Жар-птица

Медицинский блок встретил их приглушённым светом и запахом антисептика. Здесь не было сирен. Не было голосов. Только мягкий гул генератора и шорох ткани под ногами. Куроха села на край кушетки, будто по инерции. Крылья за её спиной медленно складывались, металл темнел, теряя жар, но всё ещё выглядел чужим — слишком тяжёлым, слишком настоящим. Ястреб не сел напротив. Он встал сбоку. Не нависая. Не отгораживаясь. Просто — рядом. Несколько секунд они молчали. Потом она тихо сказала: — Я не должна была так… там. Не извиняясь. Просто констатируя факт. — Должна, — ответил он сразу. — Ты имела право. Она покачала головой. — Я сорвалась. — Ты выжила, — спокойно поправил он. — Это разные вещи. Куроха сжала пальцы на коленях. Кожа под перчатками дрожала. — Он… — голос снова стал тише. — Он не был удивлён. Понимаешь? Будто… будто знал, что однажды мы встретимся снова. Ястреб медленно выдохнул. — Ты уверена, что это был он? Она подняла взгляд. И Ястреб понял: этот вопрос был лишним. — Он назвал меня, — сказала она. — Так, как больше никто не называл. И улыбнулся. Пауза. — Значит, — наконец произнёс Ястреб, — он не просто жив. Он посмотрел на её крылья. — И он всё ещё охотится. Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Куроха резко встала. — Я не сломаюсь, — сказала она быстро. Слишком быстро. — Я не позволю ему снова.. — Куроха. Её имя прозвучало твёрдо. Она замерла. — Ты уже держишься на пределе, — сказал Ястреб. — И если сейчас продолжишь делать вид, что всё под контролем — тебя разорвёт не он. Ты сама. Она отвернулась. — Мне нельзя. — Нельзя что? — Бояться, — выдохнула она. — Если я остановлюсь… если позволю себе… Голос сорвался. Она резко вдохнула, будто не хватало воздуха. Ястреб шагнул ближе. Очень медленно. — Посмотри на меня. Она не сразу, но подчинилась. — Ты не обязана рассказывать всё, — сказал он. — Не сейчас. Не мне. Но ты обязана перестать быть одна. Тишина. Потом она тихо, почти неслышно сказала: — Я думала, что похоронила это. А оказалось — просто закопала слишком неглубоко. Её плечи дрогнули. Не от рыданий. От напряжения, которое больше нельзя было держать. Ястреб положил руку ей на плечо. — Я здесь, — сказал он. — И пока я здесь — он до тебя не доберётся. За стеной раздались шаги. Ястреб обернулся. — Не сейчас, — бросил он кому-то снаружи. Потом снова посмотрел на Куроху. — А Бакуго… — начал он. Она вздрогнула. — Он видел, — тихо сказала она. — Всё. — Он не дурак, — ответил Ястреб. — И он не уйдёт, пока не поймёт. Куроха медленно закрыла глаза. — Тогда мне придётся научиться говорить, — прошептала она. — Или он узнает сам. И где-то глубоко внутри, под страхом и болью, впервые за долгое время шевельнулась не паника. А решимость.

