Расти, любить, бежать, сражаться

***

Трасса Ваккерсдорф в Германии дремлет под мягким светом — таким, который под конец дня окрашивает асфальт в тёплые оранжевые оттенки. Паддок всё ещё живёт, но моторы на сегодня уже смолкли. Семьи готовят простые ужины в своих автодомах, а ребята, как обычно, собираются там, где всегда: в автодоме семьи Расселлов, где Джордж и Алекс принимают полпаддока. На этой неделе к компании присоединилось новое лицо — Ландо Норрис. Он выглядит моложе, чем есть на самом деле: озорная улыбка, искристая энергия, благодаря которым он сразу вписывается в компанию. Хотя он всего на два года младше Макса и Шарля, по ощущениям он — их гиперактивная версия. Говорит быстро, спрашивает без фильтра и, кажется, совсем не умеет останавливаться, если ему что-то пришло в голову. Пьер мгновенно берёт его под крыло как младшего брата, Алекс почти сразу начинает подшучивать, а Джордж лишь закатывает глаза, понимая, что к хаосу добавился ещё один гиперактивный голос. Антуан, как всегда, наблюдает за всем с терпением подростка-дедушки, устроившись в углу дивана с чашкой чая, происхождение которой никому не известно. Эстебан больше не часть этой компании. После ссоры с Пьером трещина стала непоправимой. Шарль видел его на гонках с молчаливым парнем — бетой с густыми чёрными волосами, который путешествует в по-настоящему роскошном автодоме. Они играют в кое-как собранную настольную игру на складном столике. В автодоме пахнет растопленным маслом и только что открытыми печеньями. Макса всё ещё нет. Они сидят кругом, смеются, бросают кости, когда вдруг — совершенно не задумываясь — Ландо выдаёт: — А где твой парень? — спрашивает он, обращаясь к Шарлю, и одновременно кидает кубик. Шарль, раскладывающий фишки, поднимает взгляд, растерянный. — Что? — Макс, — отвечает Ландо так, будто это очевидно. — Вы же всегда вместе. Где он? — Он не мой парень, — слишком быстро отвечает Шарль, чувствуя, как румянец поднимается к шее. — Ага, — Пьер приподнимает бровь. — Ну конечно, — фыркает Алекс, скрестив руки. — А язык у него и у тебя в горле был в рамках научного эксперимента… — Они партнёры по… экспериментам и инцидентам, Ландо. Ещё увидишь, — добавляет Джордж с загадочной улыбкой. — Это неправда! — возражает Шарль, но голос предательски дрожит. — Как это неправда? — усмехается Пьер. — А как Макс тебя называет? Чатйе… шкатче… шатье? — Schatje, — автоматически исправляет Шарль, закрывая лицо руками. — Вот. А это что значит? — тут же интересуется Ландо. — Насколько я знаю, — вмешивается Антуан, — по-нидерландски это что-то вроде «дорогой»… или «моё сокровище». — И ты ему отвечаешь chéri, да? — подхватывает Пьер, смакуя момент. — Или mon petit lion, или mon amour, — невозмутимо добавляет Джордж. — Я запомнил, потому что однажды ты почти выкрикнул это на гонке. Шарль краснеет, как спелый гранат, готовый взорваться. Он пытается прикрыться руками, карточкой, всей душой — чем угодно. — Хватит говорить такие вещи! И в этот момент дверь автодома распахивается, впуская поток прохладного воздуха. Макс входит — взъерошенный, запыхавшийся, с комбинезоном, наполовину спущенным и завязанным на поясе. — Что тут происходит? Тишина. Потом — сдерживаемые смешки. — Ничего, — бормочет Шарль, не глядя на него. — Просто небольшой… инцидент, — завершает Антуан, и все разражаются смехом. Макс хмурится, смотрит на Шарля, потом на остальных и усмехается — с любопытством и лёгкой обречённостью. — Опять тебя дразнят, schatje? Шарль хочет провалиться под стол. Макс больше ничего не говорит. Просто садится рядом, как будто всё в порядке, прижимая колено к колену Шарля. Затем быстро, мягко целует его в губы — почти незаметно, как оставляют невидимый след на коже. — А нас всех он тоже так будет приветствовать? — смеётся Ландо, морща нос. — Если это традиция, я пас. — Так здороваются те, кто говорит, что они не пара, — добавляет Джордж, не отрываясь от игры, с ехидной улыбкой, вызывая новую волну смеха. У Шарля горят щёки. Он открывает рот, чтобы возразить, но не издаёт ни звука. Только бросает взгляд на Макса — и ловит его тёплую улыбку, ощущая, как под столом большой палец Макса нежно гладит тыльную сторону его ладони. И тогда он думает, с сердцем, которое спокойно бьётся посреди всей этой бури: пусть смеются сколько угодно, пусть говорят что хотят… пока Макс рядом с ним — всё остальное не имеет значения. Позже паддок засыпает. В воздухе остаётся лишь далёкое жужжание лампы да эхо заглохших моторов. Макс и Шарль сидят на задней части грузовика какой-то команды, свесив ноги вниз. Шарль слегка покачивается, упираясь пятками, но молчит. Макс уже несколько минут сидит тихо, глядя на асфальт рассеянным взглядом. — Я думал, что в этом году не буду гоняться, — вдруг говорит он, не повышая голоса. Словно обращается скорее к ночи, чем к нему. Шарль поворачивает голову. — Что? Макс пожимает плечами. Видно, что он не хочет рассказывать… но уже начал. — В прошлом году мой отец начал встречаться с женщиной. Её зовут Келли ван дер Ваал. Она жила с нами полгода. Сначала была очень милой… говорила со мной о старых фильмах, делала мне сэндвичи. Относилась ко мне как к человеку, а не как к гоночному роботу. Но потом она начала меняться. Стала грустной, всё время носила тёмные очки — даже когда шёл дождь. Однажды я зашёл на кухню и увидел, как она прикладывает лёд к лицу. У неё был синяк под глазом. Она ничего не сказала. Шарль молчит. Ждёт. Не перебивает. — Потом она почти перестала разговаривать. Ходила медленно. Могла не выходить из комнаты днями. Мама стала чаще мне звонить. Спрашивала, всё ли у меня в порядке, не случилось ли чего. Я всегда говорил, что всё нормально, что я просто тренируюсь… Но на самом деле я спал с закрытой дверью. На замке. Иногда с включённым светом. Я боялся, что с ней что-нибудь случится. Или со мной. Макс нервно