тайная агентка

***

      тишину в длинном, пахнущем хлоркой и старым ковром гостиничном коридоре нарушают лишь его собственные, глухие, отдающие эхом шаги. дима идет неторопливо, по-хозяйски размахивая в пальцах пластиковой ключ-картой от сережиного номера, ощущая её острый угол, врезавшийся в кожу.        в другой руке, привычно притулившись между указательным и средним пальцем, тлеет свежая, туго скрученная самокрутка, от которой тянется вверх тонкий, пряный сизый шлейф. порция расслабляющей травы перед расслабляющим вечером была необходимостью, нежели актом ведомой зависимости.        особенно для его потенции, чтобы перебить тот фоновый шум раздражения, который неизменно возникал в нём при одной только мысли о приближающемся сережином минете.        дмитриев сосал отвратительно, это даже мягко говоря. слишком много робкого энтузиазма, слишком мало техничного расчёта. его рот был похож на влажную, хозяйственную, испачканную в средстве для мытья унитаза, перчатку, а не на инструмент удовольствия.        трава помогала сместить фокус, превратить неизбежную работу с нерадивым материалом в отстранённое, почти этнографическое наблюдение.       карту же он выудил у горничной днём, не без некоторого усилия и намёка на обещание, которое, разумеется, не собирался исполнять. девица, пухлая и уставшая, даже не спросила, зачем гостю из 908-го ключ от 909-го. ей, наверное, было всё равно, или она видела такое слишком часто.       а что, вдруг что понадобится. свою спизженную шмотку забрать, от наркотической комы разбудить, поугарать, дверью похлопать.       или внепланово потрахать. @9mice димочкпаа прихожи я выгнал эту дуру 11:50 p.m       сообщение висит непрочитанным в центре уведомлений на самой вершине списка, будто требуя немедленного внимания, которого оно не удостоилось. ему не требовалось заходить в чат, чтобы принять это заманчивое предложение. он ощущал себя ночной бабочкой, работающей за спасибо, за право быть единственным, последним прибежищем.        бабочкой, которая, впрочем, сама выбирала когда прилетать, и всегда на своих условиях.        к тому же, мысль о том что только дима имеет доступ к его спальне, возбуждала его еще сильнее. и как такового стыда, унижения от такого положения он не испытывал. выгоды больше все равно получал он. и продажной шлюхой все равно окажется сережа.        тот, кто ждет его с собачьей верностью, выгнав свою шавку, падчерицу небезызвестного влиятельного человека, ради нескольких минут грубого, но чувственного клятвопреступленного соединения. дима вновь затягивается остатком самокрутки, выдыхает дым в потолок и прикладывает карту к считывателю.        замок щёлкает, зелёный светок мигает скучным электрическим одобрением. он заходит, и дверь захлапывается за ним с мягким скрипучим звуком.        он входит в номер, и волна вонючего органического смрада ударяет ему в лицо с такой физической силой, что на миг дыхание перехватывет. в комнате плотная, почти осязаемая атмосфера, висевшая в застоявшемся воздухе. кондиционер, бубня где-то под потолком, лишь гонит по кругу эту гремучую смесь по комнате, перемешивая её слои.       пахнет всем и сразу, и каждый запах дерется за право быть узнанным, сливаясь в удушливую какофонию. его сладковато-приторный, как заплесневелые фрукты, душок марихуаны витает здесь поверх всей вони знакомо и совсем безобидно.       дима, морща нос, делает ещё шаг вглубь, и его взгляд, привыкший ко многому, с отвращением скользит по захламлённым поверхностям. окуркам, свёрткам, и использованным пакетиком от презервативов. все таки использованным. радует только то, что сама скомканная контрацепция лежит без единой капли влаги.        искренно, почти наивно, в глубине его сознания мелькает одна-единственная, жалкая надежда. что среди всей этой наркотической симфонии не затерялся простой, человеческий, солёный запах сережиного пота. и что тот, в предвкушении этого визита, всё-таки удосужился подмыться.        — жесть, ну и притон, — произносит он наконец приглушенным голосом, будто он боясь вдохнуть полной грудью, — ты когда проветривал?       сережа, лежа на краю неубранной кровати, вздрагивет и потупливается.        — недавно, — буркает он, не смотря в глаза.       — вижу, — сухо парирует ангел, подходя к окну и с силой дёргая ручку фрамуги. холодный ночной воздух рвет внутрь, вступая в неравный бой со смрадом.       он поворачивается к сереже, и его взгляд становится пристальным, сканирующим, будто он пытается через миазмы разглядеть самого человека.       — выгнал значит?        — выгнал, — отвечает сережа со стеклянным, слегка задумчивым взлядом. тормознутым от травы, стыдливым от того, что сделал.       — поэтому гандон использованный валяется? еще и пустой, — добавляет дима и ухмыляется, грубо пиная в сторону мусор и поправляя сбившуяся челку. все еще злорадствует, потому что у сережи в очередной раз не получилось закончить с женщиной. как он и думал.        — ну я думал что…       — понравится? — дима заканчивает фразу за него, опускаясь рядом с младшим, от чего пружины жалобно скрипят под его весом. он развязно и демонстративно закидывает ноги прямо на белоснежное, уже замусоренное крошками и пеплом покрывало, не снимая обуви. бедная горничная.       — так что же? не понравилось, мышонок?       вопрос остается подвешенным в воздухе. отрицательный ответ был более чем очевиден для димы, из за чего сережа, в свою очередь, начинает оправдываться.       — я же люблю ее…вроде, — выдавливает из себя майс, и в последней оговорке кроется вся история их отношений. зыбкая, ненадёжная, будто вся построенная на всех этих «будто», «наверное», «скорее всего». балбес боялся даже лишний раз потрогать ее на совместной фотографии, не говоря уже об интимной близости.       — так любишь, что все равно с ней не кончаешь? — блондин откидывается на локоть, разглядывая его, как интересный, но ущербный экспонат, — ладно мне заливать, но сам себя-то не обманывай.       сережа съёживается на краю кровати, втянув плечи, будто от удара, который он сам себе нанёс, выпалив эту чепуху.       — ну она интересная…красивая…я думал этого достаточно и… — глупо выдает он, будто перечисляет список качеств из анкеты на дайвинчике. чего спорить, все эти качества были ей присущи взаправду. интеллектуальные беседы, утончённый вкус, лицо с точеными скулами. просто не любил в ней это сережа и все. как и ее саму.       только боялся признаться в этом себе также, как боялся признаться себе в том, что ему нравится проводить вечера с димой. нравится, когда он приходит к нему по первому отчаянному зову, когда хочется заполнить свою пустоту не только в душе, нравится когда его со всей непререкаемой силой вжимают в постель, лишая воздуха, нравится, когда его дерут с животной страстью, в лучших традициях студийной порнухи.       потому что в этой грубости была пугающая честность. и потому что дима был единственным, кто эту честность никому не расскажет.       — успокойся, — в очередной раз останавливает его кай, — не хочу больше слушать этот бред.        это бред. это бред. это бред.       резко, почти нагло, он двигается вперёд. одна его рука впивается в бок младшего, пальцы врезаются в межрёберное пространство так, что тот ахает от неожиданной боли. другая охватывает его шею для фиксации, большой палец упирается в пульсирующую вену на сонной артерии. и затем тот притягивает его к себе, пригвоздив ртом к его губам.       дима прижимается к нему всей тяжестью, всей нетерпимостью, что в нём кипела и кипит до сих пор. губы  давят, затягивают, запечатывают источник ненавистного лепета. грубый и требовательный язык проникает внутрь, чтобы вымести остатки слов, заставить замолчать даже внутренний монолог сережи.        майс пытается отвернуть голову, проявляя слабый рефлекс протеста, но рука на его шее сжимается сильнее, вернув его в нужное положение. усталое бесцельное бормотание сменяется на тяжёлое, сдавленное дыхание через нос, влажный хлюпающий звук слюны и собственный глухой стон, запертый где-то между двумя ртами.       руки ангела все никак не остаются в покое. та, что была на боку, ползет вниз, по ребрам, к животу, впиваясь пальцами в мягкие места, оставляя временные, болезненные отметины. другая, отпустив шею, схватывает его за запястье и пригибает к простыне, заламывая руку за спину в неестественном, подчиняющем положении.        