***

Лагерь опустел быстро. Теперь — только следы: вмятая трава, перевёрнутые ящики, медицинские носилки, запах дыма и лекарства. Автобусы выстроились один за другим. Уставшие, раненые, притихшие ученики поднимались внутрь под контролем про-героев. Никто не спорил. Никто не задавал лишних вопросов. Даже Бакуго молчал — злость в нём была, но она сидела глубже обычного. Курохи среди них не было. Она стояла у края площадки, чуть в стороне, возле чёрной машины с затемнёнными окнами. Крылья были убраны — не исчезли, а словно спрятались под кожей, оставив после себя тянущее, неприятное ощущение, будто тело ещё не решило, можно ли расслабиться. Она обняла себя руками. Ветер шевельнул волосы, холодный, утренний. Тот самый — после ночи, в которой слишком много не должно было существовать. Ястреб задерживался. Его вызвали. Она не спрашивала куда. Куроха смотрела, как закрываются двери автобуса. Как Мина, уже внутри, оглядывается — ищет её взглядом. Куроха не поднимает руку. Не улыбается. Просто отворачивается. И именно тогда она чувствует это. Не угрозу. Не страх. Чьё-то тихое присутствие. Она оборачивается. Мальчик шёл к ней медленно, неловко, будто каждый шаг давался с усилием. Красная кепка была надвинута низко, руки — в карманах куртки. Он не смотрел по сторонам. Только вперёд. Кота. Он остановился в нескольких шагах от неё. Молчал. — Ты… — Куроха осторожно выдохнула. Голос был хриплее, чем она ожидала. — Ты как? Тебя… не ранило? Он покачал головой. — Они сказали, что ты в безопасности, — продолжила она, сама не зная зачем. — Это главное. Он не ответил. Вместо этого медленно вытащил руку из кармана. На ладони лежала цепочка. Тонкая. Серебряная. С потемневшим от времени кулоном в форме сердца — с маленькой трещинкой сбоку, которую невозможно было не заметить, если знаешь, куда смотреть. Куроха замерла. Воздух будто стал гуще. Она узнала её сразу. Не потому что она была особенной. А потому что она была её. Пальцы дрогнули, когда она протянула руку. Кулон оказался тёплым — будто мальчик держал его долго. — Где ты… — она осеклась. Он пожал плечами. — Ты уронила, — тихо сказал он. Первый раз. Голос был спокойный, немного неуверенный. — Когда… там было шумно. Она сжала цепочку в кулаке. Горло сжалось резко, больно. Все слова, которые она не сказала ночью, все крики, которые не позволила себе — они навалились сразу. Она присела перед ним, чтобы быть на одном уровне. — Спасибо, — сказала она. Просто. Честно. Он кивнул. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. А потом Куроха обняла его. Не резко. Не крепко. Так, как обнимают, когда боятся сломать. Мальчик замер — всего на мгновение. А потом неловко, но ответил, уткнувшись лбом ей в плечо. — И тебе, — сказал он тихо. Она выдохнула. Когда он отстранился, на его лице мелькнуло что-то новое. Не радость. Не уверенность. Но… спокойствие. Он развернулся и пошёл обратно — к про-героям, к машине сопровождения, к тому миру, где его уже ждали. Уже в нескольких шагах он обернулся и улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Куроха сжала кулон в ладони и впервые за всё это время позволила себе закрыть глаза. Не убегая. Не прячась. Просто — стоя на месте. Когда Ястреб подошёл, она уже была спокойнее. — Поехали? — спросил он. Она кивнула.

