Вирус Джисона

You Get Me So High – The Neighbourhood

Все вокруг любят Хан Джисона. Он каждый день врывается на пары, разодетый как подросток в разгар пубертата. Щеголяет по аудиториям, с сумкой наперевес, которая больше походит на спутник, отцепленный от космической станции. Бесконечно поправляет свои синие волосы – не просто окрашенные пряди, а настоящий водопад цвета тропического моря, падающий на задумчивый лоб. И лыбится как идиот – но не глупо, а так, что этот смех становится заразительным вирусом, против которого у группы нет иммунитета. Он как открытая книга с крупным шрифтом и яркими картинками, как солнечный лучик, умудряющийся найти щель в самых плотных академических тучах, как самый отзывчивый и светлый человек на планете Земля. О нем хорошо отзываются преподаватели, его обожают друзья, он залюблен родителями. Даже соседские коты, эти пушистые циники, млеют и переворачиваются на спину, заслышав его шаги. Он вызывает восхищение абсолютно у каждого, кто его встречает. Кроме Хван Хенджина. Для Хенджина этот всеобщий восторг был похож на назойливый, идеально отлаженный мюзикл, который он вынужден смотреть изо дня в день, не имея возможности выйти из зала. А Хан Джисон – его главный солист, который не просто поет, а выдает оглушительные колоратуры, ослепляя всех зубастой улыбкой. Хенджин хочет открутить голову этому смурфику-виртуозу. Не в буквальном смысле, конечно. Скорее, ему хотелось найти на этой идеальной бирюзовой глади хоть одну трещинку, сбой в программе, хоть малейшую ноту фальши. Почему? Потому что этот синий размулеванный идиот только и делает, что хочет отобрать у него лучшего друга. А лучший друг — это Ли Минхо. Тихий, спокойный Лино, чье присутствие было для Хенджина тем же, чем является тихий, уютный закат после оглушительно яркого дня. Их дружба была старым, крепким дубом, выросшим на общей почве молчаливого понимания, общих взглядов и тысяч часов, проведенных вместе за рисованием или просто в тишине. И вот появился он – ураган по имени Хан Джисон. И этот ураган решил, что дубу неплохо бы посвистеть под его дикие мелодии. Теперь, едва заканчивалась пара, Джисон, словно щенок на поводке из радуги, уже вис на плече у Минхо, таща его «на одну кружечку кофе», которая неизбежно превращалась в трехчасовое путешествие по городу с дурацкими селфи и громким хохотом. Хенджин наблюдал за этим со стороны, и внутри него закипала черная, тягучая смола. Он видел, как его тихий закат заливался неестественно ярким, чужим светом. Видел, как Минхо, всегда такой сдержанный, начинал улыбаться этим же широким, дурацким улыбкам. Словно вирус Джисона заражал и его, переписывая код его души. Они стали троицей. Но не равносторонней, а какой-то уродливой, где Хенджин был лишней вершиной. Он шел сзади, глядя, как синяя голова склоняется к темной шее Лино, что-то бормоча и заливаясь смехом, и его пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Это был не просто бытовой конфликт. Это была война тишины против шума, глубины против поверхности, старого виски против нового энергетика. Хенджин чувствовал, как его территория, его единственный и нерушимый мир, медленно, но верно оккупируется этим голубоволосым захватчиком с лицом ребенка и дьявольским умением втираться в доверие. И он дал себе слово. Рано или поздно этот карнавал закончится. Он найдет способ показать Минхо, что за ярким фейерверком Хана скрывается лишь дым и пустота. Он вернет своего друга. Даже если для этого придется самому на время стать ураганом и сорвать с этого смурфика все его маски. Эта война тишины против шума достигла своего пика в душном университетском коридоре после пар. Воздух был густ от запаха старой пыли и молодого задора. Хенджин, зажав друга в уголке у окна, изливал свое отчаяние, его голос, обычно такой ровный и глухой, теперь вибрировал от сдавленной ярости. — Ты не понимаешь, Минхо! – шипел он, стараясь, чтобы их не услышали. – Он же ненастоящий! Этот... этот карнавал! Он как поп-ит: яркий, кликабельный, и от него один треск, но пустота внутри. Ты видел, как он с тобой? Он не разговаривает, он вещает. Он не слушает, он ждет паузу, чтобы вставить свою очередную дурацкую