трёт ладони друг о друга, продолжая смотреть вниз. — А потом, однажды в феврале, я был у мамы, и зазвонил телефон. Она ответила — и когда положила трубку, её лицо стало белым, будто из неё ушла вся кровь. Она ничего мне не сказала, просто очень крепко обняла. Потом я узнал всё. Йос был арестован. Его задержали за то, что он сбил Келли. Они поссорились возле дома, кто-то слышал крики, а потом он сел в машину, включил задний ход… и не остановился. Она провела несколько дней в больнице. Выжила. Отец заплатил ей, чтобы она забрала заявление, и она уехала. С тех пор я её больше не видел. Шарль смотрит на него, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Я думал, что мне больше не позволят гоняться, — продолжает Макс. — Думал, что всё кончено. Что в этот раз он перешёл черту, после которой нет возврата. Я боялся возвращаться к нему. Шарль не раздумывает. Он обнимает его — крепко, решительно, прижимая к себе так, будто хочет закрыть собой все трещины. — Ты не представляешь, как сильно я хочу вытащить тебя из-под его опеки… — шепчет он в его волосы. — Я бы забрал тебя с собой прямо сейчас. Макс закрывает глаза. Глубоко вдыхает. Всё болит, но это объятие… держит его. Будто наконец появилось что-то надёжное. — Когда мне исполнится восемнадцать… надеюсь, у меня хватит сил уйти и больше никогда не возвращаться, — говорит он тихо, но уверенно. Потом смотрит на Шарля и крадёт у него короткий, сладкий, дрожащий поцелуй — почти касание. Но его достаточно, чтобы между ними вспыхнуло что-то тёплое. Они улыбаются — впервые за весь вечер. — Я так хочу жить в Монако, schatje… — шепчет Макс. — Больше всего на свете я хочу быть рядом с тобой. Шарль берёт его лицо в ладони с такой осторожностью, что у Макса сжимается грудь. — Однажды мы сможем жить вместе в Монако, mon chéri. Только ты и я. Без страха. И он целует его. Сначала медленно, словно мир хрупок. Но Макс не остаётся неподвижным. Он отвечает — с той яростной нежностью, которую так долго держал в себе, словно вся любовь, которую ему никогда не позволяли показывать, наконец вырывается наружу: в его губах, в руках, обвивающих талию Шарля, в сердце, которое бьётся так сильно, будто готово всё разорвать. Поцелуй становится длиннее, глубже, настоящим. Это обещание без слов. Взаимное принятие. «Я выбираю тебя», произнесённое дрожащими, но не отстраняющимися губами. И там, на грузовике какой-то забытой команды, под мягкой ночью паддока, Макс Ферстаппен и Шарль Леклер целуются, как две души, которые наконец нашли друг в друге убежище. И больше ничего не нужно. Спустя несколько месяцев они находятся на трассе в Генке. Ночь уже опустилась, окутывая всё густым покоем, нарушаемым лишь далёким гулом генератора. Большинство взрослых укрылись в своих автодомах — за ужинами и тихими разговорами, не обращая внимания на тёмные уголки паддока. Шарль ускользает к небольшому просвету за рядом деревьев, куда почти не достаёт свет. Он садится на плоский камень, всё ещё тёплый после дневного солнца, с бутылкой воды в руке и ждёт друзей. Первым появляется Алекс. — Можно сесть? Шарль кивает. Алекс опускается рядом, заметно напряжённый, глядя в сторону. — Как ты умудрился завоевать Макса? — спрашивает он, понижая голос, будто боится, что даже деревья могут услышать. Шарль слегка давится и недоверчиво смотрит на него. — Завоевать? Алекс, да мы не пара! — Ну да, конечно, — отвечает Алекс с скептической улыбкой. — Но поцелуи. Это… как вообще произошло? Шарль пожимает плечами, отводя взгляд в темноту между кустами. — Не знаю. Мы дружим с четырёх лет. Между нами всегда было… доверие. Мы начали делиться большим, бросать друг другу вызов. Пробовать. Экспериментировать. Алекс закатывает глаза, стараясь не слишком явно. — Если ты собираешься надо мной смеяться, я уйду. — Нет! Нет, правда… просто не уходи. Я правда хочу знать. Шарль смотрит на него внимательнее, прищурившись. — Почему тебе это так важно? Алекс не отвечает сразу. Он играет с этикеткой на бутылке, медленно отрывая её пальцами. Вздыхает. Потом пожимает плечами — будто этим жестом пытается облегчить то, что собирается сказать. Шарль молчит, наблюдая за каждым движением, за каждой тенью, пробегающей по лицу Алекса. И вдруг, словно что-то щёлкает у него в голове, его глаза чуть расширяются. — Это Джордж… — тихо говорит он, скорее утверждая, чем спрашивая. Алекс тут же краснеет, уши горят под слабым светом звёздного неба. Он ничего не говорит — лишь опускает голову и почти незаметно кивает. Шарль на мгновение замирает, потом тихо смеётся — удивлённо, мягко, без насмешки. — Но Джордж — альфа. — Да, — отвечает Алекс без колебаний, поднимая глаза и снова пожимая плечами. — Макс тоже. Шарль открывает рот, чтобы возразить, но вовремя останавливается. Что-то шевелится внутри него — и это касается не Алекса, а его самого. Он проводит языком по губам, глядя в одну точку перед собой. — Но я ведь… — начинает он и замолкает. Сжимает губы. Потом снова смотрит на Алекса. По-настоящему смотрит. И понимает. — О… — шепчет Шарль, и это «о» тянется, как выдох. — Ты омега, — говорит он очень тихо, почти не веря своим словам. Алекс мгновенно бледнеет. Воздух застревает в груди, дыхание сбивается. — Нет, — лепечет он. — Я не… я… как ты узнал? Ты не можешь никому сказать, Шарль. Пожалуйста. Я не могу перестать гоняться. Я сделаю что угодно, только не говори. Прошу тебя. Шарль тут же вскакивает и, не раздумывая, обнимает его, крепко прижимая к себе. Алекс дрожит. Шарль вспоминает всё, что говорил ему Жюль, когда он сам проходил представление. — Тшш… спокойно. Я с тобой, — шепчет он, мягко гладя его по спине. — Я никому не скажу. Он делает короткую паузу, взвешивая решение. Алекс — хороший парень, хороший друг. И Шарль решается. — Я тоже омега, — добавляет он шёпотом, как тайну между братьями. Дрожь Алекса постепенно стихает. Его тело