Опасная дистанция

      La Gazzetta Ferrari «Официально: Артур Леклер заменит Льюиса Хэмилтона на первой практики в Абу-Даби, присоединившись к своему брату Шарлю на трассе».       Олли с отвращением закрыл Твиттер. Вот и всё – один пост в соцсетях, и его тщательно выстроенное спокойствие рухнуло как карточный домик. Он прекрасно знал, что в паддоке монегаск не оставит его без своих едких комментариев.       – Ну что, неудачник, ты так и не решился? – молодой человек в полуспущенном красном комбинезоне опустился на лавочку.       – Исчезни! Почему Шарль еще не выпнул тебя обратно в Моронелло? – лишь отмахнулся его собеседник.       – Сколько лет прошло, а ты все еще умеешь быть острым на язык, – самодовольно усмехнулся старший. – Как тебе живется до сих пор под личиной пай-мальчика?       – Прекрасно! А тебя еще не удушил короткий поводок Феррари? Команды «к ноге» и «молчать», видимо все-таки запомнил, раз тебя выпустили из конуры, – продолжал скалиться в ответ младший.       – Поверь мне, у цепи на моей шеи больше бриллиантов, чем шипов. Хотя ты скоро и сам вспомнишь об этом. Повилял хвостом на свободе, медвежонок? Только ты тоже продал свою душу однажды расписавшись в контракте, – последнюю фразу монегаск почти выдохнул в самое ухо пилота Хаас.       – Отвали, здесь слишком много журналистов. Мой путь к вершине только начинается, не хочу запятнать его скандалом, – оттолкнул бывшего напарника британец.       – О, поверь мне, однажды они поймут, что ты не такой уж и милый. И вот тогда придется разгребать такое, что тебе и не снилось, – Артур как-то по-отчески хлопнул младшего по плечу.        – Зато в тебе никогда не увидят большего чем просто образ младшего брата Шарля, – скидывая с себя руку монегаска, Олли резко подскочил и поспешным шагом направился к боксам своей команды.       – Один-один, chéri, – понеслось уже в удаляющуюся спину британца.       Услышав, каким обращением Леклер закончил свою фразу, Берман поморщился, но не сбавил темпа и даже не обернулся. Сегодня в паддоке обитал его личный мучитель и стоило просто принять это как данность, которую надо стоически перенести.       Когда-то их с Артуром захлестнули чувства, которым не должно было быть места между пилотами одной команды. Все началось незаметно: где-то между утешениями после провальных уикендов и эйфорией от нередких подиумов. Формула 3, Академия Феррари, совместный год под крылом Премы, все это они когда-то разделяли на двоих. Но потом в жизни Леклера все начало идти на спад, а Олли же продолжал двигаться к вершине. Только тогда хаасовец еще не понимал, что за каждым нежным прикосновением монегаска не стоит даже толики искренности, зато за каждым поцелуем – попытка доминировать над ним хотя бы вне трассы. По крайней мере, именно к таким выводам позже пришел британец.       И вот сейчас он собственными руками продолжал строить лестницу к своей мечте, а его прежний возлюбленный был мальчиком на побегушках команды, в которую так стремился попасть Берман. И британец прекрасно понимал, что стоит пропустить мимо ушей весь этот пустой треп Артура, но что-то в его сердце уже было задето. Какой-то старый шрам, вновь стал свежей раной. Как же чертовски неприятны были эти, к счастью, редкие появления младшего Леклера в паддоке.       Олли резко выдернуло из раздумий, когда он врезался плечом в кого-то на повороте уже у самых боксов.       – Извини-извини, – тут же затараторил пилот в черном гоночном комбинезоне.       – Все в порядке, Кими, я сам виноват, не стоило витать в мыслях, – примирительно улыбнулся британец. – Ты сам-то куда бежишь?       – Да я Джорджа ищу, он куда-то отошел и теперь Маркус нервничает, – поспешно объяснил Антонелли.       – Тогда не буду тебя задерживать, удачи, – склонив голову пожелал хаасовец.       – Ага, хорошей нам второй практики? – чуть неуверенно сказал итальянец.       – Именно, последний уикенд, надо выложиться, – согласился Олли, обняв бывшего напарника перед тем, как они наконец разошлись в разных направлениях.       Когда за спиной Бермана наконец хлопнула дверь водительской комнаты, он нервно выдохнул. Эти последовательные встречи выбили почву из-под его ног, а сейчас это непозволительная роскошь. Впереди финальный рывок, который надо было провести наилучшим образом, ведь на кону позиция его команды в кубке конструкторов. И он доказал, что умеет привозить неплохие очки, которые сейчас были нужнее чем воздух.       