Духи

      По словам Ноя, у Ванитаса отвратительные духи. Душащие и едкие, насыщенные и тяжелые, они забираются в нос и не выветриваются по несколько часов. Этим ароматом пропитана вся одежда Ванитаса, он сам и, кажется, самую малость, их номер в отеле, хоть доктор и появляется там уж очень редко.        Но, к сожалению или счастью, всегда, абсолютно всегда, вместе с этим ароматом шествует и другой запах. Он закрывает собой этот отвратительный парфюм, проникает в самые легкие, отпечатывается на дне сознания, заставляет голову идти кругом, а здравый смысл растворяет в своей пучине.       Из-за этого запаха Ною хочется примкнуть носом к его источнику, вдыхать, глотать его полной грудью, разрешая проникая вглубь всего существа. А после, наплевав на обещания, сделать то, что нельзя, что безжалостно разрушит все, что было между ними до этого, но вместе с тем утолит жестокую жажду, неумолимо сдавливающую горло своими незримыми тисками.

***

      Нос вжимается в острые ключицы, ладони спускаются к тонкой талии, развязывая голубой галстук на бледной шее, пока чужие руки притягивают ближе к себе и не дают отстранится. Холод черных перчаток немного отрезвляет, пока эти же руки толкают его на кровать, припечатывают к накрахмаленным свежим простыням и не позволяют лишних движений. На распаленной коже чувствуется холодный и гладкий шелк: руки забираются под одежду, не снимают, а просто дразнят умелыми прикосновениями, оставляя за собой раскаленные, пылающие следы.       Голову кружит, дыхание сбивается, в горле встает ком. И во всем вновь виноват тот самый запах. Не отвратительный и едкий аромат духов, другой - желанный, восхитительный и яркий. Он примешивается к этому приторному подобию парфюма, напрочь глушит его, прилипает к коже, отпечатывается на кромке сознания. Его хочется впустить в легкие, наполнить им всю грудную клетку, втянуть так глубоко, чтобы хотя бы запах этой недосягаемой мечты навсегда остался внутри. От него зудит в деснах, пересыхает в горле, не давая даже нормально сглотнуть. Ощущать этот запах сродни с самой жестокой пыткой.       Попытка вдохнуть отрезвляющего воздуха не увенчалась успехом - сладостный запах перекрывает собой все. И живительный кислород, и пьянящие поцелуи-укусы в шею и грудь, и несдержанные руки в шелковых перчатках на собственных боках, и распаляющий шепот над ухом.       Хочется не сдерживать себя, впиться в чужую глотку и не отпускать от себя, чтобы наконец-то почувствовать отступившую жажду, с восторгом вкусить исцеляющий элексир. Но голос разума оказывается сильнее мимолетных желаний, потому остается лишь притянуть источник мучений к себе, примкнуть носом к открой шее. Примкнуть и глотать-глотать-глотать этот аромат. Жадно, будто одним только им можно насытиться, утолить эту сухость в горле. Крепко сжимая губы, чтобы не сорваться, чтобы сохранить это эфемерное и хрупкое доверие. Которого так долго и упорно приходилось добиваться, медленно выстраивая мосты и долго подбирая нужные ходы. Над головой раздаются слова, перемешанные с ехидным смехом.       — Что с тобой?       Жажда накрывает, дурит. В горле до невыносимого пересыхает. Пальцы с силой стискивают чужую талию. Губы крепко-крепко прижимаются к манящей бледной и холодной шее. Парфюм горьким привкусом оседает на губах, но сам не слышен совсем. Другой запах проникает все глубже, дальше, словно разъедает остатки сознания и здравого смысла.       — И не мечтай.       Суровый тон короткой фразы разлетается в темной тишине. Немного возвращает в реальность. Человек с безжалостно-хладнокровным лицом отстраняется, прибивая надменным взглядом к кровати. Накрывает чужие губы своей рукой, обернутой в холодный черный шелк.       — Пасть прикрой.       Голубые глаза, сверкающие в темноте бесчувственным льдом, с презрением всматриваются в туманные напротив, с плещущимися на дне радужке алыми всполохами. Через десять секунд он встает, не оборачивается и уходит, прихватывая пальто с вешалки у двери.       Опьяненное сознание не может собрать эти события. Все это слишком быстро, резко. До ужаса колющее чувство, похожее на разочарование, стыд и вину одновременно, отдается где-то в груди, звенит в туманной голове.       С глухим хлопком весь остаток жара полностью рассеивается, отрезая прошлые события и оставляя за собой лишь разъедающий холод и едва уловимый шлейф только отвратительного парфюма.