расслабляется. Он смотрит на Шарля широко раскрытыми глазами. — Ох… это… это многое объясняет, — говорит он дрожащим голосом, выдыхая накопившееся напряжение. — Макс знает? — почти шепчет он. — Не знаю, — отвечает Шарль, опуская взгляд. — Я ещё не сказал ему. Моя мама сказала его маме, что я бета… но он был рядом, когда я представлялся. Жюль говорит, что Макс не уверен. Возможно, он догадывается… но не хочет давить. Алекс кивает. Его руки всё ещё слегка дрожат. — Кто-нибудь ещё знает о тебе? — мягко спрашивает Шарль. Алекс качает головой. — Только мои младшие братья. Они помогли мне скрыться… даже родители не знают. Он делает паузу, сглатывает. — Я хочу сказать ему. Джорджу. Мы с ним, как вы… знаем друг друга целую вечность. И если бы не он и его семья, я бы вообще не смог продолжать гоняться. Но мне очень страшно. Шарль ещё раз сжимает его в объятиях, с нежностью. — Я понимаю, — говорит он просто — со всем грузом собственного страха и решимостью идти дальше. Потом тихо добавляет: — Я тоже хочу сказать Максу. Просто… не знаю как. Мне кажется, после этого всё станет таким странным. Будто изменится всё. Алекс кивает — с той серьёзностью, которую разделяют лишь те, кто знает, что они другие в мире, который не всегда готов это принять. — Моё единственное утешение, — говорит он после вздоха, — в том, что Джордж представился как альфа. По крайней мере я знаю, что… мы совместимы. Шарль улыбается. — Да, это помогает, — шепчет он. Они тихо смеются — немного от облегчения, немного от смущения. Алекс косится на него с любопытством. — Макс был твоим первым поцелуем? Улыбка Шарля становится мягче, щёки розовеют. — Да, — признаётся он, опуская взгляд, словно воспоминание щекочет ему грудь. — Почти два года назад. Макс сказал, что тот, кто проиграет гонку, должен исполнить желание победителя… и после своей победы попросил поцелуй. Алекс распахивает глаза. — А второй? — Когда я выиграл следующую гонку, — отвечает Шарль. — Я тоже попросил поцелуй. Но это была ночь, когда мы… представились. Вообще-то все мои поцелуи были с Максом… — Боже, ты даже не представляешь, как я тебе завидую, — признаётся Алекс, закрывая лицо руками. — Правда. Я так хочу поцеловать Джорджа. Хотя бы раз. Ну… много раз, но ты понял. Шарль смеётся, и в его глазах вспыхивает озорная, лукавая искра. — Возможно… я могу тебе помочь. Алекс смотрит на него растерянно. — Что ты задумал? Шарль встаёт, улыбаясь с заговорщицкой хитростью. — Пойдём найдём Ландо. — Ландо? — Доверься мне. И они уходят вместе, бесшумными, но решительными шагами, пересекая паддок, едва освещенный теплым светом. Два союзника-омеги. Одна миссия. И щепотка грядущего подросткового хаоса. Ландо, по какой-то космической и абсолютно необъяснимой причине, — это тот человек, которому удается организовать массовую вечеринку для подростков так, чтобы ни один взрослый не вставил палки в колеса. Может быть, дело в его ангельском личике, или в улыбке «это не я», или просто в дерзости, которая кипит в его крови с самого рождения. Как бы то ни было, у него получается. На уединенной поляне рядом с деревьями, куда не доходит свет паддока, а небо служит звездной крышей, он воздвиг свою мятежную империю: портативный стереомагнитофон на бешеной громкости, вибрирующие колонки и импровизированная гора снеков, чипсов, сладостей, газировки и даже пара плохо замаскированных энергетиков. Каждый подросток что-то принес, словно это было тайное паломничество. Там Шарль, Макс, Алекс, Джордж, Антуан, а к ним присоединились Эстебан и Лэнс — теперь они знают, что настоящее имя их эксцентричного богатого друга действительно «Лэнс», как персонаж из романа о закрытой школе-интернате. Мик Шумахер тоже приходит, немного застенчивый, но с искренней улыбкой. Ник де Врис появляется со спокойствием человека, который уже видел слишком многое для своего возраста. И еще несколько парней — гонщики с трудными именами и нервными улыбками — заполняют пустые места в кругу, так что Шарль даже не успевает запомнить их всех. Ландо, конечно же, забирается на ближайший камень, словно римский император, созывающий своих гладиаторов. — Итак! Теперь, когда я привлек ваше внимание... — говорит он, вскидывая руки. — Да начнется интересная игра. Большинство смеется, кто-то свистит, остальные просто ждут с кривыми ухмылками. — Мы собираемся смешать несколько классических игр, в которые играли «динозавры» — имею в виду наших любимых родителей — когда еще существовали телефонные провода. Итак... начинаем с «Правды или действия», но с небольшим обновлением. Если выберете «Действие», можете оказаться в игре «Семь минут в раю». Раздаются взрывы аплодисментов, кто-то кричит, кто-то просто нервно улыбается. Все рассаживаются в слегка деформированный круг вокруг стереосистемы, пачки сладостей и чипсов пустеют по мере того, как руки тянутся за ними под смех, а воздух густеет от предвкушения сладкого хаоса первых разов. Шарль садится рядом с Максом, и хотя он пытается казаться расслабленным, его сердце колотится так, будто он на стартовой решетке. Макс косится на него, слегка толкает плечом, и между ними снова вспыхивает искра сообщничества. Подростковая ночь. Опасная игра. И множество секретов, готовых пуститься в пляс под музыку. Ландо поднимает руку и выкрикивает, как распорядитель церемонии: — Начинаем справа! Ник, твоя очередь. Правда или действие? Ник де Врис немного потягивается, устраиваясь между Миком и Лэнсом, и спокойно кивает. — Правда. — Какая влюбленность была у тебя самой глупой? — спрашивает Лэнс с улыбкой, которая говорит сама за себя. Ник тихо смеется, скорее от смущения, чем от веселья. — Когда мне было девять лет... я влюбился в инструкторшу по картингу. Она выставила меня с трассы за плохое поведение. Взрывы хохота. Пьер аплодирует как тюлень, Алекс выдыхает «о-о-оу!», а Макс насмешливо свистит. — Ах, трагедия первой