Вскоре кокпит становится убежищем – единственным местом, где хаасовец может вдохнуть полной грудью после встречи с Артуром. Но адреналин никуда не уходит, он просто меняет направление. Монегаск наверняка смотрит за практикой из боксов Феррари, и это идеальный шанс напомнить о пропасти между ними. Четвертое время после завершения быстрых попыток. Похвала в наушниках. И острое, почти болезненное торжество в груди – оно одновременно сладкое и горькое.       – Молодец, надо завтра в таком же ключе, – еще раз хвалит Ронан, когда Берман снимает шлем в боксах.       – Да, машина прямо летит, спасибо за вашу работу, – улыбается британец.       – Сейчас быстро обсудим еще пару моментов и на сегодня все, – поспешно заверяет инженер и отходит.       Из паддока пилот Хаас выходит совершенно обессилев, мечтая лишь о том, чтобы поскорее упасть лицом в подушку и больше не шевелиться до завтрашнего утра. Поэтому, когда за спиной он слышит торопливое приближение, хочется просто провалиться под землю. «Пожалуйста, пусть это будет кто угодно, только не этот аспид», – проносится оголтелая мысль в голове Бермана.       – Олли, – окликают его звонким голосом с нотками итальянского акцента.       Британец выдыхает как в последний раз, не понятно, каким высшим силам он направлял свою мольбу, но она была услышана.       – Что такое? – тут же оборачивается Берман.       – Ты уже едешь в отель? – наконец нагнав пилота Хаас, спрашивает Кими.       – Да, день выдался непростым, есть другое предложение? – глядя сверху-вниз уточняет британец.       – Нет, просто Джордж уже уехал, и я хотел спросить не составишь ли ты мне компанию в пути, – легкий румянец тронул щеки Антонелли.       – Конечно, Эстебан еще задерживается, так что думаю он не рассчитывает, что я его дождусь, – с благодарностью кивнул Олли.       Дорога до отеля прошла в тишине. Они просто смотрели в окно, наблюдая за городом – хоть и бывали здесь не раз, восхищение столицей Эмиратов никуда не делось.       В холле их пути разошлись: Кими ждали на командный ужин, а хаасовец спешил в номер. Пока лифт спускался, Берман достал телефон и пролистал ленту новостей. Публикации пестрели одной темой – кто станет чемпионом мира. Британец усмехнулся, читая комментарии, и не сразу заметил, что остановившийся рядом человек пристально наблюдает за ним.       – Итальянская мечта, значит? Не только красный болид, но и сердце единственного за многие годы итальянского пилота в придачу? – не дожидаясь, когда наконец на него обратят внимание, спросил монегаск, переводя взгляд на табло, где цифры отсчитывали этажи приближающегося лифта.       – Артур, я не пойму, тебе вообще больше заняться нечем, кроме как преследовать меня? – отрываясь от телефона спросил Олли, в этот момент двери перед ними наконец распахнулись и оба пилота ступили внутрь небольшого пространства.       Створки лифта зашуршали, отрезав их от внешнего мира. Берман прижался спиной к стенке, намеренно отодвигаясь как можно дальше от Леклера.       – Преследовать? – Артур усмехнулся, не глядя нажав одну из кнопок на панели. – Ты слишком высокого о себе мнения. Просто любопытно наблюдать.       – За чем наблюдать? – скрепя сердцем спросил Олли, глядя на меняющиеся цифры этажей.       – За тем, как ты снова волочишься за напарником, ах да, к тому же опять же бывшим, – картинно призадумавшись, констатировал монегаск. – Неужели за год между вами ничего так и не началось? С ним, наверное, еще надо быть сверху…       – Заткнись! – слишком быстро и яростно прервал его британец, и тут же проклял себя за это.       – М, угадал, – широкая улыбка расплылась на лице Артура. – И как оно?       – Между мной и Кими ничего не было и нет. Мы просто друзья, – сверкнул яростным взглядом Берман.       – Пока, – протянул Леклер. – Но я видел, как ты на него смотришь. Так же, как когда-то смотрел на меня…       – То, что было между нами, давно мертво. И ты прекрасно знаешь, кто это убил, – резко отталкиваясь от стены и чуть ли не тыча пальцем в широкую грудь монегаска, заявил Олли.       