ЛОМБАРД АЛЬФА & ОМЕГА

Нелис, альфа и владелец, пересчитывал выручку. Дольфи, омега и единственный сотрудник, мыл пол. От Дольфи пахло дешёвым чебуреком. От Нелиса несло деньгами и хлоркой. — Закрываемся, — сказал Нелис, не глядя. Дольфи кивнул. Он заложил свой голос на прошлой неделе, так что ответить не мог. Только мычал. Нелис это раздражало, но голос Дольфи теперь стоял на полке в колбе и приносил доход, его арендовали для холодных звонков. Нелис отложил пачку купюр. Посмотрел на Дольфи. Дольфи замер с тряпкой в руке. Он знал, что будет. — Подойди, — сказал Нелис. Дольфи подошёл. Нелис не стал ничего снимать. Просто расстегнул ширинку, развернул Дольфи и пригнул его к столу, где только что лежали деньги. Стол был холодным. Дольфи упёрся лицом в столешницу. Не было прелюдии. Нелис вошёл сразу, сухо и резко. Дольфи вскрикнул беззвучно, только губы шевельнулись. Нелис взял его за шею и прижал сильнее. — Тише, — сказал Нелис. — Ты банки расшумишь. На полках стояли десятки колб. В них плавали чужие воспоминания, голоса, обрывки талантов. От грохота они начинали вибрировать. Нелис двигался жёстко, методично, будто забивал гвоздь. Он смотрел не на Дольфи, а на приоткрытую дверь в подсобку. Там лежал новый товар, партия заложенных снов, которые нужно разлить по флаконам. Дольфи старался не двигаться. Бесполезно. Стол скрипел и бился о стену. Стекло звенело. Нелис был больше, шире и сильнее. Он мог придавить Дольфи одной рукой и почти не замечать этого. Сейчас он так и делал, ладонь лежала между лопаток Дольфи, прижимая его к столу, как насекомое. Дольфи под ним исчезал, становился просто предметом интерьера. Живым, тёплым, но предметом. Презиков не было. Нелис считал их лишней тратой. Сперма на теле омеги это маркировка. Знак того, что омега занят. Что у него есть альфа. Пусть даже этот альфа просто работодатель, который платит ему три копейки и забирает обратно через процент по залогу. Он вошёл резко как торпеда и без подготовки сухо и жёстко. Дольфи вжался в столешницу, его пальцы беспомощно заскребли по лакированному дереву. Глухой, мокрый звук, слишком громкий в тишине ломбарда отдавался в такт движению. Нелис дышал ровно, через нос, будто поднимался по лестнице. Он не гладил Дольфи, не держал его за бедра. Его руки, твердые и тяжёлые, просто придавливали одну лопатку, основание шеи, фиксируя тело на месте, как тисками. Было видно, как напрягаются и расслабляются сухожилия на тыльной стороне ладони Нелиса, когда он менял хват. Слышно было, как сочленения тела Дольфи похрустывали при каждом толчке, упираясь в край стола. Сам стол, массивный, дубовый, передвигался на сантиметр с каждым ударом, его ножки скрежетали по бетонному полу, оставляя светлые царапины. Нелис не менял ритм. Он нашёл удобную для себя частоту и придерживался её. Метроном в вакууме ломбарда. Его лицо оставалось спокойным, почти задумчивым. Взгляд был расфокусирован, упёрся в стену за полками, где висели сертификаты на заложенные таланты. Он кончил внезапно и без предупреждения просто движение его бёдер стало глубже, жестче, а потом замерло. Не стон, не выдох, лишь короткая, резкая задержка дыхания, после которой всё тело на мгновение обмякло. Он вынул себя, и раздался тот же влажный, неприятный щелчок. На спине у Дольфи, между лопатками, куда стекало всё, осталась густая, белесая полоса. Она медленно сползала вниз по позвонкам, искривляясь на рельефе кожи. Нелис взглянул на неё, как мастер смотрит на только что поставленное клеймо. Удовлетворённо кивнул. — Убери, — сказал он, отступая и поправляя брюки. Голос был ровным, без одышки. — И протри стол. Наследил. Это было частью распорядка. В 20:00 закрытие. В 20:05 подсчёт выручки. В 20:10 вот это. Как чистка зубов. Как проверка замков. Дольфи поднял штаны. Болело. Он пошёл дополаскать тряпку. Иногда было иначе. Иногда Нелису не хотелось напрягаться. Тогда он садился в кресло, закидывал ноги на стол и говорил: — Сделай что-нибудь. Дольфи вставал на колени и делал. Руками. Ртом. Как прикажут. Нелис в это время мог листать каталог поставок или диктовать сообщения в телефон. Он дышал ровно. Иногда поправлял: — Не так резко. Ты не дрова пилишь. Дольфи старался. Руки потом ныли, но жаловаться было нельзя. Жалобы здесь не принимались. Только залог. Раз в месяц приходил особый клиент. Пожилой альфа в дорогом пальто. Он платил втридорога за «пакет с чувствами». — Мне нужно немного… нежности, — говорил он, избегая глаз. Нелис кивал. Подзывал Дольфи. — Поцелуй его, — приказывал он. Дольфи целовал. Губы Нелиса были тонкими и холодными. Всё также пахли хлоркой. Поцелуй длился ровно три секунды. Потом Нелис отстранялся, вытирал рот тыльной стороной ладони и говорил клиенту: — С вас доплата. Романтический пакет — плюс пятьдесят процентов. Клиент платил и уходил, стараясь не смотреть по сторонам. Нелис бросал деньги в кассу. Дольфи возвращался к полкам, вытирая пыль с колб. Жажда. Принадлежность. «Мой альфа»? Здесь этого не было. Здесь была сделка. Дольфи был не «омегой Нелиса». Он был активом. Единицей товара, которая могла ходить, мыть полы и иногда принимать в себя член, если того требовала ситуация. Нелис не рычал, не кусал, не заявлял прав. Он просто пользовался. Потому что мог. Потому что это было эффективно. И потому что Дольфи уже заложил всё, что имел ценность: голос, память о матери, способность краснеть, чувство голода. Осталось только тело. И его тоже использовали. До конца. В двадцать один час ломбард погружался в тишину. Нелис уходил в свою комнату на втором этаже. Дольфи оставался внизу, на складе, где пахло пылью и чужими снами. Он ложился на матрас без простыни и смотрел в потолок. Иногда трогал горло, где когда-то был голос. Иногда пытался вспомнить, как пахло море, которое он видел один раз в детстве. Не мог. Память о море он заложил месяц назад. Сверху доносились шаги Нелиса. Потом щелчок выключателя. Потом тишина. Завтра будет то же самое. Придут клиенты. Нелис будет продавать им обрывки людей. А вечером, в 20:10, прижмёт Дольфи к столу и будет долбить, пока не кончит. И так до тех пор, пока от Дольфи не останется ничего, что можно было бы заложить. Даже это тело. Даже это молчание. Но это было завтра. А пока только тишина, хлорка и холодный стол, который до сих пор хранил отпечаток его лица.