любви! — напевает Антуан, падая на спину. — Пьер, твоя очередь, — говорит Мик, передавая ход. — Правда, — без колебаний отвечает тот. — Кто в твоем вкусе? — спрашивает Алекс, раздираемый любопытством. Пьер скрещивает руки на груди с кривой ухмылкой. — Мне всегда казались симпатичными азиаты. Алекс моргает. Его лицо меняется от любопытства к недоумению. — А? Пьер смотрит на него и быстро бросает: — Я не про тебя, Албон. Все снова взрываются смехом. Алекс суживает глаза, притворяясь возмущенным. — Эй... Джордж тут же хмурится. — Ну, Алекс красив, так что было бы понятно, если бы он тебе нравился. Мгновенная тишина. Джордж моргает. Алекс смотрит на него с открытым ртом. Пьер поворачивается, выгнув бровь. — А? Джордж немного отстраняется, яростно краснея. — То есть... в целом. Для любого. У него... хорошие пропорции. Остальные издают протяжное «о-о-о-о», за которым следует сдерживаемый смех. Мик толкает Ника локтем. Антуан на грани истерики, смеется так, будто завтра не наступит. Пьер поднимает обе руки в знак мира. — Я просто хотел сказать, что Камуи Кобаяши привлекателен, — фыркает он и откидывается на траву. — Давайте продолжим следующий раунд, пожалуйста, — бормочет Джордж, который до сих пор не поднимает глаз. — Следующий, — говорит Ландо, как будто ничего не слышал, хотя на его лице играет улыбка. Макс наклоняется к центру круга с вызывающим видом, на его лице играет кривая усмешка, похожая на зажженную искру. — Действие. Остальные мгновенно реагируют смесью воплей, свиста и преувеличенных «у-у-у-у!». — Ой, да ладно тебе, — говорит Ландо, театрально закатывая глаза. — Семь минут в раю с Шарлем. Фраза падает как камень в воду. Шарль замирает. Его щеки окрашиваются в ярко-красный цвет, но он все равно встает, откашлявшись. Макс, не теряя ни секунды, тоже поднимается и уверенно берет его за руку, увлекая за собой под шепот и смешки. — Не задерживайтесь дольше семи минут! — кричит Пьер издалека сквозь смех. — Восемь, если будете вдохновлены! — добавляет Антуан. — НЕ БОЛЬШЕ ДЕСЯТИ! — кричит Джордж, хотя это звучит не очень убедительно. Они вдвоем исчезают среди деревьев, туда, куда не достают фонарики, за толстым стволом со змеящимися корнями. Дерево большое, старое, с широким стволом и густой тенью. Земля под ним влажная, но они этого не замечают. Едва они доходят, Шарль хватает его за футболку и целует без предупреждения. Макс улыбается в его губы, удивленный, но счастливый — как будто он ждал именно этого. — Ого, — говорит он между поцелуями, слегка запыхавшись. — Так прямо сразу? — Мы и так потеряли время, — отвечает Шарль, касаясь своим носом его носа, и снова целует его. На этот раз Макс обхватывает его за талию, поворачивает, и теперь он прижимает его к дереву. Поцелуй становится глубже, жаднее, и когда Шарль приоткрывает рот, Макс проскальзывает языком — сначала осторожно, словно пробуя, но вскоре начинает исследовать с энтузиазмом. Руки Макса без предупреждения проскальзывают под футболку Шарля, лаская кожу поясницы и поднимаясь по позвоночнику. Это прикосновение заставляет его слегка прогнуться, еще плотнее прижимаясь к нему. Шарль, не раздумывая, запускает руки под воротник рубашки Макса и ведет ими к его плечам, ища тепло. Но случайно его пальцы задевают точку на левой ключице голландца — его пахучую железу. Стон, вырвавшийся у Макса, совсем не целомудрен. Он глубокий, непроизвольный, наполненный чем-то, чего ни один из них до конца не понимает. — Шарли... — шепчет он, прерывисто дыша. Шарль на секунду замирает, широко раскрыв глаза от удивления. Но Макс берет его лицо в ладони и снова целует, прижавшись лбом к его лбу, улыбаясь между поцелуями. — Не останавливайся, — хрипло говорит он. И Шарль не останавливается. Его пальцы зарываются в волосы на затылке Макса, притягивая его к себе с порывом, в котором смешались нежность и отчаяние. — Боже... — тихо стонет Макс, когда Шарль слегка прикусывает его нижнюю губу. — Ты маленький демон. Шарль смеется, не отстраняясь. Тишина наполняется влажными поцелуями, тихими вздохами и прерывистым шепотом, который не говорит ничего ясного, но говорит обо всем. Поцелуй становится медленным, влажным, более интимным, чем любой другой. Их языки ищут друг друга с обученной неловкостью, как будто они уже знают вкус друг друга. Пальцы Макса исследуют открытую кожу, а пальцы Шарля вцепляются в его плечи, словно он не может отпустить его, даже если бы захотел. Время растворяется. Сердце бьется в горле. Мир исчезает. На поляне проходят минуты. Семь. Семь с половиной. — Идти или нет? — спрашивает Ландо, драматизируя так, будто идет на войну. — Иди, пока они там не слились воедино, — говорит Алекс, полулежа на пустом пакете из-под чипсов. Ландо встает и идет к деревьям. Слышны только его шаги по веткам, а затем его громкий голос: — Я ОСЛЕЕЕП! О БОЖЕ, МОИ ГЛАЗА!! Все взрываются от смеха, пока Ландо бежит обратно, размахивая руками, как будто увидел древнее проклятие. Через несколько секунд Шарль и Макс выходят из леса. Волосы Шарля растрепаны. Футболка Макса помята. У обоих заметно припухшие губы и пунцовые щеки, но они улыбаются так, будто в мире никогда не случалось ничего плохого. — Мы вернулись, — спрашивает Макс, притворяясь невинным. — Вы там йогой занимались или как? — спрашивает Мик, умирая со смеху. — Глубокое дыхание, — говорит Шарль, ни на кого не глядя, и быстро садится рядом с Алексом. Антуан делает жест, будто засекает время на часах. — Вы уже зашли дальше «инчидента» (инцидента), если у кого-то были сомнения. Шарль вжимается в сиденье, хотя с его губ срывается улыбка. — Ну, это было... интенсивно, — говорит Макс, все еще немного ошеломленный. — Как думаешь, они заметили, насколько мы задержались? — спрашивает он, не переставая улыбаться. — Ландо сделает из этого мыльную оперу, — отвечает Шарль, усмехаясь. Макс садится рядом с ним, их