Про любовь к идиотам

Энджел Даст влюбился.  Влюбился до беспамятства в бармена проклятого отеля для спасения заблудших душ.  В сварливого хмурого мужчину средних лет, заточённого в облике кота с крыльями. Хаск был совсем не шумным и рассудительным. Он мало говорил - это парадокс, но каждая сказанная им фраза, была обдуманной, что означало, что в голове у него был запущен тяжёлый мыслительный процесс. Ещё Хаск был пришит зелёными нитками к барной стойке и со всей душой защищал её. Бар - единственный угол спокойствия в этой вечной спешке Ада. Весь мир сходился в одной точке. И мир их заключался в молчании друг на против друга после тяжёлого дня.  Всё было циклично, относительно стабильно, кроме графика работы одного постояльца, но в этом и заключалась «относительность» стабильности. Хаск же не располагал возможностью высовываться наружу, да и желанием тоже. Поэтому создавалось ощущение, что он просто безвылазно сидит в склепе из стеклянных бутылок и даже ночует в этом пространстве метр на метр. На самом деле безвылазное сидение было добровольным. В этот раз его давний друг, отдалённо напоминающий порядочное существо, заставил его исполнять не такую уж и тяжёлую работу.  Хаск просто был уверен, что следующее место работы будет красно-белым шатром, состоящим из говна и палок, с набором уродцев внутри - где он будет в главной роли. Как не странно, отель подходил под описание. Но Хаск не был главной персоной, даже не второстепенной. Да и про уродцев он тоже мог поспорить, но кое-кто пока не заслужил быть признанным красавчиком в голове Хаска.  Энджелу же нравилось молчать с Хаском, было в этом что-то терапевтическое. Что-то лечащее душу без слов.  *** Изначально, когда бар только появился, Даст был просто рад бесплатно нажраться за счёт Принцессы и фонящей Радио Будки. Хотелось разорять запасы алкоголя из вечера в вечер скорее даже не назло концепции «искупления», а назло бездушному самому себе, лишь бы не помнить тот момент где он в слезах и соплях, после самой первой смены, разгромил пол гримёрки, сломал ручку с золотыми чернилами, поклялся никому и никогда больше не говорить своего имени и принял решение всегда быть трезвым.  Сразу после этого, одна девчонка в баре, по кличке Черри Бомб, в шутку обозвала его «шлюхой, отработавшей смену у трассы». Как жаль, что он не смог рассмеяться. Поэтому девушка дружелюбно протянула ему зип-пакетик с белым порошком. Ангельской пылью.  Так появился Энджел Даст.  Концепция его жизни после смерти была в том, чтобы давать себе обещания и обязательно их нарушать.  *** В один момент бармен налил ему просто апельсинового сока, вместо излюбленного «космополитена» и пошуршав, всучил пакет со льдом. Возвращаясь со студии, Энджел попал под дождь, а его косметика не обладала водостойкими качествами. Большой фингал красовался на левом глазу. Он совсем забыл про это… Демонстративно выплеснув сок в раковину, Даст поспешил наверх по лестнице, прихватив с собой лёд. Ни сказав не слова. Хаск послал его в пешее эротическое, и видимо он сделал это слишком громко, потому что аж с третьего этажа до него донёсся истеричный хлопок двери.  Энджел, на самом деле, довольно долго выстраивал стены вокруг себя, чтобы так легко сдаться без боя. Но сопротивление было бесполезным. Колени тряслись, пульс учащался, ноги сами приносили его к бару. Он натыкался на одни и те же грабли понимания и сочувствия каждый чёртов раз. Потом снова бодро шагал, собирая ушибы, один за другим, надеясь, что когда нибудь настанет последний-смертельный удар и он лишится головы. А вместе с тем и всех чувств.  