больше этого… чувства. Что я живая. Даже если это чувство — боль, стыд и желание того, чего нельзя хотеть. Это лучше, чем ничего. Она отпила воды из стакана (последние запасы из фильтра). — Ты ненавидишь меня за это? За то, что я делаю тебя соучастницей? — Я уже соучастница, — ответила Хелена. — И я не знаю, что я чувствую. Кроме того, что мне тоже хочется ещё. И это пугает больше всего. Их взгляды встретились через пламя свечи. В этом признании не было страсти. Была усталая, горькая правда. Они были в одной лодке. И лодка тонула. И вместо того чтобы вычерпывать воду, они делали дырки в днище, чтобы вода поступала быстрее. Ночь опустилась по-настоящему. Без света город за окном казался чужим, враждебным. Они сидели в гостиной, на том самом диване, каждая в своём углу, завернувшись в пледы. — Мы не можем продолжать вот так, — вдруг сказала Джулия. Её голос прозвучал твёрдо. Хелена насторожилась. «Вот так» — это как? В тишине? В неопределённости? — Что предлагаешь? Разъехаться? Позвонить Софи и во всём сознаться? — Нет. — Джулия поправила плед. — Я предлагаю правила. Хелена замерла. — Какие правила? — Если уж мы решили играть в эту… игру до конца. Если уж мы оба не можем остановиться. То давай играть по правилам. Чтобы не сойти с ума. — Каким правилам? — повторила Хелена, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Джулия глубоко вдохнула, как перед прыжком с обрыва. — Первое. Никаких упоминаний Софи в… в моменты. Никогда. Её имя не должно звучать между нами, когда мы… Это священная черта. — Согласна, — быстро сказала Хелена. Сама мысль заставила её содрогнуться. — Второе. Это остаётся здесь. В этих стенах. За дверью этой квартиры — мы чужие. Ты — девушка моей дочери. Я — её мать. Никаких взглядов, намёков, случайных прикосновений на людях. Никогда. — А в этих стенах? — тихо спросила Хелена. — В этих стенах… — Джулия замолчала, её лицо в полумраке было нечитаемым. — В этих стенах мы можем быть теми, кем стали. Но по обоюдному согласию. Чётко. Без этих… детсадовских игр в кошки-мышки. — То есть? — То есть если ты чего-то хочешь — говори. Если я чего-то хочу — скажу. Никаких намёков, провокаций, «случайных» касаний у плиты. Либо всё, либо ничего. Но честно. Хелена переваривала это. Правила. Они пытались навести порядок в своём личном аду. Это было одновременно цинично и отчаянно практично. — А кто решает? Кто говорит «всё»? — спросила она. — Любой из нас. Но другой имеет право сказать «нет». И это «нет» должно быть абсолютным. Без обид, без давления, без последующих игр. — Джулия посмотрела на неё прямо. — Мы и так перешли все границы. Давай хоть эти оставим. Границы согласия. В этом был чудовищный, извращённый смысл. Они устанавливали договорённости для своего саморазрушения. Как два самоубийцы, договаривающихся о времени и месте, чтобы не мешать друг другу. — И последнее, — голос Джулии стал совсем тихим. — Когда Софи вернётся… это заканчивается. Навсегда. Мы стираем это из памяти. Или пытаемся. Это не обсуждению. Хелена почувствовала, как у неё в груди что-то сжалось, заныло. Конец. Была назначена дата конца света. Софи. Солнце, которое когда-нибудь взойдёт и растопит их ночной, грязный лёд. — Согласна, — прошептала она. Они сидели в тишине, слушая, как трещит фитиль свечи. Правила были установлены. Игра стала легальной. И от этого стало ещё страшнее. — И что теперь? — спросила Хелена. — Мы просто сидим? Джулия молчала так долго, что Хелена решила, что она не ответит. Потом та поднялась. Стояла, закутанная в плед, как в саван. — Теперь… — она сделала шаг к Хелене. Остановилась в двух шагах. — Я хочу, чтобы ты меня трахнула. Сейчас. Потому что завтра может не быть воды, света и этой свечи. Потому что я не хочу думать до завтра. Потому что я сказала «всё». По правилам. Она произнесла это без дрожи, без стыда. С холодной, отчаянной решимостью. По правилам. Хелена посмотрела на неё. На эту женщину, которая предлагала ей ад по контракту. И она поняла, что её ответ уже