плечи едва соприкасаются. Шарль делает вид, что у него не дрожат руки. Делает вид, что в животе у него не горит тот тихий огонь, который умеет зажигать только Макс. Игра продолжается, мягкий свет на поляне мерцает сквозь ветви, а смех растет и множится. Проходит несколько раундов «правды» без особых скандалов. Антуан выбирает действие, и Ландо, не колеблясь, бросает ему: — Ты должен говорить с клише-итальянским акцентом до конца игры. — Mamma mia! Это наказание, а не действие! — говорит Антуан, преувеличенно разводя руками, и все прыскают со смеху. Пьер, верный своему уверенному стилю, тоже выбирает действие. Ландо секунду думает и говорит ему: — Пробеги трусцой круг по поляне и вернись, напевая первую песню, которая придет в голову. Пьер драматично вздыхает, элегантно встает и начинает бежать вокруг группы, напевая — с удивительной самоотдачей — фальшивый фрагмент «We Are the Champions». Сыплются аплодисменты. Мик тоже выбирает действие. Ландо, улыбаясь так, будто ждал этого момента, говорит ему: — Удерживай банку Red Bull на голове весь раунд, не давая ей упасть. Мик старается изо всех сил, сосредоточенно, пока остальные продолжают раунд, стараясь не рассмешить его. И вот, наступает очередь Лэнса. — Действие, — говорит он негромко. Ландо улыбается как человек, который только что выиграл в игру, о которой никто не знал. — Семь минут в раю... с Эстебаном. Наступает короткое молчание. Эстебан медленно поворачивается к нему, его глаза округляются. Лэнс мгновенно краснеет, но не отводит взгляда. — Хочешь выйти из игры? — спрашивает его Эстебан вполголоса. — Нет, — отвечает Лэнс, слегка опуская голову, но протягивая руку. Эстебан берет ее без колебаний. Они вместе идут к тому же толстому дереву, где раньше исчезли Макс и Шарль. — Семь минут пошли! И на этот раз я не пойду за вами! — кричит Ландо. — Шарль и Макс уже нанесли мне эмоциональную травму! Смех во всем кругу. Алекс закатывает глаза. Джордж слегка толкает его локтем. Антуан, все еще в своей роли фальшивого итальянца, восклицает: — L’amore è nell’aria, ragazzi! (Любовь в воздухе, ребята!) Проходят минуты, и хотя никто ничего не говорит, все косятся на них, когда Эстебан и Лэнс возвращаются. Они красные до кончиков ушей, с припухшими губами и выражением лица — то ли нервным, то ли парящим. Грубых шуток нет. Только сдержанные улыбки и тот тихий шепот, который словно говорит: еще один секрет между нами. Игра продолжается. Смех стал свободнее, мешки со сладостями пусты, а банки из-под газировки образуют неустойчивые башни посреди круга. Наконец наступает очередь Ландо. — Правда или действие? — спрашивает Пьер с кривой улыбкой. — Правда, — отвечает Ландо непринужденным тоном. — Бу-у-у! — раздается коллективное неодобрение. — Безопасный вариант! — кричит Мик. Ландо лишь нагло показывает им язык. — Скажи нам свой типаж, — вставляет Шарль с другого конца круга, его глаза блестят. Ландо закатывает глаза и усаживается поудобнее, будто собирается дать пресс-конференцию. — Скажу только одно: самое сексуальное в мире — это акцент испаноговорящих. Этот язык слишком горячий. Вопли почти оглушительные. — Латинская Америка тебя поддерживает! — кричит Ник. — Франция обижена! — добавляет Антуан со своим все еще включенным итальянским акцентом, отчего все смеются еще сильнее. Очередь Алекса. Он немного выпрямляется. — Правда или действие? — спрашивает Ландо, облизывая губы, как любопытный кот. — Действие, — говорит Алекс, не особо задумываясь. — Прошепчи секрет Джорджу на ухо. Но тот, который он о тебе не знает. Джордж вскидывает брови. — Нет ничего, чего бы я о нем не знал. Мы знакомы с тех пор, как ходили в подгузниках. — Сомневаюсь, — говорит Ландо, скрестив руки. — Никто не знает о ком-то всего. Алекс напрягается. Его глаза летят к Шарлю, который ободряюще кивает ему. — Кажется, лучшего момента не будет, — говорит Алекс, скорее самому себе. Он наклоняется к Джорджу и шепчет что-то ему на ухо. Больше никто ничего не слышит. Джордж на секунду замирает. Затем медленно поворачивает к нему лицо с выражением, в котором смешались тревога, удивление и что-то вроде сдерживаемого экстаза. — Этого... этого я не знал, — бормочет он, словно еще переваривая информацию. Алекс опускает взгляд, его щеки пылают, он немного сжимается, будто хочет исчезнуть. Наступает короткое молчание. Напряженное, но мягкое. — Правда или действие? — спрашивает Ландо, теперь уже у Джорджа. Джордж откашливается, все еще немного ошеломленный. — Действие. — Семь минут в раю с Алексом! — выкрикивает Шарль прежде, чем Ландо успевает открыть рот. Джордж моргает. Затем медленно встает и, робея, протягивает руку Алексу. Алекс берет ее, не говоря ни слова, не поднимая глаз, и они вместе уходят в деревья. Никто не шутит. Никто ничего не говорит. Слышно только низкое гудение музыки, шелест листьев от ветра и хруст какого-то пакета. Семь минут. Восемь. Десять. — Ну... может быть, если я их поищу, эти двое не травмир... — Ландо прерывает сам себя, возвращаясь из леса с комично-ужаснувшимся выражением лица. — Беру свои слова назад! Я все равно травмирован! Взрывы хохота следуют незамедлительно, и пока Джордж и Алекс возвращаются с красными лицами и припухшими губами, Антуан театрально поднимает обе руки. — Молодая любовь — это вечный «инчидент»! — Заткнись, итальянец! — кричит Макс. И все снова смеются. — Ребята! — Голос доносится из-за деревьев, твердый, с эхом от качающегося фонарика. Лоренцо Леклер появляется из тени, направляя свет так, словно охотится на хулиганов, а не на оленей. — Меня прислали ваши родители. Собирайте всё, включая мусор, пора спать. Тут же поднимается хор протестов. — Ну давай, Лоренцо, еще пять минут! — Дай нам закончить еще один раунд! — Ты же не FIA! Но старший Леклер хмурится с тем выражением лица, которое не оставляет места для протестов — даже когда Шарлю было