***

Автобус ехал уже минут десять. И всё это время Бакуго ощущал одно и то же — будто внутри него что-то застряло и мешало дышать. Сиденье под ним было жёстким, колени упирались в спинку впереди, руки напряжены. За окном проплывал лес — теперь обычный, спокойный, почти издевательски мирный. Но в его голове он видел другое: Красный металл. Щёлк. Цепи, сомкнувшиеся на запястьях. Щёлк. Горячий воздух, искажающийся от жара её крыльев. Он резко сжал ладонь. Взрывная перчатка тихо скрипнула. — …Бакуго. Голос Мины. Он не повернул головы. — Бакуго, — уже настойчивее, — нам сказали, что вас двоих забрали. Ненадолго. Но ты здесь. А она — нет. Он молчал. Автобус словно замер. Даже те, кто обычно лез, теперь замолчали. — Ты же был с ней, — продолжала Мина, стараясь говорить спокойно. — Ты точно что-то видел. Что там произошло? Щёлк. Перед глазами всплыло: тьма. Не как отсутствие света — как отсутствие всего. И голос. Спокойный, уверенный. Слишком знакомый для неё. «Плохо тебя спрятали». — Эй, — тихо спросил Каминаря, — с ней всё в порядке? Удар. Бакуго медленно выдохнул: — …Жива. Одно слово. Но автобус будто вздохнул вместе с ним. — Только жива? — тихо переспросила Мина. Он резко повернул голову: — А тебе мало?! Она не отпрянула. Только посмотрела внимательнее. — Бакуго… — мягко сказала она, — у неё были крылья. Металлические. Горячие. Это не выглядело как «просто бой». — И её поведение… — добавил Тодороки, обычно не вмешивающийся, — оно было странным. Слишком ровным. Он снова отвернулся к окну. Щёлк. Вспышка памяти: Она стоит перед ним. Крылья распахнуты. Не огонь — металл, раскалённый, красный, живой. И голос — ровный, собранный: «Сейчас». — …Плохо спрятали, — сказал он неожиданно даже для себя. — Что? — Мина моргнула. — Ты о чём? Он замолчал. Дальше — нельзя. Потому что дальше — её. — Бакуго, — Киришима подался вперёд, нахмурившись. — Ты уверен, что она в порядке? Она выглядела… не как обычно. Он видел это. Видел, как она шла через лес — слишком быстро, слишком ровно. Как рассекала ветки, не отвечая, когда он кричал. — Она сильная, — процедил он. — Хватит. — Что с ней произошло там? — вырвалось у кого-то сзади. — Что за тип, про которого она говорила? Бакуго резко встал. Автобус качнуло. — Я СКАЗАЛ — ХВАТИТ. Голос был низким, почти не взрывным. И всё же от него пробирал холод, которым можно было остановить целый класс. Все замолчали. Он тяжело дышал, садясь обратно. Руки дрожали. Он ненавидел это. — Я не знаю, — сказал уже тише, — и даже если бы знал — это не ваше дело. Тишина висела теперь другая — уже не из любопытства, а из понимания. Он снова уставился в окно. В отражении стекла видел не себя. Он видел её лицо, тогда, когда они вырвались. Не страх. Не панику. А пустоту, натянутую поверх ужаса. Будто она держала дверь изнутри — изо всех сил. «Держись», — сказала она тогда. Он сжал кулак. — …Чёрт, — почти беззвучно выдохнул Бакуго. Автобус уносил их прочь от лагеря. И он знал одно: Что бы там ни было, что бы она ни прятала, это ещё не закончилось. И если этот мир снова полезет к ней — он взорвёт его первым.