предрешён. Он был предрешён с того момента, как она не оттолкнула её в ту первую ночь. Она встала. Кивнула. Один раз. — Хорошо. По правилам. Она потушила свечу, и комната погрузилась в почти полную темноту. Остался только тусклый свет фонарей с улицы. Она повела Джулию не в студию, а в свою спальню. На свою кровать. Туда, где пахло ею и Софи. Это было новое нарушение — негласное, страшное. Но правила ничего не говорили о местах. Только о согласии. В темноте их движения были медленными, почти неловкими. Не было ярости первой ночи. Была какая-то странная, печальная нежность, пропитанная горечью и знанием конца. Когда Хелена вошла в неё, Джулия не закричала. Она тихо застонала и притянула её к себе, обняв за шею, спрятав лицо в её плече. И в этом жесте была не страсть, а потребность в близости, в забвении, в том, чтобы не быть одной в этом падении. Они двигались в темноте, как в последний раз. Потому что каждое «последнее» с ними могло стать таковым на самом деле. И когда Джулия кончила, её тело содрогнулось в тихой, почти беззвучной судороге, а потом обмякло. Хелена последовала за ней, уткнувшись лицом в её волосы, пахнущие теперь не сандалом, а просто женщиной. После они лежали, не двигаясь. Темнота была густой, как смоль. — По правилам, — прошептала Джулия в темноту, — я должна сказать «спасибо». Но я не буду. — И я, по правилам, не буду отвечать «не за что», — так же тихо ответила Хелена. Они лежали и слушали, как в пустой, тёмной квартире капает последняя вода из какого-то крана. Как тикают часы. Как бьются их сердца — уже не в унисон, а каждое своё, отдельное, обречённое на одиночество, когда эта ночь закончится. Но она ещё не закончилась. А правила позволяли всё, что происходило до рассвета.   Утро принесло не облегчение, а странную, тревожную ясность. Они проснулись в одной постели — беспрецедентно. Тела их были сплетены так естественно, будто спали вместе годами, а не сошлись в порыве саморазрушительной страсти. Первой открыла глаза Хелена. Она лежала на боку, а Джулия прижалась к ней спиной, её дыхание ровное и глубокое, одна рука лежала на руке Хелены, обнимавшей её за талию. В первые секунды был только покой. Тёплый, сонный, обманчивый. Потом в сознание ворвалась реальность. Мать Софи. Моя кровать. Правила. Хелена осторожно попыталась отодвинуться, но Джулия во сне потянулась к исчезающему теплу и тихо прошептала что-то невнятное, прижимаясь сильнее. Этот звук, этот неосознанный жест привязанности был опаснее любой ночной страсти. Хелена замерла, чувствуя, как что-то щемящее и тёплое разливается у неё в груди, борясь с ледяным комом вины. Она осталась неподвижной, смотря в потолок, пока Джулия не проснулась сама. Та зашевелилась, её дыхание изменилось. Затем — полная, каменная неподвижность. Осознание. Хелена почувствовала, как мышцы спины, к которой она прижималась, напряглись до предела. — Утро, — тихо сказала Хелена, не как констатацию факта, а как пароль. Джулия медленно, очень медленно развернулась. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Её глаза, без макияжа, с утренней припухлостью, были удивительно беззащитными. В них не было ни ужаса, ни ярости. Было смущение. И усталость. — По правилам, — начала она, голос хриплый от сна, — мы не должны были… засыпать. — В правилах ничего не сказано о сне, — парировала Хелена, но без издевки. Они лежали, глядя друг на друга в сером утреннем свете. Барьер из одежды, слов, ролей был сметён этой простой близостью. Это было страшнее любой интимности. Первой нарушила зыбкое перемирие Джулия. Она подняла руку и очень осторожно, кончиками пальцев, отодвинула прядь волос со лба Хелены. Жест был настолько неожиданным, настолько нежным, что у Хелены перехватило дыхание. — Ты очень молодая, — прошептала Джулия, и в её голосе звучала не ревность, а какая-то бесконечная печаль. — А ты — нет, — ответила Хелена, не думая. Не как оскорбление. Как факт. Грубый, неоспоримый. Джулия усмехнулась, и это была самая грустная усмешка, какую