четыре года и он хотел спать в гостиной с Жюлем. — Вы гонщики. Всем спать. Макс драматично вздыхает. Алекс пытается спрятать свое все еще раскрасневшееся лицо. Пьер притворяется, что падает в обморок. Джордж толкает его. Ландо делает жест, будто сам надевает на себя наручники. Мик просто смеется. Эстебан и Лэнс даже не смотрят друг на друга, но идут рядом. Ник зевает, как будто всегда был готов уйти. Поляна пустеет под смех, мягкие толчки и тихий шепот. И когда фонарики гаснут, а шаги теряются в сухой листве и палатках, в воздухе остается то тонкое тепло, которое оставляют после себя только ночи, которые будут помнить. У некоторых губы все еще немного припухшие, сердца бьются в ритме общих секретов, все засыпают с улыбками, которые не исчезают, мечтая о том, что будет дальше. Потому что есть ночи, которые не забываются. И эта была одной из них. Утро наступает, окутанное золотым светом и запахом влажной травы. Поляна, где вчера все происходило, теперь пуста, усеяна следами кроссовок. Пилоты готовятся к отъезду среди зевков, рюкзаков и быстрых прощаний. Шарль находит Алекса у дома на колесах Джорджа — тот закрывает чемодан с той глупой улыбкой, которую не сотрешь даже грубой силой. Его щеки все еще пылают, а глаза блестят так, будто он не спал, но ему это и не нужно. — Ну и как? — спрашивает Шарль с полуулыбкой, скрестив руки и вскинув бровь. Алекс поднимает взгляд, сначала кусает губу... а потом тихо смеется. — Спасибо, — говорит он вдруг, словно нет более срочного способа начать разговор. — Спасибо за... вчерашнее. Без тебя у меня бы не хватило смелости. Шарль пожимает плечами с ложной скромностью. — И что случилось? Алекс понижает голос, будто они все еще окружены группой, хотя рядом никого нет. — Мы поцеловались. — Его глаза расширяются, будто он сам до сих пор в это не верит. — И это было невероятно, Шарль! Джордж... сказал, что будет поддерживать меня до конца, чтобы я продолжал гоняться. Что неважно, кем я окажусь, он всегда будет рядом. — Правда так сказал? Алекс кивает, теперь в его голосе слышна дрожащая нежность. — А потом... он извинился. Потому что никогда никого не целовал. Но я тоже. Так что... это было неуклюже, но... идеально. — Он смеется, и в его смехе есть что-то мягкое и светящееся. — И теперь я понимаю. Тебя и Макса. Всё это. Язык, на котором вы смотрите друг на друга, не говоря ни слова. Шарль искренне, с гордостью улыбается. — Я же говорил тебе... это странно, это хаотично. Но это еще и так, будто ты наконец-то задышал полной грудью. Алекс кивает. Затем бросает на него лукавый взгляд. — Хотя если он еще раз назовет меня красивым вслух при всех, я поцелую его прямо в паддоке, просто чтобы посмотреть, как он покраснеет. Оба смеются. Звук растворяется в утреннем бризе, среди гула моторов, заводящихся вдалеке, и шагов прощающихся гонщиков. Алекс смотрит на Шарля, его глаза все еще блестят от эмоций, но теперь в них появилась более серьезная, честная искра. — Я думаю, тебе стоит открыться Максу, — говорит он вдруг, тихо, но твердо. — Серьезно, Шарль... не думаю, что он тебя осудит. Наоборот. Шарль опускает взгляд, пиная камешек носком ботинка. — Это не так просто, Алекс. — Я знаю, — отвечает тот. — Но мы все видели, как он на тебя смотрит. Как будто ты — причина его существования. Он такой нежный и мягкий только с тобой. Словно... ему не нужно ничего скрывать, когда он рядом. Шарль чувствует, как в груди что-то сжимается. Не от страха, а от той острой нежности, от которой кружится голова. Его пальцы нервно теребят край рукава. — Мне нужно подумать, — признается он наконец. — Не то чтобы я не хочу. Просто... — он сглатывает. — Мне трудно. Алекс кивает с полным пониманием, с тем молчаливым сообщничеством, которое понимают только те, кто несет ту же ношу. — Хорошо. Но когда будешь готов, скажи ему. Потому что я думаю, он уже знает. Просто ждет, когда ты это подтвердишь. Шарль улыбается — маленькая благодарная кривая. — Жюль сказал то же самое, — шепчет он. Алекс мягко хлопает его по плечу. — Тогда осталось только тебе самому в это поверить. Последовавшая тишина не была неловкой. Это была передышка. Священное пространство, где дружба поддерживает страхи, пока они не превратятся в смелость. — Спасибо, Алекс. Шарль улыбается, глядя на Алекса с новой нежностью. В его глазах облегчение, словно у него наконец-то появился кто-то, с кем можно разделить невидимый груз. — Я рад, что у меня есть товарищ, который представился так же, — говорит он. — По крайней мере, мы можем присматривать друг за другом... и делить этот секрет. Алекс кивает с улыбкой, в которой смешались сообщничество и искренняя симпатия. — Всегда, — отвечает он, прежде чем обнять его — коротко, но крепко и искренне. Когда они расходятся, лишних слов не нужно. Только молчаливая связь, сотканная между похожими сердцами. Они мягко ударяются кулаками — простой жест, который говорит всё, что они не осмеливаются произнести вслух. Каждый идет к своему дому на колесах. Воздух пахнет резиной и бензином, но также и началом. Тем самым началом, которое зависит не от подиума, а от осознания того, что ты не один. Трасса Ампфинг, Германия. Летнее солнце лениво пробивается сквозь облака, теплое и золотистое над дымящимся асфальтом картодрома Ампфинг, где рев моторов уступил место выжидающему гулу. По бокам паддока ребята сгрудились, как пчелы вокруг свежеоткрытых сот. У этих «сот» есть имя и фамилия: Даниэль Риккардо и Карлос Сайнс-младший. Оба прибыли как представители молодежной академии Red Bull, в кепках с вышивкой и с легкими улыбками, вызвав небольшое землетрясение среди более молодых гонщиков. Гонка дня уже закончилась, но настоящее волнение происходит сейчас, пока ребята толпятся вокруг них, будто только что увидели своих кумиров, сошедших с экрана. Даниэль смеется с той хаотичной энергией, которая заражает всех; Карлос, более