Лифт неестественно дернулся и замер. Створки не шелохнулись, а вот температура в тесном пространстве продолжала расти…       – Отлично, теперь мы еще и застряли! – всплеснув руками, возмутился британец.       – Не надо было на меня кидаться и раскачивать кабинку, – как ни в чем не бывало, заявил Артур.       Олли обреченно провел рукой по лицу и от безысходности осторожно опустился на пол лифта, Леклер секунду помедлил, затем устроился напротив – благо места все-таки было достаточно для таких манипуляций.       – Попробуем вызвать механика? – сбавив напор спросил Берман.       – Как будто это не ускорит наше освобождение, внизу думаю и так скоро заметят, что лифт не движется, – покачал головой монегаск.       Повисла неловкая тишина. Хаасовец уставился в потолок, отчаянно желая оказаться где угодно, только не здесь или хотя бы не с этим человеком.       – Деваться нам некуда, так что давай всё-таки продолжим, что там у вас с Антонелли? – почти буднично спросил Артур, не выдержав и минуты в тишине.       – Повторяю, тебя это не касается, – процедил Берман сквозь зубы, чувствуя, как снова начинает закипать.       – Да ладно, тебе все равно больше не с кем это обсудить, – чуть поддев носочком ботинок британца сказал Леклер.       – Обсуждать чувства, с тем, кто меня использовал и притворялся, что есть что-то большее, чем просто секс после гонок? Нет уж, уволь, – Олли резко перевел взгляд на бывшего напарника, желая прожечь в нем дыру.        Что-то мелькнуло в глазах монегаска – то ли злость, то ли боль.       – Я не думал об этом так, – голос Артура стал тише. – Да, иногда я веду себя как мудак, но я никогда не хотел использовать тебя. Никогда.       Повисла тяжелая пауза. Олли смотрел на Леклера, пытаясь понять – правда это или очередная игра.       – Если не использовал, тогда что это было? – голос британца дрогнул, предательски выдавая, что старые раны все еще болят. – Потому что для меня это было чем-то большим. А ты... ты просто решил все оборвать в день последней гонки в Формуле 2.       – Я испугался, – поспешно выдохнул монегаск. – В тот момент, я понял, что дальше у меня нет формульного будущего, а для тебя все было еще впереди. И решил…       – Что оборвать все будет проще? – закончил за него Олли. – Для кого? Для тебя?       – Для нас обоих, – тихо ответил Артур, и в его голосе впервые за вечер не было даже намека на сарказм.       Олли открыл рот, чтобы ответить, хотя сам не знал, что именно хочет сказать, но в этот момент лифт дернулся. Механический голос из небольшого динамика объявил что-то о технической неполадке, а створки начали медленно раздвигаться.       Британец вскочил на ноги так быстро, будто его подбросило.       – Нам повезло, – пробормотал он, стараясь больше не смотреть на монегаска. – Застряли совсем ненадолго.       Артур поднимался медленнее, не сводя с него взгляда.       – Олли...       – Нет, – решительно перебил британец, уже делая шаг к выходу. – На сегодня достаточно.       Он выскользнул в коридор, оставив монегаска стоять в лифте и не давая шанса нагнать себя, метнулся к номеру. Только когда за его спиной щелкнул замок, Берман позволил себе прислониться спиной к двери и прикрыть глаза.       Телефон завибрировал – сообщение от Кими с каким-то глупым мемом. Олли машинально улыбнулся, но от чего-то это проявление эмоций ощущалось скорее надтреснутым, чем искренним. В голове все еще звучал голос Артура: «Я никогда не хотел использовать тебя».       Сон ощущался скорее минутным лихорадочным забытьем, а не чем-то принесшим долгожданный покой. Самочувствие утром больше походило на похмелье после бурной ночи. Плеснув в лицо холодной водой, хаасовец поежился и потянулся за полотенцем, но случайно задел флаконы на раковине – они с глухим грохотом рухнули на кафель. Грохот показался оглушительным в утренней тишине. День, которого он ждал с таким предвкушением, уже ощущался ужасным. Всё валилось из рук…       Заключительная практика, казалось, развеяла утреннее дурное предчувствие – седьмое место обещало неплохую квалификацию. Но вселенная, видимо, решила довести начатое до конца. Семь тысячных отделили Олли от третьего сегмента в квалификации, так что завтра предстояло стартовать с одиннадцатой позиции. Хотя бы на горизонте не мелькал монегаск и это не могло не радовать.       