Глава 149. Близится радостное событие.
13 декабря 2025 г., 18:17
Круглый арбуз-ханьгуа поставили на разделочную доску. Срезав ту часть кожуры, где крепился стебель, Чжун Минь протер ею лезвие ножа и затем начал резать плод ровно по центру.
Раздался треск. Ему даже не пришлось дорезать до конца: арбуз треснул сам и легко разделился на две половины.
Одну половину он нарезал полукруглыми ломтиками, в другую воткнул две ложки. Чжун Минь, неся арбуз в обеих руках, вернулся в гостиную.
«Все выходите, есть ханьгуа!»
«Иду!»
Чжун Хань ответил первым, поднял бамбуковую занавеску и вышел из спальни. Он подбежал к столу, сглотнул слюну: «Старший брат, этот арбуз выглядит очень сладким».
«Арбузы, которые привозит твой брат Чжань, всегда хороши. Это последняя партия, созревшая перед осенью. Сейчас на рынке продают осенние ханьгуа, они намного хуже. Съедим этот, а в следующий раз уже только в следующем году».
Чжун Минь указал на стол: «Выбирай, как тебе больше нравится».
Чжун Хань выбрал ту половину, в которую воткнули ложки, и подвинулся к краю стола. Су И вышел чуть позже, держа Чан Лэ вертикально на руках, так как стоило его опустить, он начинал капризничать.
Чжун Минь подошел, чтобы взять ребенка. Он был сильным, его руки были твердыми. Он мог держать сына одной рукой, словно маленького котенка или щенка, а другой рукой свободно есть арбуз.
Су И, как и Чжун Минь, любил простой способ: он брал дольку и съедал ее за несколько укусов, очищая даже красную мякоть с кожуры.
Раньше такую кожуру просто выбрасывали, но потом Чжань Цзю сказал, что арбузные корки можно давать уткам и курам. Они узнали, что утки и куры могут есть много разных продуктов, не только зерно, листья овощей и насекомых. Особенно в самую жару, арбузные корки помогали им не перегреваться.
Пока Чжун Минь быстро съел свою дольку, Чжун Хань все еще осторожно вычерпывал ложкой самую середину мякоти. Он разделил этот, самый сладкий, кусочек на три части — по одной на каждого члена семьи.
«А-Лэ, ты еще не можешь есть это, но когда сможешь, дядя обязательно оставит тебе кусочек».
Сказав это, он отправил свою часть в рот и намеренно громко зажевал. Чан Лэ долго пытался дотянуться, а затем переключился на изучение рта Чжун Миня.
«Когда этот парень вырастет, он, скорее всего, будет ужасным сластеной».
Чжун Минь уворачивался от маленьких ручек сына, но потом все же обмакнул палец в арбузный сок, чтобы дать ему попробовать. Чан Лэ инстинктивно облизнул губы. Почувствовав сладкий вкус, он довольно улыбнулся.
Су И достал платок, вытер ему рот и засмеялся: «Ханьгуа холодный, я боюсь давать его ребенку. Но, наверное, скоро на рынке будут продавать аннону (сахарное яблоко). Когда в следующий раз поедешь в деревню, купи несколько. Наскребешь ложечкой, пусть попробует».
Дети в возрасте пяти-шести месяцев уже могут есть что-то помимо молока, но поскольку у них нет зубов, все нужно растирать в кашицу или пюре.
Во дворе.
Ван Чжуцзы вернулся из бухты Байшуй, куда отвозил продукты для каменной мастерской по изготовлению соусов. Он услышал от Чжун Миня, что на кухне остался арбуз для него. Зайдя, он увидел две большие дольки.
То, насколько хорош хозяин, можно было судить по еде. Он ел то же, что и хозяева, и каждый прием пищи был с мясом и овощами. Он не только не голодал, но и ел мясо.
Что касается сезонных фруктов, то, если они были, ему всегда оставляли долю, как сейчас арбуз. Он даже имел честь попробовать сладости, купленные в деревне, которые стоили несколько вэней или десятков вэней за штуку.