спокойный, кивает с вниманием и изредка скромно улыбается. Вопросы разлетаются, как назойливые комары: — Это правда, что места в Red Bull распределяются только по таланту? — спрашивает Пьер с блестящими глазами. — Сколько вам было лет, когда вы попали в академию? — спрашивает Алекс, проталкиваясь поближе. — Вам приходится тренироваться на симуляторах каждый день? — добавляет Макс с такой интенсивностью, что Карлос смеется. — Я бы очень хотел когда-нибудь выступать за Red Bull, — признается Алекс с полуулыбкой. — Согласен, — говорит Пьер, поднимая руку, будто давая клятву. — Нас трое, — твердо добавляет Макс, и Даниэль улыбается. Чуть позади, в тени тента, привычное ядро группы — Джордж, Антуан, Шарль, Мик и Ландо — держится в стороне, наблюдая с интересом, но не бросаясь вперед. — Я нет, — уверенно говорит Джордж. — Mercedes меня привлекает больше. — Я хочу в Ferrari, — заявляет Шарль так, будто называть эмблему гарцующего жеребца — часть его ДНК. — Я тоже, — кивает Мик спокойным, но твердым тоном. — А я пойду туда, куда подует ветер... — легко говорит Антуан, закинув руки за голову. Ландо с баночкой газировки в руке и все еще раскрасневшимися от гоночного азарта щеками бормочет едва слышно, чтобы только они поняли: — Я бы пошел в McLaren... хотя за тем, — он кивает на Карлоса едва заметным жестом, — я бы пошел на край света. Шарль тихонько хихикает. Джордж вскидывает бровь. Мик пытается сдержать улыбку. — Вы слышали, какой у него сексуальный голос? — говорит Ландо с нарочито преувеличенным акцентом, выделяя каждый слог, будто он вырос в самом сердце Мадрида. — Madre mía, qué bendición! (Боже мой, какое благословение!) — добавляет он, драматично обмахиваясь рукой. Джордж качает головой, улыбаясь. — Этот акцент просто убийственный, — бормочет Ландо уже серьезнее, понижая голос и нескромно скользя взглядом по телу Карлоса Сайнса-младшего, который в паре метров от них здоровается с гонщиком. — К тому же... к нему прилагается очень симпатичная упаковка. Какие волосы! А губы! — добавляет он, будто оценивая произведение искусства. Карлос издалека, кажется, замечает это пристальное внимание. Он слегка хмурится, но на его щеках проступает робкий румянец. Смущение легкое, но реальное. — Ты пропал, — смеясь, говорит ему Джордж. Рядом с ними Мик вздыхает, подпирая подбородок рукой. — У австралийца такая красивая улыбка... Все разом, в идеальной синхронности, поворачиваются к нему, будто не ожидали услышать такое именно от него. Джордж моргает от удивления. Шарль открывает рот. Антуан выглядит так, будто сейчас достанет ведро попкорна. Ландо смеется с недоверием. — Что? — говорит Мик, вскидывая брови и краснея до корней волос. — Ландо только что буквально провел нескромный техосмотр испанца, а я не могу сказать, что другой — симпатичный, сексуальный и что мне нравятся постарше? Вся группа взрывается хохотом — волна смеха настолько заразительна, что даже Антуан, который нес бутылки с водой, чуть не роняет их. Даниэль Риккардо с любопытством оборачивается. Карлос тоже, но видя подростков, катающихся от смеха, лишь качает головой с полуулыбкой. — Они нас раскусят, — говорит Антуан, вытирая слезу от смеха. — Оно того стоит, — бормочет Ландо, все еще косясь на Карлоса и закусывая губу с тем нескромным обожанием человека, который влюбился за три секунды. В этот момент двое гостей из Red Bull подходят к ним, пересекая небольшую поляну, где подростки все еще приходят в себя после смеха. Макс, Пьер и Алекс идут следом, заинтригованные шумом. С их приближением атмосфера меняется. Это более зрелые альфы. И они не используют блокаторы. Даниэль подходит первым, с широкой улыбкой, непринужденный, с тем беззаботным видом человека, который знает, что он желанный. Запах предшествует ему теплой, плотной волной: золотое солнце на горячем камне с хвойным подтоном, как сухое поле, источающее жар даже в сумерках. Карлос же излучает нечто иное: его аромат тянется медленно, тяжело, влажно, как свежеполитая земля после летней грозы в оливковой роще — обволакивающий, глубокий... и вызывающе сильный. Шарль чувствует это как удар. Дрожь, пробегающая по позвоночнику. Это не то чтобы незаконно. Но это считается проявлением неуважения в смешанной молодежной среде, где некоторые еще только открывают для себя свою динамику. Алекс с другой стороны переходит в состояние боевой готовности. И тут это случается. Ландо хватается за живот, сгибаясь, будто что-то сдавливает его изнутри. Мик роняет банку Red Bull, которую крутил в пальцах. — Что... что происхо...? — бормочет он приглушенным голосом. Они стонут. Не от боли, а от перегрузки. Их тела реагируют. Их феромоны начинают активироваться. Шарль бросается вперед, быстро, инстинктивно. Он встает между Ландо и альфами, не раздумывая ни секунды. Голос, вырывающийся из его груди, кажется нечеловеческим: это рычание, низкое, опасное — тот звук, который настораживает любого альфу. Алекс, оказавшийся рядом почти одним прыжком, тоже рычит, его глаза горят, он защищает Мика. Никто не осмеливается подойти ближе. Пьер, в замешательстве, делает шаг, но Шарль бросает на него испепеляющий взгляд, который заставляет его пригнуть голову. Алекс рычит на Джорджа, когда тот инстинктивно пытается подойти к нему. Антуан, сбитый с толку, замирает, не зная, что делать. Картина ясна: Шарль и Алекс больше не кажутся подростками. Они больше не играют. Они защищают. У омег обоняние развито сильнее в случаях, когда сверстники представляются впервые, поэтому, даже если остальные не чувствуют запаха, у них есть установка защищать двух новых омег. Защищать двух уязвимых парней, которые, не будучи готовыми, вынуждены «представляться» под давлением. Из-за неосторожности. Из-за подавляющего аромата двух старших альф — Даниэля и Карлоса, которые пришли без блокаторов на встречу подростков с еще хрупкими