***

Холод был первым, что она ощущала. Не просто холод — он проникал внутрь, будто вгрызался в мышцы и суставы, делая тело чужим и непослушным. Камера была слишком маленькой, чтобы лечь, и слишком узкой, чтобы нормально сидеть, даже такое маленькое тельце ребенка чувствовало здесь дискомфорт. Словне не в камере, а в тесной коробке. Она находилась в постоянном напряжении: согнутая спина, поджатые ноги, затёкшие руки, которые дрожали, даже когда она пыталась прижать их к себе. Металл под ней был влажным. Иногда казалось, что он дышит — медленно, тяжело, как живое существо. От этого хотелось отодвинуться, но места не было. Она не помнила, когда ела в последний раз. День? Неделя? Голод перестал быть болью — он превратился в слабость, в мутную пустоту, от которой темнело в глазах. Мысли путались, становились вязкими, будто сознание тонуло в холодной воде. Иногда она ловила себя на том, что просто сидит и смотрит в одну точку, не понимая, сколько времени прошло. Тело было покрыто следами — новыми и старыми. Некоторые болели тупо и глубоко, другие жгли при каждом движении, напоминая о себе даже тогда, когда она старалась не шевелиться вовсе. Кожа была горячей и натянутой, а любое прикосновение вызывало резкую дрожь. Синяки наливались тёмными пятнами, наслаивались друг на друга. Некоторые раны не заживали — не потому что были глубокими, а потому что телу просто не хватало сил заживать. Раны начинали гнить, возле некоторых собрались личинки съедая и без того хрупкое тельце заживо, она чувствовала как они шевеляться и откусывают кусочки её плоти, как копошаться в гниющих ранах, иногда чудилось, что они начинают чавкать и причмокивать. Облегчение этого приходило лишь когда крысы поедали личинки откусывая их вместе с человеческим мясом оставляя на бледной коже следы своих острых зубиков Самым страшным было не это. Самым страшным была тишина. В этой тишине она начинала слышать собственное дыхание — рваное, неровное. Сердце билось слишком громко, будто кто-то мог услышать его за стенами. Иногда ей казалось, что она больше не чувствует своих ног. Иногда — что если закроет глаза, то уже не откроет. Мысли приходили обрывками. Выжить. Сколько ещё? Если бы это закончилось быстрее… Эти мысли не пугали. Они были спокойными, почти равнодушными — и именно это пугало сильнее всего. Резкий звук разрывает тишину. Металл скрежещет. Свет бьёт в глаза так резко, что она зажмуривается, ощущая, как тело инстинктивно сжимается. Чужие шаги. Голоса — холодные, отстранённые, будто говорят не о человеке, а о вещи. Она пытается отодвинуться, но не может. Пальцы скользят по металлу. Сердце начинает колотиться быстрее, дыхание сбивается. Внутри вспыхивает знакомый страх — не панический, а глухой, тяжёлый, как приговор.Она перестала различать дни. Только «до» и «после». Иногда ей казалось, что «до» — это тоже часть эксперимента. Запястья свело сразу. Не от боли — от понимания, что вырваться нельзя. Металл холодил кожу, а потом холод сменялся жжением, потому что она дёргалась. Всегда дёргалась. И всегда зря. — Тише, — сказал он спокойно. — Ты же не хочешь, чтобы стало хуже. Она замерла. Это было первое, чему она научилась: если замереть — боль не исчезает, но перестаёт расти. Удар пришёл неожиданно. Не сильный — выверенный. Не чтобы сломать, а чтобы напомнить. Её голову дёрнуло в сторону, во рту появился металлический привкус. — Смотри на меня, Жар-птица. Она подняла глаза. Он всегда называл её так, когда был доволен. И всегда — перед тем, как начиналось. — Сегодня попробуем дольше, — сказал он, будто речь шла о тренировке. — Ты уже большая девочка. Должна выдержать. Она хотела сказать, что не сможет. Но знала — за это будет ещё один удар. Тело реагировало раньше разума. Крылья рвались наружу, огонь вспыхивал под кожей, но сразу же — давление. Глушение. Как будто кто-то сжимал саму причуду в кулаке. Она закричала. — Вот, — он улыбнулся. — Видишь? Работает. Её держали. Не грубо — надёжно. Руки, которые знали, куда нажать, чтобы она не потеряла сознание. Чтобы чувствовала всё. — Если бы ты тогда не вспыхнула, — сказал он между делом, — твои родители были бы живы. Слова били точнее, чем удары. Она перестала кричать. Где-то внутри что-то надломилось — тихо, беззвучно. — Умница, — похвалил он. — Учишься. Следующий удар был сильнее. Потом ещё один. Не подряд — с паузами. Чтобы она не привыкала. Чтобы каждый раз было как в первый. Она сбилась со счёта, когда перестала чувствовать пальцы. — Ты должна быть благодарна, — сказал он, наклоняясь ближе. — Я дал тебе цель. Я дал тебе смысл. Ты ведь понимаешь, что без меня ты — никто? Она кивнула. Потому что если не кивнуть — будет хуже. — Вот и хорошо, — прошептал он почти ласково. — Потерпи ещё немного. Это ради тебя. Она закрыла глаза. И в темноте слышала не его голос — а обрывки чужих: «Беги…» «Прости…» «Это не твоя вина…» Но каждый раз, когда она начинала верить этим словам, удар возвращал её в реальность. — Это ты, — говорил он спокойно. — Всё из-за тебя. И со временем она начала думать, что это правда. Шею снова кольнуло, тонкое холодное лезвие вошло глубже обычного пронизывая болью, по венам снова разошёлся жар, сильный, горкий привкус во рту, горло сдавило, так что девочка стала задыхаться, удар, сильный, щеку пронзила боль - Сказал же, терпи, у тебя нет права сдаваться - слезы текли из глаз, девушка хватала ртом воздух Куроха резко вдохнула. Тело дёрнулось, будто она падала. Холодный пот пропитал одежду, простыня под пальцами была влажной. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Она села рывком, хватая воздух. Комната. Тишина. Настоящее. Она подняла руки — они не были в синяках. Кожа целая. Тёплая. Но ощущение холода не уходило. Она вцепилась ногтями в кожу будто пытаясь избавиться от странного ощущения. Куроха закрыла лицо ладонями и несколько секунд просто дышала. Медленно. Счёт вдохов — единственное, что удерживало её здесь и сейчас. Прошлое не исчезло. Оно просто ждало, блуждало где-то рядом, ожидания когда сможет снова показать себя во всей красе и снова сломать только уже взрослую девушку

