Ноль шагов назад

      Хорошим девочкам нравились плохие мальчики во все времена: одноклассницы в школе хлопали своими красивыми глазками, накручивая локоны на пальчики в надежде на то, что уж сегодня им повезёт и Роберт обратит на них внимание — в кинотеатре новый фильм вышел, может, сходим? Ну, пожа-а-а-луйста, Робби! Заламывали руки и так и эдак, лишь бы улыбнулся и подмигнул стайке девчонок. От них пахло всегда сладко, напудренные носики морщились, стоило кому-то другому влезть в разговор, мол, ну не хочет он, возьмите лучше меня. Роберту не нравились ни их сладкие запахи, ни красивые глазки, ни напудренные носики — слышали, Аманда опять нанюхалась кокаина. Ему вообще было плевать, сколько косметики те наносят, чтобы понравиться ему, какими духами пользуются и на какой диете сидят. Кокаин нынче не в моде, разве не знали, девочки, сейчас все давно сидят на хмуром. Грей наркотики обходил стороной, как и тех, кто их принимает, зато курил как паровоз, так его девки и находили — по запаху. Или в курилке, которую заделали себе из старого инвентпомещения близ школы, где зависал с парнями. И разговоры всегда там были одни и те же.       — Грей, у тебя че, типа, ну совсем дубинка не работает? Че ты вечно всех отшиваешь? Присядь им хотя бы на уши, типа, мы крутые, пусть к нам клеятся, а то ни себе ни людям, блять, — бычок летит в его сторону, он даже не уворачивается, лишь стряхивает пепел с косухи и лыбится довольно. Шуточки они обычно делят на всех, в долгу не остаётся никто.       — Раз мамочка с папочкой над тобой не постарались, мне придётся? Извиняй, дружище, тут уже ничего не поможет, — они хохочут, лупя кулаками друг друга, как детвора за игрушку, мама не таким его воспитывала, да и хер бы с этим, разберётся. В лицо тычут средним пальцем и показывают язык — ну точно как дети.       — Да пошёл ты, а вы че ржёте?       — А ты накинь мешок на голову, глядишь, подцепишь... как её, — слева раздается щелчок пальцами, как бы просьба напомнить, о ком ведётся речь. — Ну та, очкастая.       — Марджи, что ли? — поднимает Роб бровь. Мардж из тех девчонок-перебежчиц, которые предпочитают настоящей дружбе шайку покруче — не гоже возиться с психованной девчонкой, чей батя окочурился на фабрике — говорят, она в дурке лежала, не общайся с ней, вдруг убьёт.       — Да! Точняк, ты только для начала очки с неё сними, — по помещению разносится хриплый лающий смех, так смеются гиены, загнав мелкую добычу в угол. Трумэн не в их вкусе, мелкая, неказистая, такая никогда не выделится из толпы, потому-то она и носится за девочками покруче, чтобы не чувствовать себя ущербной. Робу её не жалко, у него сочувствия и то больше к свихнувшейся Лилли, над которой ржёт пол школы, девчонка не виновата в том, что её хрупкую психику размазало о бетон реальности. Люди бывают мразями, и он не исключение.       Скрип заржавевших петель обрывает смех и из-за двери появляется лицо пацана, покрасневшее, будто бежал сюда, кудряшки на башке растрепались, Грей его знает, как младшего из семейства Урис, Тэдди, вроде. Такой же милашка, как и его старший братик, предавший однажды свою религию, чтобы отсосать Робу. Мама с папой могут им гордиться, у их сына глубокая глотка, мягкие губы и шелковистые волосы, в которые он зарывался, пока натягивал податливую башку дальше, ещё дальше, вот у-у-умница, держи награду на личико. В тот день у Дональда был только один Бог, и только перед ним он стоял на коленях, жадно слизывая с опухших губ сперму и хлопая изгвазданными ресницами. Будущий раввин унесёт эту тайну с собой в могилу, как человек, который обменял своего Бога на поцелуй Иуды, как прозаично — маякни, если захочешь ещё раз, и я покажу тебе, почему Господа так часто упоминают всуе. Урис не пах сладкими духами, не пудрил носик. Он пах ладаном, воском и немного мылом, не вертелся перед носом, накручивая кудряшки на пальчик, по нему не скажешь, что он сладкий голубочек, желающий член в заднице, он просто был скромным милашкой, это Роберта и зацепило.       — Чего тебе, мелочь? — пацаненок перед ними вскакивает как по команде — личная гончая, бегающая с доносами: кто кого отлупил, кому кто нравится или...       — Девчонки, похоже, слишком громко о вас разговаривали, и это услышала мисс Эмбридж, короче, она идёт сюда, — Тэдди опирается бедром о дверь, достаёт из кармана какой-то розовый блестящий свёрток и протягивает Роберту. — Пэтти просила тебе передать, — сам он сваливает, выполнив свой долг. Молодец пацан, далеко пойдёт, лишь бы не стал, как его старшенький, иначе семейство Урис изничтожит само себя от глубокого стыда.       Свёрток пах сладкой ватой, сеял сраные блёстки на ладони — хрен отмоешь, — и указывал отправителя красивым девичьим почерком, что внутри Грей знать не хотел, как не хотел совать это в карман, чтобы не пачкаться ещё больше, потому свёрток он кинул в руки друга, на, мол, развлекайся.       — А теперь собирайте свои сраные окурки, чтобы ни одного не было, иначе Эмбридж нас порвёт, и валим нахрен, — Роб стряхивает с рук пыльцу, стараясь не задеть свои шмотки, и выходит на задний двор, который когда-то был стадионом, травой поросло по колено, сюда никогда не суются учителя, вот они это место и облюбовали. За спиной раздаются шорохи, ржач пацанвы, зачитывающей письмо с признаниями, и завистливый свист.       — Бобби, а, Бобби, она пишет, как мечтает заскочить на твой член, жаль, он нерабочим оказался, — Бобом его зовут редко, в насмешку, если не могут придумать шутку или пытаются задеть. Робу похеру, Пэтти вряд ли умеет так филигранно отсасывать, как это делает Урис. — Или вот еще: "... твоя таинственность посеяла в моей душе пожар, ночами я не могу сомкнуть ног.", — пропели позади, копируя женский голос и срываясь к концу на смех. — Охренеть, Роб, ты такой шанс просираешь! Да я бы на твоём месте уже давно бы её завалил, она ж сама просится. И че они в тебе вечно находят?       Грей знает — просто хорошим девочкам нравятся плохие мальчики, однако этому плохому мальчику нужны отнюдь не девочки.       Рёв мотора перебивает какой-то попсовый мотивчик с радио, где поётся о разбитом сердце и паршивом бывшем, променявшем певичку на бабу с бара — неугосающая классика, — сначала мечтают о плохих мальчиках, а потом плачутся мамочке в плечико, мол, бросил-изменил-исчез, а я хотела за него замуж! Хорошие девочки всегда страдают, что до замужества, что во время, что после, а ведь могли бы выбрать того мальчика с параллели, который дарил цветы-стихи-конфеты и в любви признавался. То ли дурость, то ли реально верят, что могут исправить, под себя подделать-выковать, да только ломают стамески и молотки и снова плачут. Нет, все же это глупость — наивная, детская, сладкая, как первый поцелуй, воздушная, как вата, запах которой хранили ладони ещё долго, спасибо малышке Пэтти за это.       Роб из тех парней, кто глупость обломал с самого начала, руками из себя выдавил, вытравил запахом мыла с кожи и мочалкой до крови, чтобы больше не было и упоминания. Жаль, что мозг так не прополощешь до блеска, эта наивность стоила ему многого: бессонных ночей и материной тихой истерики за стенкой.       Ну что ты, мам, я больше не холодный. Ты же меня согрела, видишь?       Снотворным пахнет до сих пор, принюхаешься и учуешь ноты валерианы и корвалола, он пах как аптечка ещё долго, сначала в больнице, потом дома, где безутешная мать все причитала:       Роберт, тебе пора принять лекарство, я знаю, что оно горькое, но тебе поможет.       А помогло ли ей самой? Казалось, даже спустя года, когда забыться должно, её руки продолжали пахнуть смертью, будто она не успела в тот день обратиться в больницу и донести тело, холодное, как снег. Но он же жив, дышит, моргает, плюется ядом, сцедив с языка смертельную дозу, к матери больше не обращается, не греется в ее руках, как раньше.       Ты опять прогулял уроки? Ты опять куришь? Мне опять жалуются на твоё поведение. Ты опять пришёл пьяным? Ты опять...       Опять.       Все нормально, мам, не наседай так, я все исправлю.       Исправит же, да?       Плохие мальчики тоже когда-то были хорошими, просто однажды их что-то сломало. Дети глупы, они имеют на это право, взрослые такого себе позволить уже не могут, так что певица вызывает у него скрежет зубов и лёгкую тошноту — ты просто дура, захотевшая сама обречь себя на муки, ну так не ной, что он ужасно с тобой обошелся, ты же знала, что этим все и закончится. Он надеется, что сосед справа того же мнения, так что тянется рукой к магнитоле и переключает станцию.       — Эй, там п-припев нач-чался, — горячая ладошка лупит в ответ, чертовски мягкая, бессовестно отводит руку в сторону и возвращает станцию. У малыша хватило-таки наглости пользоваться его добротой, но Грей не злится, лишь умиляется и пускает усмешку меж губ. Взгляд сам ползет ниже, где тощие ляжки размыкаются, оставляя влажный след пота на коже сидения, под коленками влажно, мокро, он бы проверил рукой, залез следом пальцами, потом под кромку шорт, где сыреет кожа и липнет джинса, выше вдоль бедра у сгиба прямо к влажной щели — уже потек? Котёнок бы сразу пустил в ход коготки или пищал бы задушенно, укрывая красное личико в ладошках? — не стесняйся, ты же такой сладкий, не отводи глазки, они у тебя красивые, посмотри на меня, разве тебе неприятно? А твоя Беверли сможет так? Сомневаюсь.       — Любишь попсу про любовь? — во рту липко, вяжет, напиться бы чужими стонами-вздохами, глотая вместе с ними слюну и слезы. Парень машет башкой неоднозначно, чёлку сряхивает мило со лба, приглаживая ту ладонями, растрепать бы её, чтобы посеять в этом мальчишке хоть какой-то хаос. В ложбинке между тонких ключиц блестит капля пота, просит слизать, пока не скатилась за ворот футболки, а потом следом самому скатиться туда же языком, опробовать, сладкий ли и там или на вкус как прелый отцовский дезодорант? Он сто процентов вкусный с головы до ног, рот омывается кислой вязкой слюной, сглотнуть невозможно, разве что сплюнуть. На пальцы.       — Не ос-собо, но раньше мама ч-часто её с-слушала, когда не игр-рала на пианино, — неужели мисс Денбро из тех же хороших девочек, однажды напоровшихся на плохого мальчика? Билли не выглядит нежеланным ребенком, его искренне любят и заботятся, как и о втором их отпрыске, хотя кто знает, что скрывается за фасадом чистого семейного дома. Был ли малец заикой с рождения или что-то однажды так же его сломало? — С-сейчас все её внимание уд-делено Дж-Джорджи, так что музыку она не с-слушает, — видно, как это бьёт по юношескому самолюбию, мамочка не может отдать ту часть любви, которую Билли заслуживает, потому что младшему нужнее. И это вовсе не глупо — подростки чувствительны, раздражительны и чертовски нуждаются в отдаче. Раз мама с папой не могут, сможет Роб, для этого он здесь, с ним в одной тачке, чтобы отвезти своего ангелочка купаться в серые воды с другими прыщавыми подростками.       — А сам ты какую музыку предпочитаешь? — по внешности о вкусах не судят, но Роб бы предположил, что это что-то в жанре джаз или блюз, размеренное и спокойное в отличие от кричащего из всех колонок рок-н-ролла задрипанных баров, в которых он бывал. Надоело.       — Не знаю, если ч-честно, — котёнок пожимает плечами, отлепляя влажные лопатки от нагретой спинки, хоть сейчас снимай и выжимай футболку, но хорошие мальчики терпят дискомфорт и жару, сцепив зубы покрепче — все в порядке, не обращай внимания. Однако Грей обращает, изредка бросая взгляд с лобового на мальчишку рядом, и все лижет и лижет глазами то профиль, то тощие коленки, то хрупкие лодыжки в милых носочках — остановить бы машину, стесав колёсами со скрипом каленый асфальт, а потом завалить, как того хотели парни из его старой компании со школы. Прижать спиной к мокрой коже сидения, закинув ногу на спинку, чтобы шнурки болтались в такт толчкам пам-пам-пам. Как глубоко получится вогнать? Увидит ли сквозь впалый живот очертания собственного члена, если войдёт под правильным углом? Эй, Билли-бой, хочешь пропотеться сильнее? Я могу помочь, знаешь, как хорошо потом будет окунаться в воду? — Наверное, С-Синатра и Бадди Холли, а т-тебе?       — Без понятия, я редко слушаю музыку, — конечно, зачем нужна музыка, когда есть стоны и мольбы, в такие моменты чувствуешь себя Богом, решающим чужую судьбу — ну же, постарайся лучше, и я дам тебе все, что ты хочешь. Даже звезду с неба сорву и назову в честь тебя, во-о-о-н ту, видишь? Да-да, она твоя, если возьмёшь глубже, давай, сладкий, ещё немного, и я смогу улететь и достать её для тебя. Умница, ты заслужил свою звездочку, лови. У Уриса было таких с десяток, ловил губами, руками, глазами, не успевал считать, но упрямо продолжал просить ещё одну, ещё и ещё. Сколько там их набралось уже? На погоны хватит? Мужай, сладкий, твои родители будут тобой гордиться, был пидором, а стал мужчиной. Или ты в армии звезды добирал? Оставь и для других, не жадничай. — Иногда слушаю всякое, а так на работе музыка не играет, да и мне не до этого.       — А где ты раб-ботаешь? — удивится ли? Вскинется или усомнится? Да брось, ты не выглядишь тем, кто будет заниматься такой скучной херней! А что бы сказала на это мама?       — В библиотеке. Книжки перебираю, представляешь? — отличное место, чтобы быть незамеченным, тихо, спокойно, детишки сюда почти не заглядывают, никто не шумит, хотя с детства мечтал быть учителем, наставлять юнцов, выпускать со школы одаренными, однако вышло так, что и сам едва тянул программу, предпочитая учёбе загулы с друзьями и идиотские пьянки. — Неплохая работенка для того, кто скоро покинет это место.       — Ого, а я в б-библиотеке редкий гос-сть, з-зато новенький Бен там часто зав-висает, любит читать про ис-историю Дерри, — история Дерри славится бандами и разборками, расовой дискриминацией и поджогами, люди здесь дикие, будто даже спустя года этот огрызок цивилизации отказывается шагать вместе со временем, он видел множество городов и людей, но только тут скопление зла превышает все лимиты. Наверное, этот убогий городок притягивает себе подобное, что противоречит всем законам физики, потому новичка он и интересует, как забавная аномалия, не более. Сам же город по себе скучный, а местный мэр — зажравшийся кусок говна, пожадничавший выделить бюджет на его благоустройство. Валить Билли надо отсюда и как можно быстрее. — Теп-перь появился повод п-приходить туда чаще.       Улыбается счастливо, явив милую ямочку под губой, такую хочется взять в рот и долго ласкать языком, чтобы губы раскраснелись и её было видно лучше, у малыша она, наверное, сладкая с привкусом мятных конфет, которые периодически закидывает в рот, спешит освежить дыхание перед встречей с Бевви, глупый не понимает, что девчонка вряд ли поймёт и оценит, а Роб бы сам эти чёртовы конфеты языком собирал, слызывая следом вздохи, как добавку. Грей давит улыбку в ответ — конечно, приходи, я буду рад твоей компании в этом скучном заведении, могу провести даже туда, где детям быть не положено, но очень сильно хотят. Читал камасутру? Тебе такое и не снилось даже со злосчастной малышкой Бев, а я и без чтения знаю, потому что знание это приходит с возрастом, как новая открытая функция, и теперь у тебя есть дополнительные задания со звёздочкой, реши их правильно и получишь приз. Урис ловил их себе на погоны, а на что потратишь ты?       — Тебе среди книжек делать нечего, приятель, лето же, так проводи его с друзьями, — он сам себе представить не может, как сдержался бы, увидь его рядом в столь тихом месте, среди повестей, рассказов и томов энциклопедий, где на каждой полке лежит чужая история. Роб бы писал свою прямо на мальчишке строчками засосов, руками выводил слова на бёдрах синяками, ставил запятые и точки на спине горячей спермой. Эдакий чистовик, новое издание, рискните прочитать или пройдите мимо. История Грея не тянет на Пулитцер, скорее, она на ряду с бульварными романами со стилажа пониже за пару долларов на распродаже. Захочет ли малыш прочесть его повесть и позволит ли оставить ее на себе или открестится, как и остальные? Черновик пылится в ящике под столом и даже писатель не хочет его перечитывать. Хотя вышел бы неплохой рассказ в жанре боди-хоррор в милой обложке, любители нишевых книг оценят. А какова история Билла? Напишет ли он её на нем или выберет издательство получше? Робовы страницы спалены по краям, измяты и засалены, но чужая история кривоватым почерком сделает их лучше, дополнит идею.       — Мне все р-равно давно пора бы за-заглянуть, пара х-хороших книг мне не помешает, — Билли мажет пальцами по щеке, стряхивая назойливую влагу с лица, проводит ими по шее и тянет воротник ниже и ниже, будто издевается, надавать бы по рукам, чтобы не искушал. Робу многого не надо: пара взмахов пушистыми ресницами, взгляд красивых русалочьих глаз и блядское слезливое: "ну, Ро-о-о-б!", как это делали девочки с его школы, чтобы он моментально рванул пацана ближе и подмял под себя. С Дональдом было иначе, он ничего не просил, просто делал то, что хотел и искренне этим наслаждался, пока Грей позволял. А вот малыша хотелось дразнить, уламывать, наслаждаться каждой реакцией и смотреть на то, как краснеют щеки — одно удовольствие. Если получится.       