Правила

Он не чувствует сам себя. – Как ты сказал? – голос насмешливый, и чувствуется угроза. – Не забывайся? Кроули сглатывает вязкую слюну. – Не забывайся. Не забывайся, сучка, – ступни в коричневых брогах появляются прямо перед глазами. Слишком близко и слишком далеко. Пожалуйста, блять. Подбородка касается рукоятка флоггера, чтобы поднять голову. Пожалуйста. – Ты помнишь своё место? Кроули сдавленно мычит и старается не ёрзать на месте от накатывающего возбуждения, которого нельзя коснуться. Но коленям на гречке не поздоровится, если он будет слишком активно пытаться двинуться. – Кто ты? Скажи это. – Я твоя сучка, – голос хриплый и срывается на последнем слоге, когда носок туфли наконец опускается на возбуждённый член. – Именно. Ты мерзкая грязная сучка, которая заводится от того, что её наказывают, – нога давит сильнее и едва проходится вверх, царапая нежную кожу неровной подошвой. Блять. Пожалуйста. Они хорошо знали свои места. Они оба слишком хорошо знали, когда и что можно и нельзя говорить, не позволяя друг другу забыть об этом. – Кроули, хватит. Немедленно перестань! – едва не сорвался на крик Азирафаэль, когда пьяный демон в разговоре с каким-то нелепым прохожим так разгорячился, что драки было уже не избежать. Поножовщины? Под вопросом. Жёлтые глаза недобро сверкнули из-под очков, когда демон обернулся, мгновенно переводя свой гнев на Азирафаэля. Тот пискнул, когда за плечо больно схватили крепкие тонкие пальцы, сжимая, и ангел уже чувствовал, что назавтра увидит на этом месте мелкие расплывшиеся синячки. – Не забывайся, – прорычал Кроули на ухо так, что ноги подкосились от страха мгновенно, в глазах потемнело и хотелось только бежать, бежать, бежать. Подальше отсюда, спасая себя. Они хорошо знали, когда кто главный. Азирафаэль никак не мог забыть свои наказания. Он до сих пор иногда храпел, и тогда Кроули больно пихал его в бок, заставляя перевернуться. – Чего ты хочешь, сучка? Нога опускается на пол совсем рядом с промежностью. Кроули смотрит голодным, напуганным, загнанным взглядом на неё, прежде чем посмотреть вверх, упереться в холодные глаза напротив. Вспоминает, что не так давно один из них был заплывшим, и серо-голубая радужка сладко контрастировала с обилием алого вокруг. Пожалуйста. – Чего ты заслуживаешь? – Ничего. Кожаные языки лёгким, почти непринуждённым мазком проходятся по лицу и груди, и незажившие раны отзываются острой болью, заставляя вздрогнуть и впиться коленями в крупу. – Ничего? – Я ничего не заслуживаю. Я... Азирафаэль переступает ему за спину. Голову поворачивать нельзя. Он знает. – Я не заслуживаю даже твоего внимания, я, а-ах! – плеть прошлась по напряжённой спине. В сущности, он даже не заслуживал говорить. По крайней мере, Азирафаэль так считал, и считал себя слишком благосклонным и щедрым, позволяя Кроули это. Кончик языка всё ещё стягивало, рубец грубо проходился по нёбу, сладость излюбленных десертов потеряла свою ясность, но Кроули с наслаждением вылизывал шрам со всех сторон, когда позволялось целовать. Азирафаэль все-таки был ангелом, а потому прощал себе эту излишнюю милость. Потому что ангелы, конечно, добры и мягки. – Я не заслуживаю говорить с тобой, – хриплый голос уходит в полушёпот, а взгляд пристыженно устремляется вниз. – Тогда скули. Вой, как животное, коим ты и являешься, – плеть вновь проходится по спине, а ступня тяжело опускается на затылок, заставляя сгорбиться, ещё яснее выставляя на показ изуродованную, избитую спину. – Анг... – Кроули задыхается, сгибаясь, лбом почти утыкаясь в пол, не в силах выпрямиться под сильной ногой. – Сука. Азирафаэль тяжело выдыхает, прежде чем убрать ногу. – Непослушная, грязная сука. Кроули крупно вздрагивает, распознав сзади ясный звон пряжки. – Ты совсем ничего не можешь сделать, как надо, если тебя не контролировать, да? Шлепок разрывает пространство, разрезая густой тяжёлый воздух вокруг. Крылья с трудом удаётся не выпустить на волю. Но это нельзя. Ведь белые перья ещё не восстановились полностью, и будет жаль, если нежно-розовые проплешины будут прикрываться чужими, взятыми взаймы. Кроули кричит, но успевает спохватиться до второго удара, и крик опускается в жалкий скулёж. Недостойный звук, почти плач. Азирафаэль за спиной довольно хмыкает и наклоняется, с жадностью