шутку! Лино молчал, его спокойное лицо было маской, за которой Хенджин не мог разглядеть ни согласия, ни возражения. Эта тишина лишь подливала масла в огонь. – Он ведет себя так, будто вы... будто вы старые друзья, которым есть что вспомнить! А что у вас есть? Парочка походов в кафе и тысяча глупых селфи? Наша дружба – это том объемного романа, исписанный вдоль и поперек, а ваша – это комикс с кричащими буквами! И он... он смотрит на тебя... Хенджин запнулся, и в его голосе впервые прозвучала не ярость, а настоящий, щемящий ужас. – Он смотрит на тебя так, будто хочет не просто твоего времени. Он смотрит так, будто хочет твою душу переписать под себя. Будто ты его новая блестящая идея, его проект. Я видел, как он вчера поправил тебе капюшон. Это был не просто жест. Это был жест собственника. Маркировка территории. И я не позволю ему сделать из тебя очередной свой трофей, очередную историю, которую он будет с смехом рассказывать своим фанатам! И тут Хенджин выдал то, что копилось в нем, возможно, с самого начала. Тот самый страх, который был корнем всей его ненависти. – Он влюблен в тебя, Но! Слепо, глупо и оглушительно! И это не красивая романтика, это... катастрофа! Потому что его любовь, как и все в нем, – громкая, эгоцентричная и слепая! Она сожрет тебя, а когда ему станет скучно, он просто уйдет к следующей своей «идее», оставив тебя с пустотой и обрывками наших прежних разговоров! Он выдохнул, обессиленно прислонившись к стене. Он ждал ответа, защиты, чего угодно. Но Лино лишь смотрел на него с странной, отстраненной ухмылкой. А правда, о которой Хенджин не догадывался, была иной, куда более сложной и горькой. Он не отталкивал их друг от друга. Своими ядовитыми тирадами, своей вечной угрюмостью, своим нежеланием делить друга, он... притягивал. Он был тем самым магнитом отторжения, который лишь усиливал полярность их связей. Его ненависть была темным фоном, на котором их странная, зарождающаяся связь казалась им самим еще ярче и ценнее. Он был препятствием, которое им хотелось преодолеть вместе, пусть будет союз против общего «врага» – его, Хенджина, с его мрачной ревностью. И в этот самый момент, когда напряжение достигло критической точки, к ним подошел он. Не Джисон. Это был Ли Феликс. Он появился из толпы бесшумно, как тень причудливого ангела. Невысокий, с лицом, высеченным из самого нежного мрамора, и глазами цвета теплого меда. Он был лучшим другом Джисона, его тихой гаванью, антиподом и дополнением одновременно. Пока Джисон гремел, Феликс излучал спокойное, почти мистическое сияние. – Хенджин-хен, – его голос был низким и бархатным, как звук виолончели. – Джисон ищет тебя, Минхо-хен. Кажется, он снова влип в какую-то историю с автоматом с кофе и нуждается в твоем спасительном здравом смысле. Феликс улыбнулся, и его улыбка не была ослепительной, как у Джисона. Она была понимающей, словно он только что прочитал всю их тяжелую, напряженную сцену от начала до конца и понял каждую скрытую мотивацию. Его взгляд скользнул с Лино на Хенджина, и в его медовых глазах не было ни осуждения, ни насмешки. Был лишь бездонный, древний покой, который вдруг заставил Хенджина почувствовать себя не защитником друга, а капризным ребенком, устроившим истерику в храме. – И... он просил передать тебе, Хенджин-хен, – продолжил Феликс, и его слова повисли в воздухе, густые и значимые, – что купил два яблочных сока. На случай, если ты тоже захочешь. Он помнит, что тебе нравится именно этот. И этот простой, дурацкий жест – память о его вкусах – прозвучал как самый сокрушительный контраргумент ко всей только что произнесенной тираде. Хенджин почувствовал, как почва уходит из-под ног. Его монструозный образ Джисона-эгоиста дал трещину, сквозь которую пробился луч невыносимо сложной, человеческой реальности. Феликс мягко кивнул и растворился в толпе, оставив двух друзей в гробовой тишине, которая теперь была наполнена уже не гневом, а смущением, болью и тысячью новых, не заданных вопросов. Хенджин стоял, оглушенный тишиной, которая обрушилась после ухода Феликса. Слова о яблочном соке звенели в его ушах, дразняще-нелепые и раздражающе точные. Этот жест был