Сейчас он был все более и более предан своему хозяину и, если бы мог, с радостью остался бы здесь наемным рабочим на всю жизнь.
Дожди шли один за другим. Соленый рис на полях напился воды, цветки отцвели, и налитые, склоненные колосья стали менять цвет с зеленого на желтый.
Сбор урожая был не за горами, и люди с воды на Тысячеакровой отмели хотели день и ночь проводить на полях, боясь малейшей потери зерна.
Учитывая, что для молотьбы нужен скот, а во всей Тысячеакровой отмели только у семьи Чжун Миня было два водяных буйвола, которых было явно недостаточно. Было бы неправильно, если бы они одни работали на все семьи. Поэтому Шестой дядя-старейшина призвал других членов клана скинуться и купить еще двух.
Остальные семьи, не принадлежавшие к клану, последовали их примеру: скинулись по несколько лянов серебра и купили одного буйвола вскладчину.
Пустырь, отведенный под гумно, был выметен до блеска. Большие каменные катки были доставлены лодкой несколько дней назад, и группа молодых мужчин, таща и толкая, установила их на гумне. Сельскохозяйственный инвентарь для веяния, такой как деревянные лопаты и вилы, был приобретен каждой семьей.
К этому моменту все уже поняли, что возделывание рисовых полей — это долгосрочное дело. И скот, и инвентарь нужно было иметь в полном комплекте. Во время сезона жатвы, когда работали с раннего утра до поздней ночи, времени всегда не хватало, и никто не собирался давать свои вещи взаймы.
«Ах, А-Лэ, как ты снова похорошел всего за несколько дней?»
Чжун Чунься вместе с Тан Цюэ пришла, чтобы принести дикие овощи семье племянника. Войдя во двор и оставив корзину, она с нетерпением пошла в дом искать маленького внучатого племянника.
«Ты помнишь, кто я? Я твоя вторая двоюродная бабушка».
Она села на край кровати, в руке у нее была маленькая вертушка, которую она крутила. Глядя на маленького ребенка в бамбуковой кроватке, она не могла сдержать улыбку.
Вертушки Чжун Минь купил в деревне. Всего было три или четыре штуки разного размера, и они были воткнуты в разных местах в комнате. Когда нужно было, он брал любую. Он не беспокоился, если ребенок обслюнявит или порвет ее. Они стоили всего несколько вэней, сломается — купит новую.
Чан Лэ был по характеру очень приветливым и улыбался всем. Он оправдывал свое имя. Он закричал «уа-уа» несколько раз и, помогая себе руками и ногами, пополз к Чжун Чунься.
Чжун Чунься тут же забыла про вертушку, отложила ее, взяла Чан Лэ на руки и прижалась к его мягкой щечке.
«Посмотрите, как хорошо тебя кормят твои папы! Эти маленькие ручки и ножки, словно очищенные корни лотоса. Среди всех детей в бухте Байшуй твой А-Лэ самый пригожий».
Казалось, чем старше становились люди, тем больше они любили детей. Чжун Чунься не могла оторваться от Чан Лэ.
Узнав от Су И, что ребенок уже может сидеть самостоятельно, они вдвоем осторожно посадили Чан Лэ, придерживая спереди и сзади. Они смотрели на него и радостно смеялись: «Сидит уверенно. Умный ребенок. Наверное, и ходить, и говорить научится быстро».
Чан Лэ не понимал, что говорят взрослые. Он обнял маленький набитый хлопком мячик и попытался укусить его. Су И не мешал ему. Грязный — постираем. Зубов у него пока не было, так что порвать он его не мог.
Они растили ребенка довольно бережно. Если бы они жили на лодке, то младенцы ползали бы повсюду на веревке, тащили бы в рот все подряд, и родители были бы рады уже тому, что они не упали в воду.
«Вторая тетя, ты пришла. Я слышал вас из двора».