***

Прошла почти неделя. По крайней мере, так она себе это объясняла. Дни слиплись в одно мутное пятно, растянутое между сном и явью, где ночь больше не заканчивалась утром, а утро не приносило облегчения. Куроха почти всё это время провела в комнате — если это вообще можно было назвать комнатой. Скорее убежище. Или пещера. Прохладное, тёмное помещение, куда неохотно проникал свет, а воздух стоял неподвижный, тяжёлый. Вещи были разбросаны повсюду: одежда на полу, пустые кружки на тумбочке, книги, раскрытые и забытые, словно она начинала читать и тут же теряла нить. Кровать напоминала поле боя — смятые простыни, плед, сброшенный на пол, подушка, на которой она почти не спала. Здесь не было порядка, но и хаоса — только застывшее состояние, отражение её собственного внутреннего беспорядка. Это место не давало чувства безопасности. Ни на секунду. Кошмары не ушли. Они лишь затаились на пару ночей, а потом вернулись — резче, громче, настойчивее. Теперь они не просто снились. Они просачивались в реальность: в скрип пола, в тень у стены, в собственное отражение в зеркале, которое она старалась не замечать. Куроха лежала на кровати, глядя в потолок. Тело казалось тяжёлым, будто к нему привязали груз. Каждое движение требовало усилия, а мысль о том, чтобы просто встать, вызывала раздражение и усталость одновременно. Сколько дней прошло с того злоебучего дня? Мысль возникла лениво, без настоящего интереса. Ай да пофиг. Какая разница. Она медленно повернула голову, уставившись в стену. Встать с кровати всё равно получается с трудом. За дверью послышались шаги. Она узнала их сразу — лёгкие, уверенные, чуть пружинящие. Ястреб не старался скрываться, но и не шумел специально. Он вообще вёл себя в эти дни осторожно, словно ходил по тонкому льду. Тихий стук в дверь. — Куроха? — его голос был спокойным, но не равнодушным. — Я ухожу на работу. Она не ответила. Не потому что не хотела — просто слова застряли где-то внутри, не дойдя до горла. — Я буду на связи, — продолжил он, не настаивая. — Если что-то понадобится — звони. В любое время. Я рядом, понялa? Пауза. — И… — он вздохнул, будто подбирая слова. — Постарайся взять себя в руки. Я знаю, что тяжело. Но самобичевание тебе не поможет. Ты сильнее, чем думаешь. Он не повышал голос, не читал нотаций. Просто сказал — как умел. Как мог. Шаги удалились. Дверь тихо закрылась. Куроха лежала ещё несколько минут, переваривая услышанное. Слова Ястреба не раздражали — и это было странно. Раньше она бы отмахнулась, закатила глаза, съязвила. Сейчас внутри было пусто, но где-то глубоко шевельнулось что-то похожее на упрямство. Взять себя в руки… Легко сказать. Она медленно села. Комната качнулась, но она удержалась, опустив ноги на холодный пол. Ощущение реальности возвращалось неохотно, будто тело не доверяло происходящему. Встать оказалось сложнее, чем хотелось бы признавать. Ноги были ватными, спина ныла, а в голове гудело. Но она всё же поднялась. Шаг за шагом. Медленно. Она подошла к зеркалу и поморщилась. Вид был, мягко говоря, неважный. Синяки под глазами — тёмные, упрямые, будто она не спала месяцами. Волосы растрёпанные, спутанные, собранные в небрежный хвост, который держался на честном слове. Водолазка с высоким горлом и длинными рукавами скрывала царапины и следы, которые она не хотела видеть лишний раз. Серые спортивные штаны висели свободно, подчёркивая худобу. Она отвела взгляд. Ладно, — подумала она. — Хватит. Уборка заняла больше времени, чем ожидалось. Каждое движение давалось через силу, но по мере того как пол очищался от вещей, а поверхности — от пыли, внутри становилось чуть тише. Не легче — но тише. Она убрала комнату, затем прошлась по дому, машинально раскладывая вещи по местам, будто следуя давно выученному маршруту. Когда всё было закончено, она остановилась на кухне, не сразу понимая, зачем сюда пришла. Потом мысль сложилась сама собой. Нужно поесть. Готовка оказалась странно успокаивающей. Нарезка овощей, звук воды, шипение сковороды — всё это возвращало ощущение нормальности. Она готовила простой ужин, без изысков, но с вниманием, будто это был маленький ритуал. Запахи постепенно наполнили кухню, вытесняя застоявшийся холод.