феромонами. Тело Ландо дрожит. Мик задыхается. Глаза обоих блестят, будто горят изнутри, и хотя их железы еще не издали четкой ноты, процесс начался. Это как поднести спичку к разлитому бензину. И хотя никто из альф или бет не может точно определить подпол ребят — четких запахов еще нет — они мгновенно понимают, что происходит. Они отступают. В тишине. Без колебаний. Карлос обменивается взглядом с Даниэлем, который едва заметно кивает и начинает отходить, слегка отворачивая лицо в знак уважения, сдержанности и молчаливого извинения. Он касается ключицы, словно вспоминая о весе блокатора, который не надел этим утром. — Черт, — шепчет он едва слышно. — Ну мы и идиоты. Шарль это замечает. И хотя он все еще напряжен, он молча благодарит за это. Это первый раз, когда альфа отступает перед ним. Карлос и Даниэль начинают мягко отодвигать остальных ребят, тех, кто ничего не понимает и стоит слишком близко из любопытства. — Отойдите, дайте им место, — говорит Карлос, спокойно, но твердо. — Давайте отойдем немного. Антуан, который до этого только наблюдал, слышит самое громкое рычание, когда-либо вырывавшееся из груди его друга. — Антуан! Иди за родителями Ландо и Мика! — кричит Шарль тоном, не терпящим возражений. — Если увидишь Лоренцо или моих, веди и их тоже! Антуан энергично кивает и убегает. Макс делает шаг вперед, но останавливается. Он прижимает руку к груди, сердце колотится бешено. Он хочет помочь. Хочет быть рядом с Шарлем. Но стоит ему шевельнуться, Шарль издает еще одно рычание. Более низкое. Более утробное. Это не защита. Это ревность. Чистая ревность. Территориальная. Древняя. Он не хочет, чтобы Макс чувствовал запах Ландо. Он не хочет, чтобы Макс приближался к другой омеге в период гона (презентации), даже если Макс не знает, в кого именно превращаются его друзья. Не сейчас. Рядом Алекс тоже не дает Джорджу приблизиться. Его взгляд острый, поза жесткая. Джордж отступает, задетый. Он не понимает. В его глазах обида, но он ничего не говорит. Лишь сглатывает и ждет. Макс тоже ждет. Неподвижно. Понимая, что попытка подойти ближе может сделать только хуже. Презентация — это не игра. Это внутренний шторм. Это решение, принимаемое телом, а не разумом. И сейчас Шарль и Алекс — это стена между альфами группы и двумя новыми сердцами, которые загорелись слишком рано. Потому что никто не должен был допустить, чтобы подобное случилось без защиты. И они... они поклялись себе, что будут защищать своих. Хруст веток и поспешные шаги возвещают об их прибытии. Сначала появляется Лоренцо, бледный от беспокойства, а за ним Антуан, уверенно ведущий Циску, маму Ландо, и Ральфа Шумахера, дядю Мика. Шарль издает вздох облегчения, который чувствуется всем позвоночником, завидев Ральфа. Альфа семьи с закрытой связью, помеченный много лет назад парой, которую никто в паддоке не знал. Его присутствие внушает уважение, но не угрожает. Ральф ничего не говорит, просто идет к Мику, подхватывает его и молча поворачивается к своему дому на колесах. Циска, сдерживая слезы и обладая опытом матери, которая понимает всё без объяснений, обнимает Ландо, которого всё еще бьет дрожь, и принимает помощь Лоренцо, чтобы увести его. Шарль и Алекс следуют за ними. Один за Циской. Другой за Ральфом. Они мимолетно переглядываются — со смесью сообщничества, страха и надежды. Уже внутри Шарль подходит к Циске. — Простите, — говорит он вполголоса, его грудь всё еще тяжело вздымается. — Но я думаю... ваш сын может сойти за бету, ему не придется бросать гонки. Если понадобится помощь... Циска, не отрывая взгляда от Ландо, кивает с материнским пониманием. — У нас дома есть близкая омега. Она его научит. Всё будет хорошо. Шарль на секунду закрывает глаза. Облегчение. Циска встает и обнимает Шарля. — Спасибо, что присмотрел за ним и не дал остальным заметить... Шарль улыбается, застенчиво кивает и выходит из дома на колесах Норрисов. Алекс вскоре спускается из дома на колесах Шумахеров с тем же видом сдерживаемого облегчения. Ральф выслушал его, понял и кивнул без осуждения. Большего и не требовалось. Оба дома на колесах заводят двигатели. Один за другим они покидают трассу со своим ценным грузом, направляясь к домам, которые теперь будут хранить новые секреты. Позади остаются Шарль, Алекс, Антуан и Лоренцо, выстроившиеся как юные часовые посреди хаоса, который начинает рассеиваться. Все одновременно выдыхают. Пока звуки моторов утихающих фургонов теряются вдали, остальные приближаются. Оставшаяся группа стала меньше, тише и чуть взрослее, чем всего полчаса назад. Даниэль Риккардо, однако, кажется, не получал меморандум о молчании. — Так в какой подпол они представились? — внезапно спрашивает он звонким голосом, вскинув брови и надев ту самую улыбку, которую он обычно использует, прежде чем нечаянно наступить на больное место. Едва заметная дрожь пробегает по группе. Шарль и Алекс переглядываются. Это длится всего секунду. Безмолвный пакт. Общая ложь. — Наверняка беты или альфы, — говорит Алекс, пожимая плечами. — Да, конечно. Прямо как мы, — добавляет Шарль почти насмешливым тоном, будто сама идея абсурдна, будто смех над этим — лучший способ похоронить правду. Даниэль наблюдает за ними мгновение, моргая, а потом смеется. — Ну, пока они внезапно не превратятся в омег, всё в порядке, так? Карлос, стоящий рядом, слегка толкает его локтем под дых, как человек, пытающийся научить его элегантно молчать. Джордж и Макс ничего не говорят, но инстинктивно встают рядом с Алексом и Шарлем, не спрашивая разрешения, будто их тела знают раньше их ртов, какое место им нужно занять. Пьер скрещивает руки, оценивая атмосферу взглядом более проницательным, чем он обычно показывает. Антуан меняет тему шуткой, которую никто толком не слышит, а Лоренцо бросает последний взгляд в ту сторону, где скрылись огни фургонов, как страж, закрывающий эту ночь.

***