Хелена когда-либо видела. — Нет. Я нет. И это делает всё ещё более непростительным. Она отодвинулась и села на краю кровати, спиной к Хелене. Её спина была прямой, но плечи опущены под невидимым грузом. — Сантехники придут через два часа. Нам нужно… прибраться. И притвориться людьми. Притвориться людьми. Это стало их новой мантрой. День прошёл в сюрреалистичном бытовом кошмаре. Пришла бригада — шумные, грубоватые мужчины, которые сверлили стены в ванной, пуская клубы пыли. Хелена и Джулия перемещались по квартире как два призрака, координируя действия без слов: одна ставила чай рабочим, другая отодвигала мебель. Они общались короткими, деловыми фразами, но их взгляды, украдкой брошенные через комнату, говорили о другом. О той ночи. О том договоре, что висел между ними, как обоюдоострый меч. Когда рабочие ушли, оставив после себя разруху и обещание вернуться завтра доделать, в квартире воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тиканьем часов. Они стояли посреди гостиной, покрытой слоем белой пыли, и смотрели друг на друга. — Рай опустился до уровня ремонта, — сказала Хелена, смахивая пыль с дивана. — Это не рай, — поправила Джулия, глядя на свои запачканные руки. — Это чистилище. Преддверие. Они принялись убираться. Без воды это было мучительно — вытирать пыль влажными салфетками, сметать мусор. Они работали молча, бок о бок, и с каждым проходящим часом напряжение не спадало, а нарастало, становясь почти физическим. Оно витало в воздухе, смешанное с запахом пыли и их собственного пота. Вечером, измученные, они сидели на очищенном диване. Темнота снова сгущалась за окнами. — Я не хочу играть сегодня, — внезапно сказала Джулия. Не как отказ. Как констатацию. — По правилам. Я говорю «нет». Хелена кивнула. Не было разочарования. Было облегчение. Потому что желание никуда не делось, оно клокотало под поверхностью, но сила сказать «нет» — её или Джулии — была единственным якорем в этом безумии. — Хочешь, я поставлю музыку? — спросила Хелена. Не свою. Просто музыку. Джулия кивнула. Хелена поставила что-то инструментальное, тихое, меланхоличное. Они сидели в темноте, слушая, как звуки заполняют пространство между ними. Не как враги. Не как любовники. Как два корабля, застигнутых одним штормом в открытом море. — Расскажи мне, — тихо попросила Джулия, — не о нас. О чём-нибудь другом. О чём ты думаешь, когда не думаешь о… обо всём этом. И Хелена рассказала. О музыке. О том, как рождается трек — из обрывка мелодии в голове, из случайного шума. О страхе перед пустым листом и экстазе, когда всё складывается воедино. Она говорила о вещах, о которых не говорила даже Софи, потому что Софи и так всё понимала без слов. А Джулия слушала. Внимательно, не перебивая. И для Хелены это было откровением — быть услышанной не как проблема, не как проект, а просто как человек. Потом заговорила Джулия. Не о дизайне, не о работе. О том, как в шестнадцать она мечтала стать художницей. Как родители сказали «это несерьёзно», и она послушалась. Как потом были брак, ребёнок, карьера — всё правильное, всё предсказуемое. И как постепенно внутри выросла пустыня. — Я думала, это и есть взрослость, — сказала она, глядя в темноту. — Тихая капитуляция. А оказалось — это смерть при жизни. Они не касались друг друга. Они просто разговаривали. И это было самой опасной близостью из всех возможных. Потому что когда ты делишься не телом, а тенью своей души — обратного пути уже нет. Ночь они снова провели вместе. Не как возлюбленные. Как сообщники. Лежали рядом, не касаясь друг друга, слушая дыхание в темноте. — Хелена? — М? — Если бы не Софи… если бы всё было по-другому… ты могла бы…? — Джулия не договорила. Вопрос повис в воздухе, огромный и наивный. Хелена долго молчала. Потом честно ответила: — Не знаю. Ты — часть моего ада. Я не могу отделить одно от другого. И не хочу. Потому что тогда это станет просто… романом. А это — не роман. — Нет, — тихо согласилась Джулия. — Это диагноз. Под утро Хелена