Чжун Минь и Ван Чжуцзы вернулись со двора. Он вытер полотенцем пот с шеи, поднял бамбуковую занавеску и заглянул в комнату.
Чжун Чунься, увидев его, улыбнулась и спросила: «Ты видел своего дядю?»
Чжун Минь ответил: «Видел, он на гумне, разговаривает с Шестым дядей-старейшиной. Я хотел с ним вместе вернуться, но дядя сказал, что пойдет прямо в деревню за Ин-цзе, и попросил меня передать вам».
Чжун Чунься кивнула: «Я поняла. Ты весь в поту, иди умойся».
Когда Чжун Минь отпустил занавеску, и она снова упала, Су И сказал: «Раз уж вы сегодня здесь, вторая тетя, может, не пойдете домой? Оставайтесь здесь на ужин. Я попрошу брата Чжуцзы передать дяде, чтобы он забрал Ин-цзе прямо сюда».
Чжун Чунься немного засомневалась. Тут подошел Чжун Хань, обнял ее за руку и вступился: «Вторая тетя, оставайтесь, пожалуйста! Мы так давно вместе не ужинали».
«Какой ты уже большой, а все еще ластишься, как в детстве».
Чжун Чунься засмеялась, легонько ткнула его пальцем в нос и все же согласилась.
«Как раз хорошо, я принесла много овощей. Сегодня все приготовим. Дикие овощи грязные, их тяжело мыть. Я помогу вам, и мы быстрее управимся».
Су И открыл окно во двор и крикнул, чтобы отправить Ван Чжуцзы еще раз на гумно.
Чжун Чунься принесла несколько видов диких овощей, среди которых были осенние побеги бамбука, портулак и много пастушьей сумки.
«Надо же, пастушья сумка! Осенью ее гораздо меньше, чем весной. Вторая тетя, где вы ее накопали?»
Чжун Чунься назвала место: «Вам некогда собирать дикие овощи — у вас и рабочие руки ограничены, и ребенок, и рисовое поле, и куры с утками. Я нашла ее случайно, когда ходила с вашим дядей Сюй за хворостом в гору».
«Осенняя пастушья сумка не такая нежная, как весенняя, но мы ее не ели уже полгода, так что все равно хочется».
Чжун Минь, умывшись, вышел во двор, чтобы помочь чистить овощи. Увидев побеги бамбука, он сказал: «Побеги бамбука нужно тушить с уткой».
Но хотя у них были утки, они их растили для яиц, и забивать просто так было нельзя.
Чжун Чунься быстро сказала: «Не трогай драгоценных уток! Каждое яйцо стоит несколько вэней. Лучше потуши побеги бамбука с двумя сушеными рыбными филе. Все равно будет очень вкусно с рисом».
Чжун Минь подумал и сказал: «У нас еще остался сушеный угорь. Возьмем его, получится самый ароматный вариант».
К сумеркам Тан Дацян вернулся из деревни. Кроме него и дочери, за ними увязался еще один «хвост» — никто иной, как Чжань Цзю.
Этот парень знал, как быть милым. С тех пор как они обручились с Тан Ин, он время от времени приезжал в бухту, привозил еду, припасы и иногда оставался поужинать.
Он сменил обращение к Чжун Миню. Раньше он отказывался называть его по-другому, кроме как «Благодетель», а теперь изо всех сил называл «шурин», отчего Чжун Миню постоянно хотелось сжать кулаки.
Войдя во двор, он, как по маслу, забежал на кухню, поприветствовал Чжун Чунься и Су И, оставил связку ребрышек, две корзины винограда и два пакета сливовых цукатов.
Ребрышки предназначались для сегодняшнего ужина, а виноград и цукаты явно были поделены поровну для семей Чжун и Тан. Отказаться было невозможно.
Благодаря дополнительным рукам, ужин быстро оказался на столе. Такие блюда, как осенний бамбук, тушенный с угрем, жареные гребешки с луком-пореем, мясо моллюсков с зеленым луком — все они после приготовления наполняли дом ароматом. Ребрышки были нарублены, замаринованы на полчаса, выложены на слой таро и приготовлены на пару. Мясо и таро получились мягкими и таяли во рту.