проходится языком по рассечённой коже, собирает алые струйки, причмокивая от удовольствия, и демон вновь скулит, крепко зажмурившись. Пытается уйти от рези, податься вперёд, но грубые пальцы хватают за лицо, утыкаясь случайно в глаз и рот, и удерживают на месте. Это почти объятие. И от этого почти тошнит, но член болезненно дёргается. – Пожалуйста. – Пожалуйста – что? В рот проникают два пальца, движутся глубоко, давят на язык, и Кроули пытается подавить рвотный рефлекс, с готовностью подставляясь. Сзади вплотную прижимается тяжесть чужого тела, шероховатой тканью издевательски проходится по раненой плоти. Ангел давно не смотрел на свою спину в зеркале, но Кроули с упоением проходился пальцами по буграм и впадинам, с наслаждением рассматривая белёсые и малиновые разводы, когда тот переодевался рядом. Добавлял огня шутки ради и хохотал, когда Азирафаэль испуганно отскакивал от него. Помнит ещё. Пальцы выходят изо рта, их брезгливо вытирают о щёку, оставляя на лице неприятную влажность. Кроули чувствует, почти испуганно, как тело сзади исчезает, оставляя после себя липкую прохладу, но вдовесок – дуновение по новым ранам. Он знает – ангел его пожалел, не стал с чувственностью гурмана высасывать последние скупые капли крови, не стал толстым языком проходиться внутри разрыва, щекоча и пробивая огнём саднящие мышцы. Хотя это точно был его любимый десерт. – Пожалуйста, – вырывается у Кроули, и он прикусывает себе язык. Ангел не любит, когда ему приказывают. Даже когда это просьба – не любит. По уху приходится оглушающий удар свинцовой рукой, но он не успевает отлететь – в копну волос врываются пальцы, тянут обратно, вверх, и он вновь позорно скулит. Глаза раскрывать не хочется, но он заставляет себя, когда слышит жужжание молнии. Да. Так правильно. К изогнутым губам требовательно подставляется горячая плоть, и он послушно раскрывает рот. У них церемоний нет. Он знает, что должен делать. Он знает, что должен терпеть, и Азирафаэль знает, что он будет. Знает, что не воспротивится, что послушно отпустит челюсть, будет задыхаться, давиться, но зубов и не покажет – потому что если откусит, то будет хуже. Потому что с этим справиться легче. Член пришьют, восстановят, а голову – нет. Шея у Кроули до сих пор отзывалась фантомной болью в пострадавших мышцах, несмотря на новое тело. Грубые, жёсткие, безжалостные толчки в ротоглотку. При особо сильных член опускается в гортань, и Азирафаэль с жалостью отмечает, что хотел бы видеть, как вздымается глотка под гнётом его плоти, хотел бы задержаться внутри, повозить, не отводя взгляда, сжать сверху и ощутить давление собственной руки через слои чужих тканей. Почувствовать вымученный стон, отдающийся колючей щербетной вибрацией, услышать то, как демон захлёбывается, задыхается, увидеть, как, вопреки правилам, он вздымает руки и пытается отбиться, как пытается отстраниться, как в янтарно-жёлтых глазах зарождается ужас, боль, мольба, как он начинает брыкаться и вырываться. Это уже было. И это, конечно, будет. Но сейчас он цепче вцепляется в алые кудри – наверняка что-то останется на руках после, – остервенелее направляет к себе, яростнее насаживает глубже. Острый нос теряется в коротких волосках на лобке, демон дёргается, и Азирафаэль отстраняет его на несколько сантиметров, кончая в податливый рот. Кроули наконец не сдерживается, дрожит в судороге, поднимает руки, больно вцепляется костлявыми пальцами в бёдра и пытается отстраниться, но рука в волосах не даёт, и он захлёбывается, чувствует, как по щекам текут едкие слёзы, а в носу горячо щиплет. Ангел давится отвращением, смотря на вытекающие из носа струи, но потом понимает, что это – его. По члену проходится последняя ласка, когда демон пытается проглотить хоть что-то, пытается очистить всё то, за что должен быть благодарен. – Ты меня испачкал, – недовольно цыкнул Азирафаэль, наконец отстраняясь и критически оглядывая открывшуюся ему картину. Улыбается невольно. Кроули не смеет поднять глаз. Член, уже опавший, истекает остатками смазки, волосы взъерошены, по лицу, по опухшим губам, стекая по подбородку, размазана сперма со слюной. – Приберись тут, дорогой, – кидает ангел напоследок и, разворачиваясь, с тихим мелодичным звоном стирает с собственной брючины следы чужого постыдного удовольствия.