проснулась от того, что Джулия плачет. Тихо, почти бесшумно, но её плечи мелко дрожали. Хелена не спросила, не утешала. Она просто повернулась и обняла её сзади, прижавшись к её спине. Джулия замолчала, её дыхание выровнялось. И так они и проспали до утра — в объятиях, которые были не страстью, а единственной соломинкой в бушующем море их вины. Это было нарушением всех правил. Но они молчаливо решили его не замечать. Рабочие пришли рано и к полудню объявили, что всё готово. Вода вернулась. Свет загорелся. Мир снова заработал в привычном, шумном режиме. Их временное чистилище закончилось. Они стояли в прихожей, провожая сантехников. Когда дверь закрылась, наступила тишина. Но это была уже другая тишина. Не вынужденная, а предгрозовая. Тишина перед концом отсрочки. — Завтра, — сказала Джулия, глядя куда-то мимо Хелены, — я позвоню в авиакомпанию. Посмотрю билеты. Софи возвращается через четыре дня. Я должна уехать раньше. Слова ударили, как обухом, хотя Хелена ждала их. «Когда Софи вернётся — это заканчивается». Правило номер последнее. — Куда? — глупо спросила Хелена. — Не важно. Просто… не здесь. Не там, где она будет. Не сразу. Мне нужно время, чтобы… чтобы научиться смотреть ей в глаза. Хелена кивнула. Ком стоял в горле, говорить было невозможно. — Сегодня вечером… — начала Джулия, и её голос дрогнул. — Сегодня вечером — последний раз. По правилам. Или… без правил. Как захочешь. Она посмотрела на Хелену, и в её глазах была мольба. Не о страсти. О том, чтобы последнее воспоминание было не о ссорах и грязи, а о чём-то, что хоть отдалённо будет похоже на прощание, а не на агонию. Хелена подошла к ней. Медленно. Подняла руку и коснулась её щеки. Джулия закрыла глаза, прижавшись к её ладони. — Без правил, — прошептала Хелена. — Сегодня — без правил. Они не пошли в спальню. Они остались в гостиной, на том самом диване, где всё началось с просмотра фильма. Но на этот раз не было ярости, не было борьбы за власть. Была медленная, почти ритуальная нежность. Каждое прикосновение было прощанием. Каждый поцелуй — печалью. Когда Хелена вошла в неё, Джулия не закричала, а тихо заплакала, и слёзы текли по её вискам, растворяясь в её волосах. А когда наступила развязка, они не разошлись, а прижались друг к другу так крепко, как будто пытались втереться в одну кожу, стать одним существом, чтобы не пришлось расставаться. Но утро всё равно наступило. Холодное, ясное, беспощадное. Джулия упаковала чемодан. Они позавтракали молча. Потом она позвонила такси. Они стояли у двери. Две женщины, измученные, предавшие, любившие и ненавидевшие друг друга в равной, невыносимой степени. — Хелена, — сказала Джулия, уже взявшись за ручку чемодана. — Что бы ни было… спасибо. За то, что показала мне, что я ещё живая. Даже ценой этого. Хелена не нашлась, что ответить. «Пожалуйста» звучало бы кощунственно. «Прости» — бесполезно. Она просто кивнула. Джулия повернулась и вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. Хелена осталась стоять в пустой, чистой, безжизненной квартире. Пахло пылью после ремонта и её духами. И тишина была теперь окончательной. Не временной. Вечной. Она подошла к окну и увидела, как Джулия садится в такси. Машина тронулась и скрылась за углом. Всё было кончено. Рай, ад, чистилище — всё осталось позади. Впереди была только жизнь. И возвращение Софи. И необходимость смотреть в глаза той, кого они предали, и пытаться жить дальше с этой чёрной дырой внутри, которая когда-то была другим человеком. Хелена опустилась на пол у окна, обхватила колени руками и тихо, беззвучно зарыдала. Впервые за все эти недели — не от ярости, не от страсти, не от стыда. От потери. От той странной, уродливой, грешной, но настоящей близости, которую они успели создать на краю пропасти. И которая теперь была мертва. Она плакала, а за окном светило холодное осеннее солнце, и город жил своей жизнью, не подозревая, что в одной из квартир только что закончилась маленькая, грязная, прекрасная и ужасная вселенная.