beyond trials.

      Напряжение звенит под светлой лампочкой помпезной люстры. Свет отплясывал на многочисленных прозрачных гранях, обвалакивая минималистичную, пусть и богато обставленную гостиную.         Владу хочется вздернуться на ней так же сильно, как вытряхнуть опилки из рыжей копны марьяновской головы. Чернокнижник лишь молча опускается на ступени темной лестницы, маска скепсиса застилает мужское лицо плотной дымкой, пока глаза бегают от одной фигуры к другой, и так по очереди.        – Я предлагаю только проверить. В этом нет ничего такого, я лишь переживаю за Азизу, но и не могу умалять проведенную Владом работу, – Марьяна словно издевается, с такой теплотой оборачивается на Череватого, активно разводит руки в стороны, вновь возвращая свое внимание к героям испытания.        Отец девушки, что до этого категорично и резко отсеивал любые предложения экстрасенсов, кроме : «убрать нахуй это непонятное нечто из его дочери.» отреагировал весьма спокойно. Влад, кстати, так и не запомнил его имени, пусть и выговорил один раз, случайно, как запомнил и вроде не ошибся. Нет, правда, Череватый не входил в ряды газлайтеров восточных народов, но в таких случаях спасался лишь с Божьей помощью.        Владу кажется, что они все коллективно что-то скурили в перерывах между съемками, пока тот не видел, ведь брови взмывают вверх за короткое мгновение, карий взгляд впивается в широкую спину медиума, что без лишних мыслей протягивает брюнетке небольшое зеркало, явно одно из множества в его рабочей сумке.       – На нем ничего нет, ничего плохого, не волнуйтесь,– уверяет Олег с такой отдачей в низком тембре, что Влад почти на сто процентов уверен, что Шепс скурил больше всех, ведь как тогда объяснить его погружение в всеобщее безумие. Учитывая, что Олег вовсе не поддерживал ни одну из версий своих коллег, озвученных этим вечером.        Азиза объясняет свои ощущения в отражении, уверяет, что общество двух бесов больше не терзает её сознание, а Влад только с силой взмывает с прежнего места, безмолвно вылетая в просторный коридор. Пальцы цепляют черное пальто, следом шарф, а голова фактически разрывается от беспорядочных мыслей в черепной коробке, что отбиваются от задворки рассудка барабанным маршем.        Очевидно хочется рассмеяться, покрутить пальцем у виска и драматично съебнуть в закат, будто не Владислав пять часов буквально отплясывал танцы с бубном вокруг Азизы. Он в самом деле хотел помочь убитой горем девушке, что сейчас добровольно и спокойно согласилась вернуть свою одержимость обратно. Определенно ебнулись, все, разом.        Холодный, пробирающий до костей, воздух охватывает силуэт Череватого слабым, но ощутимым порывом, стоит двери за его спиной тихо заскулить под нажимом мужской ладони. Влад расправляет широкий разлет плеч, стряхивает шлейф разочарования, с обжигающими нотами злобы, с собственного тела.        Глубокий вдох разрезает легкие, а веки мягко опускаются. Перед глазами отчего-то всплывают лица остальных сильнейших. О да, Влад словно на Яву видит, как старший Шепс кривится, дребезжаще замолкает на секунду, чтобы вздохнуть поглубже, перед тем, как обрушить на Череватого ушат с пиздежом о его «некомпетентности». А еще о извечной истеричности и неумение признать поражение.        Шутки о зеленых заборах заполняют разум следом, Владу думается, что нужно запомнить более изощренные, уколоть побольнее и наконец закрыть рот бубнящего, до тошноты душного, деда.        Впрочем, отрицать гениальность Александра смысла не было. Так троллить и откровенно ржать над редакцией, своими коллегами и ведущими, не говоря о героях проекта, не мог даже Влад. Хотя он всё еще задумывался над тем, не пизданулся ли Саша башкой окончательно. Не только у него, поди, всплывают подобные мысли.        Владу хочется найти более спокойное, уединенное место. Послать всех в пизду тоже хочется.        Но он только отмахивается от операторов, от помощников съемочной группы, огибает дом справа, дабы наконец восполнить внутреннее, до обидного похеренное, равновесие парой сигарет.        Пальцы обжигает неожиданный тремор, зажигалка едва не валится к носкам лакированных ботинок, а желание разъебаться о бетонную стену, обшитую светлым шифером, растет в геометрической прогрессии.        – Влад, ну что ты убегаешь?       Ну ебанный веселый, серьезно?       Глаза медленно проскальзывают в направлении обладателя такого мурлыкающего, глубокого голоса, что коснулся слуха настолько стихийно и резко. Владу некомфортно, странно и непонятно. Все три слова, перечисленные выше, в отношении Череватого казались вопиющим угаром. Но смеяться сейчас, почему-то, не хотелось.        Чернокнижник почти рефлекторно делает шаг назад, борется с порывом не свалить отсюда вовсе, к чертовой матери, лишь бегает глазами по фигуре Шепса, пока в сознании не материализуется ничего, кроме ебанного мема с обезьянкой и тарелками.        Олегу, по всей видимости, холодно. Парень вздрагивает, зябко передергивает корпусом, но тем не менее, выжидающе молчит, глядит слишком пристально, словно внутрь, что у Влада дух захватывает.        – Так они хуйней маются, Олег. Ты не видишь? Будто клоуна во мне увидели, Господи прости, – Череватый перекрещивается по привычке, обыденно.        Так же обыденно, и на удивление приятно, Олег закатывает глаза на произношение собственного имени. Влад очевидно издевается каждый раз, когда безбожно коверкает его, и ведь Олег знает, чувствует каждой фиброй своей души, что тот делает это нарочно.        Нарочно цепляет его, всякий раз, не упускает возможность подколоть, кинуть двусмысленную фразу или взгляд. Да и в целом возвращаться к персоне Шепса чаще, чем положено. И это.. определенно сбивало с толку. Настолько сильно, что иногда хотелось сгрести Череватого в охапку и силой вытрясти всё то, чем он руководствуется в эти моменты. Но Влад лишь всегда, отчего-то, просто растягивал губы в своей очаровательной улыбке и сносил, сносил, сносил Олега своей дьявольской энергетикой.        Олег вновь повел плечами, но на этот раз не из-за холода. Идея всё бросить, поддаться яркой вспышке головокружительного чувства, стать ебучем благодетелем и сорваться вслед за Череватым становилась больше хуевой, чем удачной.        На лбу, кажется, бежала красная, почти сияющая, строка с сигналом спасения. Короткая такая, лаконичная. Глаза бегали и останавливались на любой детали, лишь не на лице напротив. Чужой взгляд почти выворачивал внутренности наружу, перебивал все органы в труху, одновременно посылая слишком приятный импульс всепоглощающего спокойствия.        Олегу хотелось убиться.       – Я это всё понимаю, Влад. Но.. давай вернемся? Я считаю, что они нахуевертили не подумав. Никто не хотел оскорбить твои чувства, серьезно.., – Олег оборвался на середине, голос едва надломился, ведь чернокнижник снова, блять, в очередной раз расплывался в своей фирменной улыбке, той, что извечно рассыпалась лишь для него. Для Олега. И это определенно выбивало всю почву из под ног.        – Чего лыбишься? – Скомканный бубнеж прервал образовавшуюся тишину, Олегу вновь захотелось закатить глаза.        – Да так, просто. Приятно, Олежка, вот и всё. Пошел за мной, даже микрофон снял. В тебе что, действует воля Божья? – Череватый не перестанет улыбаться, скулы уже свело, кажется, минуты две назад, но сил прекратить - не оставалось. Пришлось занять себя хоть чем-то, губы снова сомкнулись на сигарете.        Заледеневшие пальцы упорно пытались совладать с механизмом зажигалки, послышался недовольное цоканье.        Владислав не успел понять, как их ладони встретились лишь на мгновение, теплая рука Шепса мазнула по холодным костяшкам. Череватый почти физически ощущал, как волна чего-то чуждого, неизведанного окатила всё тело.        Медиум застыл, завис абсолютно так же. Спектр эмоций сменился за несколько секунд, кадык дернулся в приступе яркого нервоза. Хотелось убиться еще сильнее. Что-то внутри задрожало, сердце сделало высокий кульбит и утихло, с таким оглушительным треском, что казалось, будто оно остановилось навсегда.         Напряжение осыпалось на землю металическими гильзами.        – Нет, я просто.. Блять, забей, я просто не хочу, чтобы вы снова разводили балаган при посторонних людях, – Шепс кашлянул коротко, с надрывом, прикуривая Владу с черной зажигалки.        Оправдание звучало тупо, нелепо и откровенно хуево. Олег в принципе врать не умел, никогда. Казался чем-то светлым, почти невинным, что вся чернуха и бесовщина растворялись перед его фигурой с визжащими воплями. Может, по этой причине он ни разу не признал факт их существования?        Хуй его пойми. Но слишком правильный, благородный, этичный и до охуения привлекательный Шепс с каждым разом вбивал всё больше гвоздей в крышку владовсого гроба.        – А перед миллионами телезрителей так можно, значит? Ладно, Бог с тобой. Сделаю вид, что на тебя так действует ретроградный Меркурий или определенная фаза луны. Во что еще там верят такие ванильки, как ты? – Влад хмыкает, тушит окурок о подошву собственного ботинка.        – Такие ванильки, как я, верят, что когда-нибудь ты случайно откусишь себе язык, – Шепс оскорблено фыркает, в сторону мужской фигуры, приобнимая себя предплечьями, в попытках сохранить драгоценные крупицы тепла.        Чернокнижник образуется перед телом медиума слишком стремительно, вторгается в личное пространство нахально, грубо, почти ослепительно, Олег успевает лишь выбить короткий, сломанный выдох возмущения из груди.        – Побойся Бога, Олег, чтож ты потом без моего языка делать-то будешь? – Пальцы Череватого касаются волнистых, темных, будто ночь, прядей, мягко пропускают завитки между фалангами, перед тем, как заправить кудри за ухо.        Коньячные радужки гипнотизируют глаза Шепса меньше, чем минуту, но убивают жестоко, с надломом, без шанса на капитуляцию. В чужом взгляде пляшут черти, те, в которых Олег никогда не верил, губы приоткрываются в порыве ответить, выкинуть что-то колкое, но слова застревают в глотке.        В ушах шумит, Олег лишь безмолвно наблюдает, как спина Череватого отдаляется, а бушующий под кожей жар заставляет колени едва ли не подкоситься.