А если нет?       Ломать его будет так же прекрасно? Видеть в глазах страх и надежду на то, что отпустят? Что чувствовал Бауэрс, когда подносил нож к лицу и шептал в ухо угрозы уничтожить? Наверное, тяжело угрожать, когда член в штанах дымится и голову сносит к чертям — я тебя живьём выпотрошу, Денбро, клянусь.       Дорога по Канзас-стрит сменилась гравием, забившись под колеса Шевроле, дальше только пыль и грязь, хрен проедешь, под шапкой леса вдоль обочины стояли полицейские машины, разгоняя мигалками и шумом раций любопытных, а таких было немало: люди повысовывались из зданий пососедству, охали и вздыхали, прикрывая ладонями разинутые рты — ну как же так? Бедная девочка, сколько ей? Шестнадцать? Кошмар какой! Билл рядом подорвался, высовывая голову в открытое окно, как собака, и стискивая в кулаках футболку. Испугался, что среди шепчушихся не найдёт знакомого лица? Боялся увидеть труп? За себя волновался? Роб только хмыкнул и, бросив короткое: "жди здесь", вышел из автомобиля. Среди хаоса, криков полицейских и чьих-то слез не разобрать нихрена, он подобрался ближе к ограждающей ленте и, вглядываясь туда, где суетились врачи и легавые, заприметил лишь бледную кисть и потрепанную макушку, волос на голове почти не осталось, словно кто-то изощренно издевался, выдирая их вместе со скальпом — дерьмовое окончание жизни будучи всего лишь подростком. Случайность то или намерение, все сводится к тому, что ещё одна жизнь сломана и отобрана. Как же знакомо.       — Э-это Б-Бетти Рип-Рипсом, — раздается слева тихое, он оборачивается и видит рядом белого, как та самая Бетти, Билла, вцепившегося пальцами в ленту. Пацана трясет всего, увести бы подальше, чтобы не видел этой кровавой расправы, а то будет ещё долго ходить осунувшийся от недосыпа. Грей бы такого не допустил, но уже облажался, позволив парню увидеть этот кошмар.       — Я же сказал сидеть в машине.       — Это м-моя однок-классница, я её з-знаю, — заикаться начал сильнее, видимо, от нервов, выглядит не лучше жертвы, губы вон как трясутся, хоть бы не рыдал, он ведь совсем не умеет успокаивать рыдающих детей. — Знал.       Ему бы плед на плечи дурацкий этот оранжевый, для таких невротиков, как он, и бутылку с водой в руки — держись, малой, скоро мама с папой заберут тебя подальше от ужаса, а потом сходишь пару раз к психологу для справки и будешь свободен. Сраная Американская правовая система — мы вас любим, граждане, нам на вас не плевать. А на деле совсем наоборот, особенно здесь, где полиция снова разводит руками, отваживая рыдающую мать подальше от дочери в мешке, рука торчит из него неестественно, выгнута под таким углом, каким не может физиологически. Теперь от милой Бетти остался лишь синеющий труп, покрытый мхом, а мисс Рипсом цепляется за последнее, что от неё осталось — единственную подписанную с обратной стороны туфлю.       — Ну и чего застыли? Проваливайте, и без вас работы навалом, — шериф Бауэрс выглядит помято, видимо поиски девчонки вымотали окончательно. Ну и поделом, такой мудак только и может, что орать и махать оружием. Дело закрыть для него — раз плюнуть, нахера искать убийцу, терроризирующего весь город, если можно просто забить, а после прочитать очередную лекцию о том, как важно относиться к своей безопасности серьезней? — Все вон!       Грей тянет Билла за руку к машине, ладонь у него ледяная для такой погоды, он даже не сопротивляется, послушно идёт следом, пока не вваливается в салон, замирая куклой. Вот и прокатились искупаться. Роб знает этот взгляд, видел уже не единожды, так смотрят смирившиеся с судьбой: две тысячи ярдов вдаль и пустая башка, как после лоботомии, после такого либо ломаются окончательно, либо пытаются жить дальше. Что творится в голове малыша ему не понять, но знает точно, что шок от осознания близости смерти будет длиться ещё долго. Не того он хотел, когда пытался подвезти, парню надо наслаждаться жизнью с друзьяшками, жрать мороженое в рожках и ржать с тупых шуток.       