тело дмитриева выгибается дугой и прогибается под напором. он чувствует, как в этой вынужденной, уязвимой и стыдливой позе, вся его ложь для того чтобы обмануть себя, вся его интересная и красивая жизнь с эрикой, растворяется и остается только физическая реальность.       боль в суставе, жгучее давление губ, металлический привкус во рту и всепоглощающее, парализующее знание того, что дальше будет только грубее и беспощаднее. и ему, конечно же, такой расклад нравится.        блондин отрывается от его губ с резким, влажным звуком, будто пробка вылетает из бутылки, попутно избавляясь от ненужных элементов одежды, своих и сережиных. теперь они оба были обнажены в гулкой, вонючей полутьме номера.       рука тянется к поверхности тумбочки и начинает водить ладонью по ней слепым, методичным движением, сметая пепел и нащупывая знакомый предмет. он слишком хорошо знал свою тайную агентку. ее страх, лень, надежду на то, что всё будет как обычно. и конечно же, знал, что тот, в предвкушении или в тревоге, небрежно оставит маленький, холодный тюбик лубриканта и квадратную упаковку презерватива прямо на виду, на этой пыльной от табака поверхности.       пальцы, наконец, находят гладкий пластик и фольгу. дима берет их, в тишине звучит отчетливый щёлк открывающегося колпачка, а затем шуршание рвущейся фольги. звуки выходят нарочито и нарочно громкими, он поворачивается назад, к кровати, к бледному пятну тела дмитриева на простыне.        ангел садится на край, топя свое колено в мягком матрасе. холодный гель выдавливается на его пальцы с отвратительным чмокающим звуком. прикосновение к коже между ягодиц младшего не вызывает вздрагивания от неожиданности, лишь легкую, предательскую дрожь по всему телу. дима замирает на секунду, сужая взгляд.       — как гостеприимно, — в тихом голосе звучит презрительное понимание вместо обыденного раздражения. палец, щедро смазанный, упирается в мышечное кольцо, встречая минимальное сопротивление и податливое колебание, которое почти сразу ослабляется. он входит слишком легко и быстро, будто тело само размягчилось в ожидании.       сережа глубоко и сдавленно выдыхает,  тело проводит едва уловимой волной по позвоночнику, прогнувшись чуть глубже в матрас. веки дрожат от нетерпения.       дима замирает с пальцем внутри, ощущая влажную, плотную теплоту, которая обволакивала его уже на полпути. он снова шевелит конечностью, и тело под ним отзывается глубокой удовлетворительной дрожью, вместо ожидаемой болезненной судороги. когда он находит ту самую точку, сережа тихо и стыдливо взвывает, закусив губу, и его таз непроизвольно рвется навстречу, а не прочь.       — смотри не обкончайся раньше времени, — выдыхает дима, прячя  гадливое удовлетворение от этой предсказуемой слабости. он вытаскивает палец с откровенно влажным, звучным хлюпом. хватает за бедро, одним движением переворачивает на живот с такой силой, что младший вжимается лицом в подушку.        он встает на колени между его       раздвинутых ног. руки впиваются в бока, пальцы вдавливаются так глубоко в плоть, что должны были оставить синяки, но теперь это было не чтобы удержать сопротивляющегося, а чтобы пригвоздить к месту того, кто слишком рвался навстречу, чьё тело уже выгнулось в просящей дуге. презерватив надевается за секунду, он приставляется к уже подготовленному, податливому входу, ощущая пульсирующий жар исходящий от кожи.       пальцы другой руки скользят по вспотевшей спине вверх, останавливаются на шее, на месте татуировки angel, почти невидимого в полумраке. еще не сжимают сильно, но явно дают понять,  на что сережа подписался.       дима наклоняется ниже,  губы касаются вспотевшего, гиперчувствительного края ушной раковины. дыхание горячее, влажное и тяжёлое, оно обволакивает всё ухо, заполоняет его, как ядовитый газ.       — попробуй только потом про неё мне заикнуться, — шипит он, четко выговаривая каждый слог, теплый воздух щекочет ухо.        он входит с одним длинным, влажным, беспрепятственным скольжением до самого основания. чувствуется лишь глухое, обжигающее вхождение в то, что уже ждало, уже приняло форму его присутствия. сережа порнушно и удовлетворенно вскрикивает в подушку, а его спина прогибается неестественно глубоко, подставляясь под каждый следующий сантиметр.       