таким... неджисоновским. Таким вдумчивым. Таким тихим. Весь его гневный монолог, эта величественная крепость из ненависти, дала трещину, и сквозь нее пробился холодный, ясный свет осознания. Он проиграл. Проиграл вчистую. И проиграл он не Джисону, а кому-то другому. Минхо посмотрел на него, и в его глазах читалась не злость, а усталая жалость. – Он покупает тебе сок каждый раз, Джинни. Просто ты всегда отказываешься, – тихо сказал он и, развернувшись, пошел на зов Джисона, оставив Хенджина одного в пустом коридоре. Ощущение было странным. Как будто его оставили не просто друга, а часть собственного «я», и на ее месте образовалась зияющая пустота, которую тут же начал заполнять образ человека с глазами цвета старого меда. Ли Феликс. Почему он это сделал? Зачем передал эту дурацкую просьбу? Чтобы унизить? Нет. В его бархатном голосе не было и капли злорадства. Чтобы помирить? Слишком наивно. Это было похоже на что-то иное. На наблюдение. Как будто Феликс был ученым, изучающим бурную реакцию Хенджина под микроскопом, и решил добавить в пробирку новый реагент, просто чтобы посмотреть, что будет. Мысль о том, что он стал чьим-то экспериментом, должна была бесить. Но почему-то не бесила. Она... заинтриговала. Кто этот человек, который держит на коротком поводке ураган по имени Хан Джисон, сам оставаясь при этом недвижимым и безмолвным, как скала? Кто этот антипод, это тихое эхо шумной души Джисона? План «спасти Минхоо» трещал по швам. Прямая атака провалилась. Обличение не сработало. Нужен был новый подход. Хитрый, изощренный. И тут в голове у Хенджина, озаренной внезапной догадкой, родился новый, дьявольский план. А что, если ударить не по Джисону, а по его опоре? Что, если приблизиться к Феликсу? Узнать его слабые места, его сомнения в этом ярком идиоте. Ведь лучшие друзья знают друг о друге все. Все темные стороны, все неудачи, все раздражающие привычки. Феликс наверняка видел Джисона без прикрас. Возможно, он даже устал от его бесконечной энергии. Мысль зажглась в нем как спасительный огонек. Да. Он будет общаться с Феликсом. Притворится заинтересованным. Он выведает у него все, что может дискредитировать Джисона в глазах Ли Но. Он станет троянским конем в самом сердце лагеря врага. И тогда, вооруженный этим знанием, он сможет аккуратно, по камешку, разобрать эту опасную конструкцию под названием «Джисон и Минхо». Он покажет Лино настоящего Джисона – того, каким его видит его лучший друг, того, кого скрывает за ширмой веселья. Решимость вернулась к нему, холодная и острая. Он посмотрел в ту сторону, куда ушел Феликс, и его губы тронула чуть заметная, хищная улыбка. Охота началась. Но теперь у него была новая цель. Не шумный, синеволосый павлин, а его безмолвный, загадочный страж. Он достал телефон. Нашел в общем чате контакт Феликса. Его пальцы на секунду замерли над клавиатурой. Затем он написал: jinny: Передай Джисону, что в следующий раз я свой сок заберу. Лично Приглашение было брошено. Теперь оставалось ждать, клюнет ли на него эта тихая, загадочная рыба. А сам он тем временем будет делать вид, что отступает, давая Джисону и Минхо ложное чувство безопасности. Игра только начиналась. Сообщение ушло в синюю пустоту экрана. Хенджин судорожно сглотнул, внезапно осознав всю дерзость своего поступка. Он ждал. Секунды растягивались в минуты. Он уже почти решил, что его план провалился на самом старте, что Феликс просто проигнорирует эту неуклюжую попытку контакта, как телефон мягко вибрировал. felix: Не нужно передавать. Он купил сок и сейчас несет его тебе. Кажется, он решил, что это приглашение к немедленным действиям Сердце Хенджина бешено заколотилось. Это был не тот ответ, которого он ожидал. Он рассчитывал на заинтересованную паузу, на осторожный вопрос, на что-то, что дало бы ему пространство для маневра. Вместо этого на него несся его личный апокалипсис в виде синеволосого урагана с пастельным яблочным соком в руке. План «стать троянским конем» трещал по швам, едва успев родиться. Он хотел бежать. Выбросить телефон и спрятаться в самой дальней аудитории. Но было уже поздно. Из дальнего конца коридора донесся знакомый, оглушительный смех, и через мгновение