Наверное, стоило изначально прочесть пару книг по садоводству, которые мать хранила на книжной полке. Роб садоводство не любил, он смотрел издалека на то, как ее руки готовят очередное соцветие для него. Грею нравилось брать, срывать цветы пока красивые, ставить на время в вазу с водой и по истечению времени выкидывать, и пусть ему нравились, но они быстро вяли — то ли были слишком слабыми, то ли он выбирал не тот путь. Такую невинность надо хранить как можно дольше, чтобы не вяла под пальцами, а цвела дальше. Срывать сейчас не вариант, его надо пересаживать осторожно, Биллу бы понадобился горшок побольше, чтобы вместить всю его корневую систему, и подоконник просторнее, где солнце будет тянуть к нему свои липкие лучи. Может, после этого капризное растение дастся ему в руки и будет стоять только на его подоконнике. Эгоистично хранить такую редкость у себя, но другим более опытным его отдать уже не сможет, не после того, как взращивал для своих нужд. Если условия будут идеальные, растение вскоре даст свои плоды и Роб сможет их вкусить. На языке тает фантомная сладость мякоти, ее сок лижет губы и пальцы, пятнает собой по локти и пахнет просто невероятно — Билли будет самой лучшей наградой за старания.       — Я отвезу тебя домой, — Роб со вздохом заводит машину и трогается, замечая, как малыш подрывается с места, решив соскочить. А не поздно ли? Оставь свою милую пятую точку на месте, приятель, она тебе ещё нужна. Мне тоже.       — Но мои друз-зья м-могут меня ж-ждать! — в глазах растерянность и обида, как у парней, которых обворовали старшаки за школой — завтра чтоб как штык был в том же месте, проверю. — Дай мн-мне в-выйти!       Грей был таким же, ну мудаком, в смысле, припирал к стенке, трес пустой ладонью, мол, не хватает в ней чего-то, угости-ка парой долларов. Ничем от Бауэрса не отличался, разве что не ножом у лица орудовал, а членом — садись ротиком, я знаю, что хочешь. И трогал не малолеток со слюнявыми рожами, наматывающих сопли на кулак, а борзую пацанву, которая на них лезла. Кучка жалких пидоров, жаждущих внимания и признания, обратила его взор на себя, не его вина, что они такие придурки. Зато какими шелковыми были после: взгляд отводили, кивали болванчиками — да, Роберт-нет, Роберт-мы поняли, Роберт. Самый наглый еще долго вылизывал ему обувь по первому только свисту на потеху голодной публике. И было в этом что-то прелестное, наверное, смотреть, как дрожит в ногах жалкий человеческий ком, умоляя их пощадить — а ты поцелуй его. Поцелуй его маленький милый ротик, и я вас отпущу.       — Я уверен, твои друзья уже разъехались, ты можешь позвонить им дома, — таких надо уговаривать, чтобы сидели смирно, слушали вкрадчивый голос и внимали каждому слову. Билли из тех, кто будет рваться на свободу до последнего, переломай ноги — поползет, исцарапает ладони в мясо, поотрывает ногти, но продолжит ползти к свету. Не самый скверный подростковый характер, с ним иначе нужно, не давить, а поощрять, чтобы котёнок свыкся с новой ролью. — Тебе здесь торчать не стоит, позволь отвезти тебя домой.       — Х-хорошо. На Вит-Витчем стрит, пож-жалуйста.       Крики и шум сирен остаются позади, когда они сворачивают на главную дорогу, Билл тянется рукой к магнитоле, возвращая паршивую попсовую станцию-спутницу, то ли желая вернуть хороший настрой, то ли по привычке — матушка привила сыночку дурной вкус в музыке, надо это исправить в будущем. Солнце в зените не щадит жителей, нагревает макушки и верхушки зданий, плавит даже Робову тачку, превращая ее в гробовозку, ещё и как на зло путь до Кендускиг перекрыли полностью, и в ближайшую неделю вряд ли позволят пройти. Пацан смурнеет на глазах, щурится от ветра и трёт ладошкой потный лоб. Ну не грусти ты так, малыш, найдём другую дорогу, только не плачь.       — Я н-не понимаю, поч-чему дети, — брови Билли сходятся у переносицы, чертят глубокие морщины, в таком возрасте их вообще быть не должно, разве что от улыбки до ушей. Разгладить бы их пальцами, губами, чтобы не хмурился, ему не идёт, огладить небольшой шрам на правой — с велика свалился? — и шептать всякую утешающую чушь на ухо. Глаза его русалочьи на мокром месте, влага рябит, блестит на солнце, ловит зайчики, ну до чего же красивое зрелище, аж слизать хочется. Грей рядом с ним сам в подростка превращается, гормоны лупят за сотку, пускают в ход мурашки до паха. Добраться до дома — то еще задание, со звёздочкой, конечно же. Он их себе ещё не собирал — ловить было некому. Вот бы котёнок хоть одну поймал для него, Роб бы хранил за пазухой, никому бы не показывал, самому мало. — Он же их п-просто калеч-чит и уб-убивает. Кто может сотвор-рить такое?       — Плохих людей везде навалом, не только здесь, Билл, — плохие люди ближе, чем ты думаешь, милый. — Если хочешь знать моё мнение, то полиция тут полный отстой, — Билли улыбается, прыскает в ладонь и заливается звонким хохотом, солидарно поддакивая, видимо, каждый сыт по горло выходками местного шерифа. — Нет, я серьёзно, кто вообще в здравом уме выдвинул этого идиота Бауэрса на пост? Ты его видел? Он без бутылки день точно не начинает, — его бодают в плечо кулаком, по-мальчишески так, как давнего приятеля или как дружка из компашки "неудачников".       — Ты мог б-бы стать х-хорошим пол-лицейским.       — Ну уж нет, приятель, коп из меня вышел бы так себе, поверь, — на скептично вскинутую исполосованную бровь лишь отфыркивается. Грей слишком ленив, справедливости в нем столько же, сколько и гетеросексуальности. В полиции гомиков не терпят, запинают досмерти и вышвырнут, он же угроза для человечества — маккартизм тебя пережует и выплюнет. — Не хочу к сорока отрастить пузо и разочароваться в жизни, я свободолюбив, знаешь ли.       — Но когда-нибудь т-ты же захочешь ос-статься где-то, ос-степениться, типа, — ох, Билли, не тебе рассуждать о подобном, когда у самого ветер в хорошенькой головке и желание нахватать от жизни как можно больше. — Раз-зве ты против?       — Я-то, может, не против, но пока нет такого человека, который сможет быть со мной на одной волне, — рядом с мальчишкой слишком хорошо, настолько хорошо, что порой закрадываются мысли остаться в этой дыре до победного, пока не получит свое, и пусть уйдёт не один год, зато они прожиты не зря. Хочется взять его с собой, ловить пальцами попутный ветер через окно, жрать с ним в забегаловках и трахаться в убитых мотелях. И заново. Чтоб каждый день как последний. Как быстро завянет этот цветок без привычных условий? — Я странствую ради музы.       Малыш понятливо кивает, он-то свою уже нашёл: рыжую, с веснушками на вздернутом носу и большими голубыми глазами. Поймёт ли он когда-нибудь, что в её голубых глазах больше льда, чем в стакане виски, который пьёт её папочка? Беверли такая же сломанная, её крылышки любовно обрезали, чтобы не упорхнула из гнездышка, копия мамочки с одним лишь различием — петли на ней пока нет. Но надолго ли? И об этом говорят по телеку сторонники традиций? Не дайте этой стране морально разложиться в руках гомиков, любите правильно! Эй, это же Американская, мать ее, мечта: зелёный стриженый газон, белый заборчик и уютный большой дом с улыбающейся женой, детишками и собакой. Как с билбордов, пропагандирующих здоровые отношения. Но что же мы видим на обратной стороне этого кукольного домика? Папа спит с молоденькой соседкой, мама вытирает слезы и подводит глаза тушью, раздвигает ноги по расписанию раз в месяц, доказывая себе, что любовь в этом доме еще есть, а дети курят траву и прогуливают уроки. Зато без грязных педиков.       — Это х-хорошая мотивация, — его мотивация сидит рядом, хлопает глазками и улыбается, протирает своей задницей сидение, а мог бы сидеть на его коленях и стонать его имя милым заикающимся голоском: "Р-Ро-о-о-б!", ну до чего же вкусно. Далековато до этого пока что, но Грей упертый, своего добьётся. — А я м-мечтаю ст-стать писателем, х-хочу быть королём хо-хорроров, Ричи подс-садил меня на ужасы, — Роб в удивлении вскидывает брови, довольство ворочается изнутри гладкими щупальцами, не все еще потеряно. Он просто кладезь ужасов: своих, чужих, листай в любом порядке, биография там корявая, местами вырвана из контекста, но интерес вызовет, может, даже станет музой для Биллиных рассказов. Снимут фильм по книге — в кинотеатрах попадают в обморок даже прожженые, вызовут экзорцистов и священников. Название только дайте попроще, чтобы непонятно было, о чем речь идёт. Оно к лучшему. В таких историях обычно не бывает хорошего конца, но пусть будет хоть где-то.       — Замечательная мечта, Билли, в таком случае заглядывай в библиотеку, покажу тебе пару хороших работ для вдохновения, — парень кивает в ответ и отворачивается к окну, встречая родные улицы без особой радости — дома его ждёт очередная лекция от родителей, перечисленные и заученные правила безопасности и нагоняй: "Билл, ты же знаешь, берегись тёмных, безлюдных мест и старайся не ходить один." А с Робом? Знают ли дражайшие мамочка с папочкой, с кем подружился их милый сыночек? Мисс Денбро охнула бы от ужаса, пока мистер Денбро заряжает дробовик. Рука у него не дрогнет, полицейские научены командам как бойцовские псины — фас! Грея изрешетят на месте, а после повесят все пропажи, надо же как-то закрыть дела.       — Ост-танови тут, — они тормозят у поворота, словно малыш тоже придерживается этой конспирации, никто не должен их видеть и слышать — маленькая тайна на двоих, Роба это устраивает. — С-спасибо, что подвез. И-и за то, что отвл-лек Б-Бауэрса, тоже с-спасибо, — Билли мнется, ногтями колупая заусенцы на пальцах, нервничает, но заглядывает ему в глаза и выдавливает благодарную улыбку. Становится на пару градусов теплее то ли от солнца, то ли по иным причинам, он чувствует, как потеет под лопатками и во рту пересыхает. Присосаться хочется к сигарете или к нему.       — Без проблем, обращайся, — силы воли ещё хватает, чтобы вцепиться в руль и унять дрожь в пальцах, пока котёнок возится с ремнем безопасности — не получается, заедает, как устаревшая пластинка в патифоне, держит в своей хватке и не отпускает, против, чтобы мальчишка уходил — останься ещё, с тобой так приятно. Грей понимает, но все равно тянется, чтобы расцепить эти объятия. — Извини, она периодически застревает, давай помогу.       Солнце все же малыша нагрело сильно: пахло от него сладковато, словно с девочками ошивался, с волос пахнуло шампунем, карамельным, вроде, минтоловым дезодорантом и мятными конфетами. Греевыми сигаретами не пахло, сберег-таки. Тепло его всего облюбовало, как давний любовник, Билл его фаворит, если приглядеться, даже поцелуи-веснушки заметить можно — летний мальчик, золотой принц, у которого в глазах домашними питомцами прыгают солнечные зайчики. Ремень, предатель, держал крепко — лови в руки, не упусти подарок, вот же он, весь твой, разморенный жарой, такой мягкий как пластилин, гни в любую сторону, лепи что хочешь. Роб с радостью окунулся бы в сладость чужой кожи, слизывая соленую карамель вместе с потом, откусывал бы помаленьку с щёк и ляжек, сминал задницу, тычась носом как слепой щенок в самое вкусное.       Учуял бы папочка следы чужака на сыне? Наверняка. А потом, как и все добропорядочные копы отвёл бы в допросную, чтобы задать животрепещущий вопрос — покажи где дядя трогал. А у Билли карта на теле, следы то тут, то там, дорожками засосов и синяков вели к драгоценностям. Что? Пираты не в моде? А как же это? Вы только гляньте на него, он весь исписан под завязку чужими подвигами: Грей бороздил моря и океаны, завоевал столько мест, что не счесть, украл так много его времени и детства. Но сердце-то на месте? Его украсть не смог? Грей на груди поставил метку крестом, где за рёбрами прячется сундук с сокровищами. Путь неблизкий, расправить паруса, держитесь крепче, впереди рифы.       — Не забудь про велик в багажнике, — пока он не потерялся в бездонной голодной тьме, как мальчишка в подвале. Билл выскакивает из душного салона, пропахшего карамелью, в летние объятия и с радостью встречает его лучи, Сильвера он находит легко, тащит к себе, словно старого друга гладит по корпусу, хлопает дверю багажника и машет на прощание Робу, кидая вслед свою последнюю на сегодня улыбку. Очарование дня тает вместе с его уходом, оседает на губах знакомой сладостью, закурить которую хочется невыносимо, чтобы горечью смазать желание и сконцентрироваться на насущном.       Чтобы цветок рос, нужно его поливать, удобрять почву и вырывать ненужные сорняки: Генри Бауэрс врос в его систему уже достаточно, от него необходимо избавиться, пока он ядовитым плющом не обвил нежные лепестки и не сломал их. Всего-то надо навести справки и, быть может, навестить его лично, если того потребуют обстоятельства, а там и до дружков добраться не проблема.