В конце, заметив нехватку овощей, Су И сорвал из керамических горшков во дворе немного водяного шпината. Они жили близко к берегу, и почва была песчаной, поэтому овощи в грунте не росли. Они по-прежнему использовали керамические горшки, сажая быстрорастущие семена. Если сильный ветер или дождь погубят урожай, не страшно: через месяц вырастет новый.
Чжун Чунься нарезала купленную Тан Дацяном в деревне тофу-кожуру соломкой, смешала ее с ламинарией, добавила много уксуса и в конце капнула кунжутного масла. Получилось кислое и очень аппетитное блюдо.
Когда сели за стол, Чжань Цзю, как будущий зять семьи Чжун, принес не только еду, но и алкоголь: кувшин вина из ягод годжи и кувшин сливового вина. Было что выпить и тем, кто крепко пьет, и тем, кто нет.
«Это вино из ягод годжи стояло у нас дома довольно давно, но не было случая подать его к столу. Хорошо, что мама напомнила мне взять его сегодня».
Он сам налил Тан Дацяну и Чжун Миню. Чжун Чунься и Су И тоже выпили по чарке, а оставшиеся цзе-эр и два маленьких гэ-эра пили сливовое вино.
Однако Тан Цюэ и Чжун Ханю разрешили выпить всего по одной чарке, так как они были слишком юны.
Чжун Чунься сказала: «Твоей маме дома одной скучно с собакой и кошкой. В следующий раз, когда приедешь, обязательно привези ее. Мы с твоей бабушкой и тетей ее очень любим, даже если будет поздно, она может остаться ночевать».
Чжань Цзю, конечно, не посмел ослушаться: «Мама тоже часто вспоминает бабушку и тетушку, но боится, что доставит вам хлопоты, если придет».
Молодые обрученные люди сидели за одним столом, и даже перед родителями и старшими братьями не могли скрыть своих чувств. Остальные делали вид, что не замечают, и ели, пили, обсуждая дела в деревне.
Рис уже почти созрел. Когда зерно будет собрано в закрома, вероятно, скоро наступит радостное событие.
Вино из ягод годжи было не обжигающим, а мягким, с приятным сладковатым послевкусием. Су И выпил несколько глотков подряд и решил, что оно не хуже сливового, и не стал менять. От начала до конца он выпил больше трех чарок.
Когда стемнело, и гости уехали, Чжун Минь, осветив комнату лампой, внезапно заметил, что с Су И что-то не так.
«А-И, ты, кажется, пьян? Твое лицо такое красное».
Су И провел рукой по лицу, почувствовав жар, и засомневался: «Не думаю, что я пьян. Оно ведь сладкое, наверное, не очень крепкое?»
Чжун Минь беспомощно улыбнулся: «Любое вино, настоянное на травах, крепкое. Ты видел, чтобы кто-то настаивал женьшень на рисовом вине? Если не использовать крепкий алкоголь, лечебные свойства трав не раскроются, и это будет пустая трата».
Су И настаивал, что не пьян. Он зажег лампу и хотел взяться за шитье подошвы, но несколько раз промахнулся иглой. Чжун Минь полутащил, полуобнял его и отправил в постель.
Позже, когда ночь наступила, крепость вина, похоже, наконец-то полностью распространилась. У Су И летом обычно мерзли руки и ноги. Когда он во сне протягивал руку или ногу и касался Чжун Миня, тот вздрагивал от холода. Но сегодня он был горячим, словно маленькая печка.
Даже крем для лица, который он нанес после умывания, казалось, таял быстрее из-за жара на его щеках. Его легкий аромат пропитал кожу и наполнил полог кровати нежным цветочным запахом.
Чжун Минь обнял своего теплого и ароматного фулана, и в долгую ночь один был одурманен вином, а другой — ароматом.