Джисон уже вихрем стоял перед ним, сияя во всю ширину своего лица. – Джинни! – выдохнул он, словно пробежал марафон, а не двадцать метров по коридору. – Держи! Холодный, как твое сердце! Шучу! Оно, наверное, очень теплое, просто глубоко спрятанное! Он сунул в руку Хенджина холодную банку. Пальцы Хенджина автоматически сжались вокруг нее. Он смотрел на Джисона, на его раскрасневшиеся щеки и искрящиеся глаза, и ненависть его дала очередную трещину. Потому что в этих глазах не было ни насмешки, ни злорадства. Была какая-то ошеломляющая, невероятная искренность. Радость от того, что его жесту «врага» нашли, наконец, хоть какой-то отклик. – Я... – начал Хенджин, но слова застряли в горле. – Всем привет! – раздался сзади бархатный голос. Феликс подошел бесшумно, как и в прошлый раз. Он стоял чуть поодаль, наблюдая за сценой, и его медовые глаза снова смотрели на Хенджина с тем же бездонным, понимающим выражением. Он видел его панику. Видел замешательство. И, казалось, находил это чрезвычайно занимательным. – Ну что, помирились? – спросил Феликс, и уголки его губ дрогнули в едва уловимой улыбке. – А мы и не ссорились! – жизнерадостно провозгласил Джисон, хлопая Хенджина по плечу так, что тот едва не выронил банку. – Хенджин просто немного... заблудился в дебрях своего сложного внутреннего мира. Но мы его вытащим, правда, Феликс? Хенджин почувствовал, как его план не просто рушится, его затаптывают в асфальт этим напором добродушия. Он искал взглядом Минхо и нашел его. Тот стоял рядом с Феликсом, и на его лице играла та самая мягкая, непривычная улыбка, которая появлялась только в присутствии Джисона. И в этой улыбке была не только привязанность. В ней было... облегчение. Словно он был рад, что его два мира – старый, спокойный, и новый, безумный – наконец-то соприкоснулись. И тут Хенджина осенило. Страшная, парализующая догадка. А что, если он уже проиграл? Не сегодня, не сейчас. А давно. Что, если Ли Но не стал жертвой оглушительного натиска? Что, если он сам... потянулся к этому свету? Что, если ему нравился этот шум, эта навязчивая забота, это восхитительное, обескураживающее безумие Джисона? Что, если он любит его? Мысль обожгла изнутри, как раскаленный штырь. Это была не оккупация. Это была капитуляция. Добровольная и безоговорочная. Его рука сжала банку так, что алюминий затрещал. Он больше не видел в Джисоне захватчика. Он увидел того, кого выбрали. И против этого его ярость была бессильна. – Мне пора, – сипло выдохнул Хенджин, отшатываясь от них. – Но сок! – воскликнул Джисон с искренним огорчением. Хенджин посмотрел на банку, потом на сияющее лицо Джисона, на спокойное лицо Феликса, на улыбающееся лицо Минхо. Он чувствовал себя лишним. Чужим на своем же пиру души. – Оставь его себе, – прошипел он, сунул банку обратно в руку ошеломленному Джисону и, развернувшись, пошел прочь быстрыми, сбивчивыми шагами. Ему нужно было бежать. Не от Джисона. От этого нового, невыносимого знания. От того, что он борется не за друга, а против его выбора. И что в этой войне нет и не может быть победителей. Сзади он услышал тихий, бархатный голос Феликса, обращенный к Джисону: – Я же говорил. Он не готов. И это осознание, что Феликс все понимал с самого начала, было последней каплей. Он был не охотником. Он был зрителем в спектакле, где все, кроме него, знали свои роли и даже развязку. Отступая по коридору, Хенджин чувствовал себя не воином, потерпевшим поражение, а клоуном, которого только что освистали с арены. Его величественное отступление было испорчено тем, что он на полном ходу врезался плечом в торчащий из стены пожарный щит. Зазвенел стеклянный колпак, и табличка «Не прислоняться» закачалась с укоризненным скрипом. – Иди уже! – донесся сзади жизнерадостный возглас Джисона. – Мы сохраним твой сок! Он будет ждать тебя в нашем общем холодильнике, прямо между вчерашней пиццей Феликса и моей коллекцией энергетиков сомнительной свежести! Это почетное место! Хенджин, потирая ушибленное плечо, лишь махнул рукой, не оборачиваясь. Его гордое бегство превращалось в фарс. Он заскочил в первый же попавшийся мужской туалет, надеясь найти уединение. Но и тут его настигло эхо всеобщей любви к Хан Джисону. Два первокурсника у раковин оживленно обсуждали последнюю выходку «того самого, синеволосого». – ...