Но вечером, в дверь отельного номера постучали и все заново отстроенное спокойствие, разбилось об осознание, кто стоит в коридоре.       – Мне казалось, мы все вчера обсудили, – чеканя слова проговорил британец.       – Я так не думаю, – делая уверенный шаг внутрь и прикрывая за собой дверь ответил Артур.       Повисла тяжелая пауза. Олли чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Леклер стоял слишком близко, и Берман ненавидел то, как его тело по-прежнему трепетало от этой близости.       – Артур, у меня завтра гонка. Мне нужен отдых, а не эти игры, – голос британца прозвучал устало, он скрестил руки на груди, пытаясь выстроить последнюю жалкую защиту.       Слишком много событий за эти дни, слишком много этого человека, слишком много вскрытых ран.       – Я не играю, – монегаск сделал еще шаг, сокращая дистанцию. – Вчера ты сбежал, не дав мне договорить.       – Потому что не о чем было больше говорить. Что ты еще хочешь услышать? Хорошо, я тебя понял, простил и уже давно отпустил. Доволен? – хаасовец старался говорить максимально строго, но предательская дрожь так и норовила проскочить.       – Если бы ты все отпустил, то мои слова не могли бы тебя задеть. А ты снова и снова срываешься в каждом нашем разговоре, – продолжал наступать Леклер.       – Потому что я безумно вымотан этим сезоном. А ты так и норовишь залезть в душу, совершенно забывая, что для тебя там больше нет места, – аккуратно скользнул мимо него в глубь номера британец.       – А для кого есть? Для Антонелли? Почему же ты тогда поджимаешь перед ним хвост, я же знаю, каким напористым ты можешь быть…– глядя на напряженную спину британца, спрашивал монегаск.       – Слишком поздно… Уже слишком поздно, – почти шепотом вдруг признался Берман. – Я слишком долго пытался подобрать правильные слова, чтобы с ним все сложилось не как с тобой. Но все подходящие моменты уже прошли.       Артур внезапно резко развернулся и ударил кулаком по стене. Хаасовец вздрогнул от неожиданности – монегаск никогда не позволял себе таких проявлений эмоций. Всей его напускной смелости обычно хватало только на саркастичные фразочки и провокации.       – Не бывает подходящих или не подходящих моментов, мы создаем их сами, когда решаемся что-то сделать, – выдохнул Леклер, не оборачиваясь. – Ты так боишься повторить то, что было между нами, что парализовал сам себя. Но вот в чем ирония, Олли, ты уже повторил. Только на этот раз ты играешь мою роль. Роль труса, который предпочел скрыться от проблемы, а не решать ее.       – Не смей! – голос британца уже срывался на крик. – Не смей сравнивать! Я не бросал Кими после того, как он открылся мне! Я просто...       – Просто так и не позволил себе открыться, – закончил за него Леклер, наконец оборачиваясь, его глаза неистово блестели. – Знаешь, что самое страшное? В тебе сейчас говорит таже боль, которую когда-то испытывал я.       – Ты прав, – вдруг тихо сказал Олли, и от неожиданной покорности Артур едва заметно вздрогнул. – Я трус. Но не так, как ты думаешь.       Берман наконец поднял глаза на монегаска, и в них отражалась такая буря эмоций, что Леклер невольно отступил на шаг.       – Я струсил не перед Кими. С ним всё закончилось, не начавшись, потому что я вовремя понял – иногда действительно лучше оставить прошлое в прошлом, – британец теперь даже не пытался скрыть дрожи в своем голосе, но уже начал все это высказывать и надо было поставить точку. – Прошлый год в Преме с ним был замечательным и он, того, не подозревая одним своим присутствием залечил мою душу. Но теперь все по-другому и каждому из нас надо идти своим путем, который однажды непременно превратится в ожесточенную конфронтацию за подиумы. И мне бы очень не хотелось, чтобы кто-то из нас отступал на трассе из-за того, что творится за ее пределами.       – Красивые слова, – Артур покачал головой. – О профессионализме, о будущем, о том, как благородно ты всё решил... Но я же вижу, что дело не только в этом.       – А в чем? Думаешь, появляешься три раза за год, и я снова готов пасть перед твоим непереносимым обаянием? – Олли, пытался найти слова подстать выпадам монегаска, но трещина уже слишком сильно расползлась и на самом деле запал за ней давно уже иссяк. – Черт возьми! Нарисовался со своим ядом и провокациями, и за три дня разворошил то, что я закапывал два года. И теперь всё настолько запутано, что я не знаю, хочу я тебя ударить или…       Он не договорил, но все и так уже было очевидно.       – Наконец-то ты окончательно вспомнил, каким откровенным можешь быть. Я не стервятник из прессы, перед которым надо быть идеальной картинкой, и ты это знаешь как никто другой, – ухмыльнулся монегаск, делая шаг к Олли. – Скажи все, что еще роится в твоей кудрявой голове, скажи, ну же…       – Может это тебе стоит договорить, что на самом деле стало причиной твоего ухода? – ступил ближе к бывшем напарнику Берман.       – Что ты хочешь услышать? Что я испугался стать для тебя балластом? Вечно «брат Шарля» и никогда «пилот Феррари», всегда запасной, пилот по развитию, кто угодно, но только не самостоятельная личность. Тебе не нужен был такой человек рядом! – наконец сдался Артур, понимая, что вечно перетягивать канат невозможно.       – Мне не нужен был такой человек рядом? Серьезно? – хаасовец покачал головой, и в его взгляде появилось прежде не проявленная жесткое. – Знаешь, что я думаю на самом деле? Ты просто испугался, что я уйду первым. Что когда я доберусь до вершины, то не оглянусь назад и откажусь от тебя.       Леклер дернулся, словно его ударили.       – Неужели ты настолько труслив, что предпочел сам все разрушить, лишь бы исключить риск быть брошенным? – продолжал Берман, и каждое слово било точно в цель. – И теперь что? Явился сюда, чтобы я тебя простил? Чтобы сказал, что все в порядке?       – Заткнись, – процедил Артур.       – Или что? Снова сбежишь? Это же твой любимый трюк – Олли насмешливо приподнял бровь. – Что за выражение? Ты сам учил меня быть таким, а теперь не нравится смотреть на результаты своих уроков?       Монегаск сорвался. Рывком он притянул британца к себе, впечатывая его спиной в стену.       – Ты хочешь увидеть, как далеко я готов зайти? – прошептал он, их губы почти соприкасались. – Хочешь проверить, способен ли я на что-то кроме бегства? Хочешь вспомнить, как протяжно ты можешь стонать подо мной?       Что-то внутри Бермана надломилось. В голове произошел сбой, а мысли разбились о какой-то незримый отбойник. Он схватил Артура за воротник футболки и притянул к себе, впиваясь в его губы яростным, почти наказывающим поцелуем.       Монегаск на мгновение замер от неожиданности, а потом ответил с той же неистовостью, вжимая британца плотнее в стену. Это было не нежно – это была битва, выяснение отношений без слов, попытка причинить боль и залечить старые раны одновременно.       – Ненавижу тебя, – выдохнул Олли, когда они на мгновение оторвались друг от друга. – Ненавижу за то, что ты сделал. За то, что до сих пор заставляешь меня чувствовать это.       – Лжец, – прошептал Артур и между слов начиная прокладывать дорожку из поцелуев по шее британца. – Ты ненавидишь то, что я по-прежнему тебе не безразличен.       Олли зажмурился, пытаясь найти силы оттолкнуть его, но не смог. Вместо этого его пальцы вцепились в плечи монегаска.       – У меня гонка завтра, – это прозвучало скорее, как мольба, чем протест.       – Я знаю, – Артур снова поймал его губы и на последнем выдохе заверил. – Я не помешаю. Обещаю.       – Ах, – только и смог воскликнул Олли между поцелуями, но его руки уже сами собой тянули футболку через голову монегаска.       Леклер усмехнулся в губы британца, помогая избавиться от ненужной одежды и толкая его на кровать.       Больше не было места разговорам, только постепенно учащающееся дыхание, стоны и имена, срывающиеся с губ. Все годы обид, невысказанных слов и боли вылились в отчаянную близость, где каждое прикосновение было одновременно наказанием и прощением.       Когда они наконец замерли, тяжело дыша, Берман лежал, уткнувшись лицом в подушку, не в силах пошевелиться. Артур устроился рядом, еле касаясь пальцами выводил узоры на спине британца.       – Не смей завтра облажаться, – пробормотал монегаск. – Иначе мне придется признать, что я действительно помешал.       – Замолчи и просто... побудь здесь, – британец наконец повернул голову, встречаясь с ним взглядом. – Хотя бы до утра.       – А что дальше? – уже улыбаясь совсем по-другому спросил Леклер.       – Потом решим, а сейчас я просто хочу спать…