***

Бакуго долго смотрел на экран. Пальцы зависли над клавиатурой, потом резко нажали. Я пас. Отправлено. Он отложил телефон и с силой сжал кулак. Так было проще. Отказаться — всегда проще. Потому что если он пойдёт, значит, придётся смотреть. Слушать. Замечать. А он не был уверен, что хочет снова видеть её такой, какой она была после. Телефон завибрировал почти сразу. Киришима. Бро. Бакуго закатил глаза. — Даже не начинай… — пробормотал он, но всё же открыл чат. Ты правда думаешь, что всё ок? — написал Киришима. Она пропала. Ни сообщений, ни ответов. Даже Айзава сказал, что она не выходила на связь. Бакуго стиснул зубы. Это не наше дело. Ответ пришёл не сразу. Ты сам в это веришь? Он резко выдохнул. Перед глазами снова всплыло: цепи. красный металл. её голос — ровный, слишком ровный: «Сейчас». Он вспомнил, как она шла через лес, будто знала дорогу заранее. Как не отвечала, когда он кричал. Как смотрела сквозь всех в лагере. Слишком много «почему». Ладно, мне просто интересно, — написал он наконец. — Вот и всё. Киришима не стал давить. Этого достаточно. Бакуго закрыл чат. Он всё ещё говорил себе, что идёт не из-за беспокойства. Не из-за неё. Просто потому что у него осталась куча вопросов. И он терпеть не мог, когда ответы ускользали.

***

Магазин был первым пунктом, потому что, по мнению Мины, «в гости нельзя идти с пустыми руками». — Мы же не знаем, что она ест! — возмущалась она, размахивая руками. — А вдруг она вообще ничего не ела?! — Тогда тем более, — вставил Каминари, закидывая в корзину что-то сладкое. Бакуго шёл чуть позади. Его раздражал шум. Разговоры. Корзины, которые врезались друг в друга. Он смотрел по сторонам без особого интереса — пока взгляд не зацепился. Витрина с пирожными. Аккуратные. Идеальные. Крем завитками. Глазурь блестит. Он замедлил шаг. Почему-то вспомнилось, как она однажды сказала — между делом, будто это не имело значения — что сладкое помогает ей «не развалиться». Тц. Он отвернулся и пошёл дальше. — Бакуго? — окликнула Мина. — Ты чего завис? — Смотри куда идёшь, — огрызнулся он. Дом Курохи оказался тише, чем он ожидал. Слишком. Не было музыки. Не было голосов. Даже улица казалась приглушённой. — Эм… — Мина постучала. — Куроха? Это мы! Ответа не было. Прошло несколько секунд. Потом ещё. — Может, её нет дома? — неуверенно сказал кто-то. Бакуго нахмурился. Он шагнул ближе и дёрнул ручку двери. Она поддалась. — Она не заперта, — сказал он. Это не понравилось ему сразу. Они переглянулись — и вошли. Внутри было прохладно. Темно. Запах… обычный. Домашний. Но какой-то пустой. — Куроха? — снова позвала Мина. Ответа всё ещё не было. Бакуго не сразу понял, что именно его зацепило — не сладкое, не что-то яркое. Обычная еда. Домашняя. Тёплая. Совсем не вязавшаяся с тишиной в доме. — На кухне, — пробормотал кто-то. Они двинулись туда почти бесшумно. Бакуго шёл чуть позади, руки в карманах, взгляд цепкий. Его раздражало это чувство — будто они вторглись туда, куда не звали. Но разворачиваться было поздно. Кухня открылась перед ними внезапно. Куроха стояла у стола, спиной к ним. Она была погружена в процесс так глубоко, что, казалось, мир вокруг неё не существовал. Растрепанные волосы падали на лицо, плечи были чуть ссутулены, движения — механические, выученные. Нож размеренно опускался и поднимался, разрезая овощи с точностью, в которой не было ни спешки, ни удовольствия. Лицо — уставшее. Не просто «не выспалась». Глубже. Она выглядела так, будто давно не замечала, как проходит время. — Привет, — сказал Киришима. И всё взорвалось. Она дёрнулась резко, слишком резко — как человек, которого вырвали из кошмара. Обернулась, нож с глухим стуком упал на стол. Крылья вспыхнули. Не огнём — металлом. За долю секунды они стали острыми, красными, раскалёнными, перья вытянулись, зазвенели — и сорвались с места. Бакуго рефлекторно напрягся. Лезвия рассекли воздух. Несколько воткнулись в косяки и стену с сухим, пугающе точным звуком. Одно пролетело совсем рядом. Кто-то вскрикнул, кто-то отшатнулся. Куроха встала в боевую стойку. — Кто… — голос сорвался, хриплый, неровный. Она тут же сжала зубы. Бакуго видел её глаза. Не злые. Испуганные. Она замерла, наконец фокусируясь. Перед ней стояли люди. Не враги. Их класс. Не все — но достаточно, чтобы заполнить дверной проём. Никто не двигался. Кто-то поднял руки, кто-то сделал шаг назад. В воздухе висела тяжёлая, неловкая тишина. Крылья начали остывать. Металл тускнел. Перья, застрявшие в стене и раме, дрогнули и с тихим звоном упали на пол. Куроха тяжело выдохнула. — …чёрт, — вырвалось у неё. Она опустила крылья, но напряжение не ушло. Оно просто сменило форму. Сердце у неё колотилось — Бакуго видел это по тому, как поднимались плечи. — Мы… — кто-то осторожно шагнул вперёд. — Мы не хотели тебя напугать. Она провела рукой по лицу, закрыла глаза на секунду, словно собирая себя обратно. — Вы… — она замолчала. — Что вы тут делаете? И тут Мина сорвалась с места. — Ты вообще представляешь, как мы волновались?! — она буквально влетела в неё, обнимая. — Ты не отвечала ни на сообщения, ни на звонки! Сразу стало шумно. Вопросы. Голоса. Кто-то говорил одновременно, кто-то перебивал. Куроху окружили, засыпали словами, касались плеч, рук — будто боялись, что она исчезнет, если отступят. Бакуго сел за стол. Молча. Он не участвовал. Не лез. Он смотрел. Не на лица. Не на слёзы. На крылья. Они были… другими. Не как раньше. Он не мог объяснить Потом его взгляд опустился. Руки. Из-под чуть приподнятого рукава водолазки выглядывали царапины. Несколько. Тонкие. Свежие. Не боевые. Он нахмурился. Куроха это заметила. И почти незаметным движением натянула рукав сильнее, скрывая их полностью. Бакуго отвёл взгляд. Ничего не сказал. Но внутри у него окончательно укрепилось ощущение — что та паника, тот металл, и этот дом, в котором она пряталась, — это всё было не случайно