а потом он взял и на семинаре по высшей математике начал рассказывать профессору Кану, что интегралы – это просто грустные производные, которые потеряли свой дифференциал, и их нужно пожалеть! И Кан... он рассмеялся! КАН! Хенджин с силой хлопнул дверью кабинки, пытаясь заглушить их восхищенные голоса. Он уселся на закрытое сиденье, уронил голову в ладони и издал стон, в котором смешались боль, ярость и полнейшее унижение. Его телефон завибрировал. Сердце екнуло – может Феликс? – но это был спам: «Ваша карта лояльности «Злой интроверт» пополнена на 1000 баллов! Поздравляем!» – Прекрасно. Идеально. В унисон, – пробормотал он в пол. Он сидел там, кажется, целую вечность, размышляя о несправедливости мироздания. Его мысли прервал скрип двери и голоса, которые он узнал бы из миллиона. – ...и я говорю, Но-я, это гениально! – несся поток сознания Джисона. – Мы можем сделать тематическую вечеринку! «Ночь отвергнутых соков»! Пригласим Хенджина, он будет почетным гостем! Будем пить только то, что он когда-либо отказался принять! У нас уже есть яблочный, а я еще апельсиновый как-то предлагал... – Джисон, – мягко, но твердо прервал его Минхо. – Перестань. Ты его добиваешь. – Что? Нет! Я же пытаюсь наладить мост! Построить тоннель дружбы через каньон его неприязни! – Ты не строитель, ты человеческий отбойный молоток. И твой туннель сейчас обрушится ему на голову. Хенджин замер, боясь пошевелиться. Они стояли у писсуаров. Он был в ловушке, заперт в кабинке с двумя главными источниками своих душевных мук, которые обсуждали его психическое здоровье в двух метрах от места его временного заточения. – Ладно, – вздохнул Джисон. – Тогда я просто оставлю сок здесь. Как послание надежды. Знаешь, как в том фильме про роботов, где они находят деталь и понимают, что не один во вселенной? Послышался звук, будто банку поставили на что-то. Хенджин, движимый болезненным любопытством, приподнялся и выглянул в щель между дверью и косяком. Его взгляд встретился с взглядом Минхо. Тот стоял спиной к писсуару и смотрел прямо на его кабинку с невозмутимым, почти телепатическим спокойствием. Он все видел. Он знал. Хенджин резко отпрянул, ударившись затылком о держатель для туалетной бумаги. В ушах зазвенело. – Что? – спросил Джисон. – Ничего, – прозвучал спокойный голос Минхо. – Иди мой руки. С мылом.  Дверь туалета снова скрипнула, и они ушли. Хенджин выдохнул. В тишине он услышал тихое шипение. Он снова выглянул. На краю раковины, рядом с мокрым куском мыла, стояла его банка яблочного сока. Конденсат стекал по ней мутными слезами. Он выбрался из кабинки, чувствуя себя окончательно разбитым. Он подошел к раковине и уставился на банку. Она выглядела такой одинокой и глупой. Он потянулся было к ней, но его рука зависла в воздухе. В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся Джисон. – Забыл! – выпалил он и, схватив банку, сунул ее обратно в руку ошеломленному Хенджину. – Не положено! Может, протечет, заржавеет, случится экологическая катастрофа! Ты же не хочешь быть виновником конца света из-за яблочного сока? Нет? Вот и отлично! Пей на здоровье! И он снова исчез, оставив Хенджина наедине с холодной банкой в руке и с ощущением, что он только что пережил очень странный и очень затяжной сердечный приступ, перемежающийся приступами абсурда. Он медленно поднес банку ко лбу, пытаясь охладить пылающие мысли. План провалился. Его ненависть разбилась о каменную стену джисоновского добродушия. Его лучший друг влюблен в его личного антихриста. А антихрист, похоже, искренне хочет с ним подружиться, используя тактику эмоционального коврового бомбардирования. Он открутил крышку. Шипение было обвинительным. Он сделал большой глоток. Сок был и правда очень вкусным. Чертов Джисон. Даже сок он выбирал идеальный. «Хорошо, – мрачно подумал Хенджин, делая следующий глоток. – Играем по-твоему. Но если ты думаешь, что я сдамся после одной банки сока, ты сильно ошибаешься. Это война. И я только что принял трофейную провизию врага». Он вышел из туалета, чувствуя себя не