ицков замирает, ощущая, как изнутри его обхватывает плотная, ритмичная пульсация и как собственное дыхание срывается.       — шлюха, —  выдыхает ангел с горьким, ошеломленным смешком. отстраненность дает трещину.       он задает оскорбительный в своей откровенности ритм, толкаясь глубокими нещадящими движениями, встречая горячее, влажное сжатие в ответ. чувствует тряпичное тело каждой клеткой организма, всем сердцем и всем своим членом.       руки сжимают бедра так, что хрустят кости, но дмитриев лишь глухо стонет, собственное тело отвечает на грубость позорной, немедленной эрекцией, бьющейся о простыню.       волосы младшего, все еще влажные от душа, холодными прядями прилипают ко лбу и вискам. с каждым толчком, мокрая челка хлестает ему по закрытым векам, прилипает, потом отлипает с легким шлепком. навязчивый запах отельного шампуня, которым он пытался смыть с себя весь день, теперь смешивался с едким потом, табачным перегаром с губ димы и густым, животным запахом секса.       взгляд кая, блуждающий в поисках точки опоры, падает на горизонтальное зеркало в раме напротив кровати. в полумраке, в разводах от пыли, он видит отражение сплетённых тел.        свою собственную спину, покрытую напряжёнными мышцами, своё лицо искажённое хмурым, сосредоточенным напряжением. его механическая бездушная эффективность и страсть к самолюбованию в любой отражающей поверхности поразительно походит на повадки гаттоуза, что беззвучным эхом проносится в голове.       он уже сбился со счета, сколько раз за вечер он подметил схожесть их встречи с сюжетом порнухи, однако пугало его другое. зрелище, собственное отражение в роли насильника в этом грязном номере вызывает в нём новую, извращённую волну злости и... возбуждения.       ицков шипит, вновь нарекая младшего девушкой с низкой социальной ответственностью, глядя в зеркало и наблюдая, как его рот шевелится, произнося это слово. сережа, зажмурившись, лишь кивает, поддакивая каждому толчку, каждому унижению. это согласие было единственной правдой, в которой он больше не мог сомневаться.       чтобы усилить контроль, чтобы вернуть себе ощущение власти, которое начало ускользать от этой податливости, он сжимает ладонь на шее, вызывая панический, животный спазм. пальцы врезаются в горло, чувствуя под собой бешеный пульс.       внимание резко приковывается  к ощущению нарастающего спазма внизу живота и к отражению в зеркале, где он видит, как его собственное тело теряет последние остатки притворного спокойствия. он ускоряется и зажмуривается в последний миг, когда опустошающая волна оргазма накатывает на него, вырывая из горла сдавленный издох. сережа вдавливается в кровать всем весом, чувствуя, как его собственное тело выплёскивает в презерватив всё то раздражение, презрение и странную, больную зависимость от этой ситуации.       наступает ватная, оглушающая тишина, нарушаемая только оглушительным стуком двух сердец и сиплым, надрывным кашлем младшего, который пытался вдохнуть воздух полной грудью. ангел отстраняется, выходит из него с тем же влажным звуком, что и палец ранее. утилизирует презерватив с автоматическим, безразличным движением, не глядя на сережу, который лежит, безвольный и трепещущий, с яркими красными отметинами от пальцев на шее.       старший опускается на край кровати, спиной к младшему и снова принимается докуривать брошенный самокрут. вкус уже не тот, но искать новый среди сережиного хлама или бежать к себе за новым безумно лень. руки дрожат, едва заметно, но дрожат, взгляд снова упёрся в зеркало. виднеется теперь он бледный, потеющий, с пустым взглядом.        он чиркает зажигалкой, вдыхает едкий дым, и протягивает косяк назад, через плечо, там где лежит его тайная агентка. и только тогда чувствует как напряжение медленно отступает, заменяясь привычным онемением.       уродливая и голая правда на несколько минут вывернута наизнанку, а теперь снова упакована в молчание. в строгую тайну.       — ты же никому?…       — я умею хранить секреты. в отличии от некоторых.