***

Дома у Курохи всё прошло как-то слишком нормально. Чай — обычный, дурацкие кружки не из одного набора. Кто-то спорил, какой фильм включить, Каминари ныл, что «это скучно», Урарака смеялась слишком громко, будто старалась заполнить тишину. Куроха почти не говорила — сидела рядом, иногда кивала, иногда улыбалась, но я видел: она не здесь. Когда стемнело, все засобирались быстро. Слишком быстро. Как будто каждый чувствовал — задерживаться не стоит. Я вышел последним. Уже на улице понял, что оставил перчатки. Чёрт. Вернулся. Дверь открылась почти сразу — не заперта. Внутри темно, только слабый свет из кухни. И у стены — она. Сидит на полу, спиной к обоям, руки в волосах, плечи напряжены. — Что-то забыл? — голос ровный, но слишком тихий. — Да, — буркнул я. — Чё расселась. — Устала. Я заметил её глаза. Красные. Не опухшие — просто покрасневшие. Как будто она старалась не плакать, но не вышло. Семь, мать его, минут. Семь минут без людей — и её уже накрыло. Я подошёл ближе, сел на корточки. Взял её руку. Она не дёрнулась — и это выбесило сильнее всего. Поднял рукав. Следы. Царапины. Не свежие, но и не старые. — Зачем, блять, — выдохнул я. — Объясни мне. — Не знаю, — она отвела взгляд. — Само как-то. Я сжал её запястья, не сильно, но так, чтобы она поняла — я не отстану. — Объясни мне, что, чёрт возьми, происходит с тобой. Что с твоими крыльями. Почему ты выглядишь так, будто тебя изнутри жрут. Что тогда было. Кто этот чувак. И почему ты придаёшь ему такое значение?! Голос сорвался. Я злился — и сам не понимал, на кого именно. Она долго молчала. Потом выдохнула и наконец посмотрела на меня. — Я не обязана говорить, Бакуго. — Я не спрашивал, обязана или нет. — Некоторые вещи… — она сжала пальцы, — нельзя объяснить, не разрушив всё. — Чё именно «всё»? — То, что ещё хоть как-то держится. Я скривился. — Ты думаешь, оно держится? — усмехнулся зло. — Ты сидишь на полу в темноте, собственных мыслей... — я запнулся, — …ты их боишься. Она дёрнулась. — Не говори так. — А как мне говорить?! — я повысил голос, тут же сдержался. — Ты исчезаешь, Куроха. Прямо у меня перед глазами. — Я здесь, — тихо сказала она. — Нет. Тело — да. А ты — нет. Она закрыла глаза. — Я не собираюсь говорить, — тихо сказала она. — И не хочу. — Конечно. Отлично. — Я отстранился, выпустив руку. — Отличный ответ. Ты всегда так делаешь молчишь. И думаешь, что это решает что-то? — Это моё. Не твоё, — спокойно произнесла она, но взгляд не опустила. Я откатился к кухне, почти чувствуя, как напряжение между нами становится плотнее. В голове — весь этот бред: что происходит, кто за что отвечает, почему она так закрыта. — А ты что, волнуешься? — спросила она с лёгкой насмешкой, как будто читает мои мысли. Я сжал зубы. — Да, блять, волнуясь, — пробормотал я, безо всякой радости Молча пошёл на кухню, достал перчатки. Думал, что хоть что-то приведёт в норму — но понимал: здесь и сейчас никто никому ничего не объяснит. Она осталась сидеть на полу, руки в волосах, напряжение медленно утихало, но глаза продолжали смотреть на меня сквозь этот тихий шторм. Я посмотрел на неё ещё раз. И понял: вся эта стена молчания — её выбор. И пока я не могу с этим ничего сделать.

