Кадзибана

Упорен в нас порок, раскаянье — притворно;

За все сторицею себе воздать спеша,

Опять путем греха, смеясь, скользит душа,

Слезами трусости омыв свой путь позорный.

© Шарль Бодлер. Цветы зла

      Сладковатый аромат трёх тлеющих палочек благовоний старательно скрывал металлический привкус, с недавнего времени неизбежно царящий в хозяйских комнатах. Намертво захлопнутые сёдзи не позволяли запаху выветриться, просочиться, узнать. Узнать о причине срочной закупки благовоний. Узнать о металлическом привкусе. Узнать о криках, о боли, о крови.       Лишь распахнутое на ночь окно пропускало в комнату воздух, живительный кислород. Оно открывало вид на низкие крыши, на окружающий храмовые постройки лес, на изящные входные тории и на цветы, прекрасные хиганбаны, чьё кровавое цветение говорило о наступлении равноденствия, об очередном вечно возвращающемся кошмаре.       Рэн неотрывно смотрел на эти прекрасно цветущие растения, стараясь не обращать внимания на тупую боль, распространяющуюся от чужих прикосновений. В этот момент существование хиганбаны казалось ему насмешкой. Плевком в лицо. Насколько он знал, где-то у южан, а может, и не у них вовсе, Рэн не был уверен, что память его не подводит, эти растения носили название «сутэгобана», что в его случае было просто смешно. Кто в здравом уме окрестит цветы в честь мертворождённых и удавленных детей? Впрочем, неважно, что именно предки вкладывали в это понятие столетия назад, ведь на данный момент значение «брошенного ребенка» для Рэна было как никогда близко.       Чересчур отрезвляющая резкая боль заставила Рэна потерять последовательную нить своих мыслей, чуть ли не панически вздрогнув и невольно загнанно и коротко вдохнув удушливый воздух. Он не любил, нет, не так, ненавидел это чувство.       Отвернувшись от окна, Рэн опустил резко остекленевший взгляд на склонившегося над его ногами человека. Он никогда, даже под тяжёлой рукой и оскорблениями матери, не чувствовал себя настолько опустошенным, как сейчас. Рэн смотрел на ладонь, на ногти, впивающиеся в его израненную, изрезанную, изломанную щиколотку, и ему хотелось расплакаться не столько от боли, сколько от обиды и отчаяния.       Он снова причиняет ему боль. Он не изменится. Сколько бы Рэн ни просил, ни умолял, ничего не исправить. Такуми окончательно потерян.       Видимо, Рэн слишком долго не позволял себе дышать, в надежде, что эта мизерная боль позволит ему наконец-то умереть, поскольку Такуми резко отдернул руки от в очередной раз разодранной и кровоточащей раны и поднял испуганный взгляд на чужое лицо. Не встретив в уставших бездонно-чёрных глазах осмысленности, увидев в них лишь медленно накрапывающуюся в покрасневших, уставших от слёз, уголках влагу, Такуми нервно и неуклюже схватил бинты и какие-то склянки, содержимое которых было изложено на приклеенных к крышкам табличках сложным почерком врача, а впрочем, может, и обычным, просто Рэн не мог понять столь сложные иероглифы, ведь не умел читать.       Наспех, но всё-таки с толикой той осторожности, с которой ювелир старается приделать осколок пивной бутылки на место вдребезги разбитого изумруда, Такуми обработал и забинтовал чужую ногу, если это ещё можно было называть «ногой» в полном понимании этого слова. Рэну вдруг снова вспомнилось, а может, и померещилось, что хиганбана, ну что за ненасытный на внимание цветок, считается любимым растением призраков. Думается, Рэн сейчас и сам стал олицетворением классического юрэй, однако вместо шапочки боси он покрывал голову частью одеяния священного госинтая. Странное дело — наряжать искалеченного призрака в ками.       Отложив старые окровавленные бинты и баночки с лекарствами на ранее принесённый поднос, Такуми виновато обхватил чужую ногу руками, прижавшись к колену щекой. Кажется, он что-то шептал, возможно, извинялся, но Рэн теперь его не понимал. Не то чтобы не хотел, он просто не мог. Рэн полностью вкусил значение понятия «оглохнуть от собственных криков». Хотя, кажется, это, как и всё в этом проклятом храме, временно, ведь после прошлых «изнурительных богопокаяний» от Такуми слух рано или поздно возвращался.       Впрочем, даже без возможности услышать чужие слова, Рэн знал, что ему пытаются донести. «Извини, извини, извини…» «Я случайно, правда…» «Я не хотел!..»       Запустив руку в иссиня-чёрные и спутанные волосы, Рэн принялся слабо распрямлять особо упрямые локоны. Такуми всё продолжал шептать и тереться о чужую ногу, как дворовый кот, которому дозволили зайти в дом. Хотя его и впрямь сегодня довольно долго не было, видимо, слонялся по домам, пытаясь разузнать, кого лучше, легче, выбрать следующим просителем. Настоящий дворовый кот. Чёрный, избитый, наглый кот.       Неожиданно оторвавшись от колена, Такуми резко схватил одной рукой чужую бледную ладонь, прежде лежавшую на его макушке, а другой потянул за голень, мягко опрокидывая Рэна на футон и прижимаясь к его изрезанному запястью губами. Оказавшись в столь непристойном положении, Кидзируси смог лишь смущённо отвернуться обратно к окну, чувствуя чужую радостную улыбку на коже. Да, кажется, он ещё может чувствовать хоть что-то светлое, может смущаться, и это несоразмерно будет радовать Такуми. Он будет счастлив, зная, что ещё есть то, что сможет сломать.       Не отрываясь от окна, чувствуя на шее и лице влажные, постыдные прикосновения, Рэн горел. Не только потому, что ему было жарко от поцелуев Такуми. Он сгорал изнутри. Рэн знал, что его не оставят в покое, пока он всё ещё способен на чувства. На столь порочную и губительную, но отчаянную и безумную любовь. Ведь пока его существо может гореть, пока его душа не обернулась пустынным безразличным пепелищем, Такуми ни за что его не отпустит. Он зверски сломает и избирательно склеит заново всё то, что ещё способен сжечь.