Как-то раз, Энджел вернулся в порванной одежде и в собственной крови. Его сил хватило лишь на то, чтобы рухнуть на барный стул и растечься по деревянной стойке. Хаск на это лишь сильнее нахмурился, но загремел бокалами и бутылками с алкоголем. Через тридцать секунд перед Энджелом стоял виски. Даст почти сразу узнал его по запаху - это был не простой дешёвый легкодоступный виски. Это был земной вкусный дорогущий вискарь. Самый ценный для Хаска, настолько, что он сам боялся его пить, не то чтобы мешать его с колой для кого-то. Пришлось оторваться от горизонтальной поверхности, посмотреть Хаску в глаза, удостовериться, что тот в своём уме. Получив уверенный кивок в ответ, он залпом влил в себя по-хорошему жгучий напиток. Хаск почти сразу после этого покинул своё рабочее место и как будто случайно оставил на стойке незакрытую бутылку своего любимого виски, будь оно неладно. Хаск больше не любил эту стеклянную бутылку, о ней не хотелось заботиться и жертвовать часами сна, которых и так было мало, он любил парнишу, тихо плачущего за деревянной стойкой его бара, который разбавлял остатки колы в бокале своими слезами.  На первом же лестничном пролёте, на первой слезе, скатившейся по щеке и на первом рваном вздохе, пришлось развернуться и зашагать обратно. Без слов, он сел рядом на соседний стул и дал облокотиться на своё плечо, чувствуя, как оно стремительно намокает. Хаск старался не подавать виду, как его тревожат чужие всхлипы, разносящиеся по пустынной гостиной.  После этого случая, они так же без слов решили делать вид, что всё в порядке: Энджел по прежнему наглая блядь, постоянно нарушающая личные границы безразличного бармена смеха ради. Но Хаск перестал быть безразличным. Просто, по щелчку пальцев.  Озадаченные взгляды и излишняя, по мнению самого Даста, забота, в какой-то момент стали невыносимыми. Пришлось импульсивно выпалить, что его «это всё» бесит.  Хаск всего лишь сурово посмотрел на него и буркнул «что именно?».  Энджелу пришлось словами через рот, окольными путями, лишь бы не напрямую, объяснять.  — Знаешь, мне как бы не понятно, вот я обычно не плачу, понимаешь? Я не ванильная девчонка какая-нибудь и в аду я уже почти сотню отбываю… а тут, ты - мистер «я делаю вид, что мне всё равно на Энджела Даста» — он повысил голос до девчачьего и изобразил кавычки пальцами. — Зачем-то дождался меня, заняться тебе блять нечем! Никто в аду не может сказать, что Энджел Даст проявляет какие-либо чувства кроме похоти и страсти, ты в том числе, усёк? И тем более я не несчастная сиротка с прогерией, что бы плакать над своей судьбой, я сам себя загнал себя в это дерьмо, ясно? Мне даже нравится! Можешь обозвать меня говноедом, но не ты ли говорил, что быть лузером лучше чем ничего? И не смей сочувствовать или жалеть меня потом… — Энджел запнулся. — Чувствовать удовлетворение от четырёх часового сна после твоего пойла, это нормально? Что ты туда добавляешь? Хаск довольно долго был знаком с сидящей напротив персоной, чтобы понять, о чём тот мямлит в барную стойку. Поэтому по его лицу расползлась глупая улыбка.  — О, Сатана! Намешай мне коктейль Молотова прямо сейчас!  — Вдруг, конечно, я тебя неправильно понял, но ты меня поправь если что, ладно? — Хаск прервал самобичевания Энджела, который уже был готов рассказывать про свои сны, которые больше не кошмарные, а даже счастливые. И в них есть Хаск. — Я тебе нравлюсь, так?  Даст подскочил на высоком барном стуле, выпрямился, упёрся руками в стойку между ними, посмотрел три секунды Хаску прямо в глаза, зажмурился и на выдохе, почти шёпотом, произнёс «да», а потом зажал рот свободной парой рук и испуганно посмотрел на Хаска.  — Америку открыл, — Хаск наверное тогда не понимал, что целился Энджелу в самое сердце (Энджел надеялся, проверить данным способом его наличие) и если бы он промахнулся, то Даст сам бы прикончил себя осколком от разбитого бокала прямо тут, разливая по полу лужи крови.  — Ты мне вообще-то тоже.  Из Хаска так себе стрелок. Он нагло капитулировал отказавшись даже брать оружие в руки. Поднял белый флаг и предложил остаться на равных.  Разлилась не кровь по полу, а всего лишь коктейль по деревянной стойке, когда Энджел, не рассчитав силы от напряжения, качнулся на стуле, потерял равновесие и свалился на пол.  — Ты живой? — Хаск посмеиваясь вышел из-за бара, чтобы помочь Дасту подняться.  — Тупица, мы уже давно мертвы — Энджел сурово посмотрел на подданную ему руку.  Он тёр ушибленную спину и выглядел как пятилетний мальчишка в песочнице, чью башенку толко что растоптали. В его напыщенной и самоуверенной актёрской игре, где надо дуть щёки и хмурится, сидя на полу до талого, Энджела выдавал его же собственный живой румянец.  — Я спрашивал в порядке ли ты.  — В полном. Просто заебись.  Даст не собирался вставать. Он забрался под стойку, уперевшись в неё спиной. Почему-то очень злила простота признания Хаска. Ему казалось, что всё это время он долбился в бронированную пуленепробиваемую дверь, ключа от которой, у него не было. А тут в один миг, Хаск вечно думающий, любящий молчать в ответ, перебил и даже понял его. Но самое страшное было в том, что Энджел не пробовал эту прочнейшую дверь потянуть на себя. «да, нравишься».  Она оказалась не заперта.  — Ты злишься? — Хаск прозвучал неожиданно близко.  За время пока Энджел тонул в своих мыслях, Хаск прыгнул за ним. Сел рядом. На расстоянии, но не слишком далеко - в самый раз.  — Конечно! Ты издеваешься надо мной чтоли?! Столько раз можно было просто сказать «Энджел, я бы вдул тебе и не один раз» да и хер бы с этим! Ты заставил меня мучиться, думать о том какой я идиот, что снова опускаюсь до поганого чувства любви, — Он повернулся в сторону, сидящего рядом Хаска. — Я думал о том, что сам себе всё выдумал и не существует реальности, где я тебе нравлюсь.  — Но ты правда идиот и ты мне таким нравишься.  Хаск был убеждён, что если что-то очень долго и упорно пытаться починить, то в конечном итоге доломаешь. Поэтому Энджела он не трогал. Не пытался исправить. Он говорил слова с неправильным ударением, иногда переходил на итальянский, страдал дислексией и говорил слова задом наперёд, бывало, что он психовал и злился из-за пустяков, бил бокалы в баре от отчаяния, страдал синдромом отличника, был инфантилен, обожал сладкое, любил аморально шутить и бывал просто невыносим. Хаск это всё принимал. — Сходи-ка нахуй. Я не настолько трезв, чтобы верить, что ты говоришь мне это прямо в лицо, в прямом эфире.  Это очаровывало. Даст не был идеальным - в этом заключалась его прелесть. Хаск давно забыл какого это смеяться от души или заботиться о ком-то. Разрушенный и шумный Энджел Даст был для Хаска жизнью после смерти.   Он очень любил Энджела Даста.  Хаск протянул раскрытую ладонь к дальней от него руке в розовой перчатке. Только посмотрев глазами на свою собственную конечность в голову ударил резкий импульс боли. Бокал всё таки разбился в момент падения звезды. Хаск не успел загадать желание, потому что чтобы там не крутилось у него в голове, было бы исполнено однозначно хуёво. В контексте падения Порно звезды, и не с неба, а всего лишь с барного стула.  Крупный осколок, на который, до данного момента опирался Энджел, впился ему по центу ладони. Спасибо Адской системе здравоохранения и их тела довольно быстро регенерируют от простых ранений. Даст не стал сопротивляться и протянул свою руку Хаску. Он не любил самостоятельно делать себе ещё больнее. Ему было бы проще дождаться, пока плоть вокруг осколка заживёт и затянется, и он продолжил бы ходить как ни в чём не бывало. Про себя Энджел называл это «прокрастинацией», клал он болт на истинное значение этого слова.  Кровь ещё не успела присохнуть - фортуна всегда была на стороне Хаска как никак. Поэтому он резким движением вынул кусок стекла и под сдавленное шипение и причитание стянул с руки розовую перчатку, которая теперь лишь отдалённо её напоминала.  — Воу-у-у — Энджел присвистнул, значительно оживившись. — Твои амфетоминовые галлюцинации так умеют? — Хаск был доволен проделанной работой. Он перевязывал карманным белоснежным платком повреждённую руку.  — Дальше по сценарию, ты должен взять меня прямо тут, на полу, или же разложить на столе, как пасьянс.  Убедившись, что Энджел в порядке, раз снова может говорить мерзкие вещи. Хаск притянул к себе его руку ещё ближе. «Я не сахарный, хоть и сладкий, я не рассыплюсь» - как-то оповестил его Даст. Как Хаск понял - это была неудачная попытка в каламбур.  Он аккуратно, под пристальным взглядом, выжигающем на нём фразу «что ты блять делаешь?», нарушая „сценарий”, прикоснулся губами к костяшкам пальцев на чужой руке. Он сделал это дважды. По Энджелу словно пустили заряд тока, мурашки забегали по всему телу. Хаск чувствовал, как белая шерсть в его ладони электризуется.  — Ущипни меня.  Хаск нахмурился, но послушался и  аккуратно оттянул шерсть на его предплечье. Это был совсем не щипок. Потому что не было больно.  — И?  — Я тебе нравлюсь, да? — Энджел пододвинулся ближе.  — Ещё раз спросишь и я передумаю.  Даст за долю секунды сократил между ними расстояние до нуля, прижавшись губами к губам напротив.  Лёгкое, но резкое прикосновение, Хаск не успел даже глаза закрыть или распробовать, стихийное бедствие отлетело на метр от него, так же быстро, как и оказалось экстремально рядом. — Я не хочу чтобы ты передумывал!!!  Хаск на секунду замер, оставшись сидеть с поднятой рукой, в которой мгновение назад была тонкая хрупкая ладонь, а потом рассмеялся.  — Энджел, ты конечный идиот, — отдышавшись, вытирая уголки глаз от влаги, он наконец посмотрел на стушевавшегося, но пунцового с головы до ног Даста. — Ползи сюда обратно, я не передумаю.  Энджел не двигался, лишь сверлил его яростным взглядом, который, Хаск готов проиграть свою душу ещё раз, был очередной демонстрацией актёрского мастерства.  — Я серьёзно, Энджел. Я люблю идиотов. И лузеров, говноеды тоже ничего такие.  Даст закатил глаза, но придвинулся обратно.  — Меня заставит передумать разве что потеря рассудка, — Хаск улыбнулся.  — Не еби мозги, ты пропил его лет тридцать назад, — он приложил максимум усилий, чтобы сдержать улыбку.  — И то верно. Но по слухам и у Ангельской пыли нет сердца, — Хаск тыкает когтем в место, где по его мнению должно было находиться чужое сердце.  Энджел повторил движение Хаска, приложив ладонь к левой стороне своей грудной клетки. Возможно, «психосоматика» (Энджел тоже не знает значение этого слова), но ему кажется, что он чувствует бешеный ритм где-то внутри себя, который вырывается словами наружу.  — У «Ангельской пыли» может и нет, а у Энтони есть. Больше верь слухам.  Хакс замирает переваривая услышанное. Хотелось бы посмеяться, но… — Энтони это…?  — Моё имя.  Концепция жизни Энджела Даста после смерти была в том, чтобы давать себе обещания и обязательно их нарушать.  На этот раз поцелуй продлился дольше мгновения.  Энтони целовался плохо, как будто неумело и боязливо, не было какого-то привычного напора и похоти. Были лишь сплошные чувства, нежные прикосновения губ, пик интимности, никаких слюней, укусов. Без боли и грязи. Чистота и невинность с самом светлом их проявлении. Он был таким трогательным, осторожным и хрупким. Вся напускная вульгарность испарилась, не было её и вовсе. Было безумное желание понравиться. По-нра-ви-тся. И он нравился. Он очень нравился и чувствовал это, чувствовал как мягкие руки берут его за щёки, приглаживая шерсть. Он наслаждался этим чувством любви к себе настоящему. Однозначно это было круче любого секс марафона. Энтони запомнит, что бывают в аду приятные моменты, приятные прикосновения, и если бы была возможность, он бы умер прямо сейчас, чтобы последним чувством, что он испытал, был не грязный оргазм истощённого тела, а взрыв чувств внутри разрушенного мозга.  Три руки в перчатках и одна без крепко обнимали Хаска. Закрыть глаза казалось преступлением для него, Энтони был красив. Чертовски. И от этой красоты не поднималось что-то в штанах, наоборот, поднималось давно забытое чувство любви с глубин его проданной души. Пришлось прерваться.  — Видимо я тоже нажрался в хлам, потому что Ангелы воплоти меня ещё не целовали, — он провёл тыльной стороной ладони по щеке Энджела.  — Придурок!  Да он был идиотом, не следующим законам жизни, да он наступал на одни и те же грабли, но делал это гордо и грациозно, да он сам вырывал себе вторую могилу и сам потом закапывал, но от него не воняло гнилью. Он ходил по тонко натянутой струне - его человечности. В любой момент он мог свалиться в заранее подготовленную яму и навсегда остаться там, без возможности выбраться на поверхность. Была заманчивая мысль довести своего начальника, чтоб тот пристрелил его когда-нибудь в порыве ярости, но он выбрал быть терпилой и лузером. Влюблённым лузером. Нет никаких больше обещаний и нет больше правил, так же как и нет больше Энджела Даста там где его любят таким какой он есть - идиотом.