***

Я не знаю, почему после их ухода стало так пусто. Настроение словно растворилось, вытянуто из меня полностью. Казалось, весь мир вокруг остался ярким, а внутри — только тусклый полумрак. Бакуго со своими дежурными нравоучениями и нескончаемыми вопросами ещё больше давил на нервы. Я старалась не плакать, собирала себя в кулак, держалась, но усталость была сильнее. Каждое движение давалось с трудом, каждое дыхание тянуло за собой тяжесть, будто на спину положили мешок с камнями. И вдруг воспоминания начали тихо вырываться из клетки, из глубин, где я так долго пыталась их держать. Сначала по одному, потом цепочкой, словно мозаика, медленно складывающаяся в болезненный узор. Лица, запахи, холод, одиночество — всё смешалось, как будто играло против меня, не спрашивая разрешения. Я встала, шатаясь, и направилась в кухню. Руки сами нашли выключатель, и свет потух, оставляя только тусклое мерцание ночника из коридора. Холодный воздух кухни казался реальнее всего, что сейчас существовало вокруг. — Чёрт, кто не закрыл холодильник… — пробормотала я сама себе. Аккуратно приоткрыв дверь, я заглянула внутрь. На одной из полок стояло пирожное. Оно было красивое, блестящее, почти искусственное в своей идеальности. И теперь я окончательно плыву, словно кто-то медленно открывал шлюз, и вся вода внутри меня вылилась наружу. Я села на пол, прислонившись спиной к холодильнику, и в какой-то момент просто дала себе право на слабость. Слёзы текли сами, я задыхалась от них, пытаясь давиться плаксивым, смешанным с соплями, горько-сладким потоком. Это было приторное и одновременно такое реальное, вкусное ощущение: пирожное в руках, холодная плитка пола под ногами, тяжесть в груди и тихий шум слёз. Каждый кусочек пирожного, который я аккуратно откусывала, был как маленькая компенсация, как спасение на время. Оно сладкое, слишком сладкое, почти режет язык, но внутри — тепло. Тепло, которого давно не ощущала. И в этом тепле я позволила себе немного расслабиться, даже если только на несколько секунд. Воспоминания продолжали прорываться — одно за другим, безжалостные и тихие, смешиваясь с настоящим. Но пирожное, сладкий вкус на языке, холодная плитка пола под ладонями, собственные дыхание и слёзы — это было настоящее. Настоящее, в котором я всё ещё была я, а не только тень того, что со мной случилось. И на несколько минут этого вечера, несмотря на усталость, боль и тревогу, мне стало чуть легче.