побежденным, а... сбитым с толку. И это, возможно, было еще страшнее. Шаг за шагом, словно на эшафот, Хенджин шел к главному выходу. Каждый его нерв оголенно трепетал, ожидая нового удара – словесного, эмоционального, или просто очередной банки сока, запущенной в него с силой бейсбольной подачи. Он увидел их. Они стояли тесной группкой, и картина была на удивление... гармоничной. Джисон, сияющий, как неоновая вывеска, жестикулировал, рассказывая что-то, что заставляло Феликса мягко улыбаться, а Лино – качать головой с той самой смесью восхищения и нежности, которую Хенджин научился ненавидеть. Они заметили его. Джисон замолчал на полуслове, и его улыбка не померкла, а стала... осторожной. Напряженной. Как будто он наконец осознал, что имеет дело не с забавным котом, а с диким и ранимым зверем, которого не стоит пугать резкими движениями. Лино сделал шаг вперед. Его лицо было серьезным. – Ну? – спросил он без предисловий. Хенджин остановился в паре метров от них, чувствуя себя на сцене под тремя софитами. Он искал в себе остатки гнева, крупицы ярости — все, что могло бы стать щитом. Но нашел лишь усталость и горькую пустоту. – Он... – Хенджин кивнул в сторону Джисона, избегая смотреть на него прямо, – он купил мне сок. И принес его. В туалет. Как полный... – он запнулся, не в силах подобрать слово, которое передало бы весь сюрреализм произошедшего. – Идиот? – спокойно предложил Минхо. – Кретин? – добавил Феликс своим бархатным голосом, и в его глазах мелькнула искорка. – Энтузиаст! – жизнерадостно поправил Джисон. – Энтузиаст сокораспространения! Хенджин закрыл глаза на секунду. Его щиты раскалывались вдребезги об эту непробиваемую, абсурдную броню добродушия. – Зачем? – выдохнул он, обращаясь уже ко всем троим, но вглядываясь в лицо Лино. – Зачем ты это терпишь? Зачем ты... с ним? Минхо вздохнул. Он обменялся взглядом с Джисоном, и в этом молчаливом обмене было столько понимания и тепла, что Хенджину стало физически больно. – Потому что он не пытается меня изменить, Хенджин, – тихо сказал Минхо. – Он не пытается сделать меня тише или громче. Он просто... есть. Со всем своим шумом и идиотизмом. И он заставляет меня помнить, что я тоже могу быть не только тем, кем привык быть. Это было проще и сложнее, чем думал Хенджин. Это не была оккупация. Это было... дополнение. Джисон, наконец, смолк. Он смотрел на Хенджина не с вызовом, а с каким-то странным, несвойственным ему ожиданием. Как будто и его что-то задело в этой ситуации. – Я не хочу отнимать его у тебя, – вдруг сказал Джисон, и его голос впервые за все время звучал без привычного металлического звона. Он был тише, серьезнее. – Я просто хочу... чтобы места хватило на всех. Даже на меня. И в этот момент последняя стена вокруг сердца Хенджина дала трещину и рухнула. Он сражался с картонным великаном, придуманным своим же страхом. Врага не существовало. Битва была бессмысленной. Он посмотрел на Феликса. Тот молча наблюдал, и его выражение словно говорило: «Ну наконец-то. Долго же ты доезжал». Хенджин медленно выдохнул. Он почувствовал не поражение, а странное, непривычное облегчение. Опустошение, из которого, возможно, могло что-то вырасти. – Ладно, – пробормотал он, отводя взгляд. – Ладно. Только... если этот сокораспространитель купит мне еще одну банку, я, пожалуй, вылью ее ему на эти... синие волосы. Наступила секунда ошеломленной тишины. А потом Джисон расцвел такой ослепительной улыбкой, что, казалось, тусклый университетский подъезд залило солнечным светом. – Это прогресс! – возвестил он. – Он шутит! Правда, очень злая и не очень смешная шутка, но это начало! Феликс, ты записывай! Лино тихо рассмеялся, и в этом смехе не было уже никакой отстраненности. Феликс достал телефон с преувеличенно серьезным видом. Хенджин покачал головой, но углы его губ сами собой поползли вверх. Это было непохоже на победу. Это было похоже на перемирие. Странное, шаткое и пахнущее яблочным соком. Возможно, не все войны нужно выигрывать. Иногда достаточно просто сложить оружие и позволить жизни идти своим, нелепым и непредсказуемым курсом. Даже если этот курс прокладывает синеволосый идиот с целым арсеналом напитков.