Дверь в наше будущее

«Забери свою блядь, а то она от моей бляди не отлипает». Сообщение пришло без предупреждения. Оно просто возникло на экране телефона, хищно жужжащем на прикроватной тумбочке, и разрезало тишину отельного номера, словно удар ножом. Оскар моргнул. Один раз, потом второй, пытаясь заставить мозг, застрявший в вязкой, тупой усталости после гонки, обработать информацию. Он только что вернулся из аэропорта, проводив Лили. Стянул с себя пропитанную шампанским и запахом чужого триумфа командную футболку. Собирался принять душ и рухнуть спать, чтобы хотя бы на несколько часов забыть этот день. Забыть рев трибун не в свою честь, забыть вкус горького поражения, забыть сияющее, до боли счастливое лицо Ландо на подиуме. Но сон отменяется. Под коротким, ядовитым текстом от Шарля было фото. Дерьмовое, смазанное, сделанное в полумраке клуба, но даже в этом месиве из света и теней все было предельно ясно. До тошноты. Ландо. В ноль пьяный, с растрепанными, прилипшими ко лбу волосами, с безумным блеском в глазах. И Макс Ферстаппен. Они целовались. Нет, не так. Они пожирали друг друга. В горле моментально пересохло. Оскар сел на край кровати, потому что ноги вдруг перестали его держать. Просто отказали, превратившись в бесполезный ватный наполнитель. В ушах стоял тонкий, нарастающий звон. И это была не боль. Нет. Боль — это что-то тягучее, ноющее. А это было другое. Это был удар. Резкий, ослепляющий, как вспышка. Ярость. Чистая, концентрированная, которая ударила прямо в мозг, растекаясь по венам кипящим ядом. Пальцы сами собой сжали телефон так, что тот жалобно хрустнул. Свою блядь. Эта фраза Шарля была не просто текстом. Она была клеймом. Вердиктом, вынесенным и ему, и Ландо. И самое омерзительное было в том, что какая-то темная, первобытная часть внутри Оскара, та, которую он годами душил и прятал, была с этим вердиктом согласна. Полностью. Картинка на экране поплыла. Изображение Ландо и Макса смешалось с другим, выхваченным из памяти, как стоп-кадр из старого фильма. Технологический центр McLaren. Около двух лет назад. Ландо, сияющий после успешной сессии на симуляторе, смеялся с одним из инженеров, молодым парнем, с которым они часто работали. И в какой-то момент, продолжая хохотать, он по-свойски закинул руку ему на плечи, притянул к себе в дружеском объятии. Обычный жест. Абсолютно невинный. Ландо был тактильным, это знали все. Но Оскар, стоявший в нескольких метрах от них с планшетом в руках, почувствовал тогда ледяной, острый укол где-то под ребрами. Неприятный. Неправильный. Он тогда списал это на усталость, на раздражение от долгого дня. Он заставил себя отвернуться, убедил себя, что это просто… ничего. Но это было не ничего. Теперь, глядя на фотографию на экране, он понимал это с оглушающей ясностью. Это была ревность. Уродливая, иррациональная. Чувство, которому не было места в его правильной жизни. В жизни, где была Лили, многолетние отношения и твердая уверенность в собственной гетеросексуальности. Ярость исчезла так же внезапно, как и появилась, оставляя после себя выжженную, гулкую пустоту. И вот тогда пришла боль. Она не кричала. Она шептала. Заползала под кожу холодными мурашками, нашептывая простые, очевидные вещи. Кто он такой, чтобы что-то чувствовать? Просто напарник. Человек, который последние три года провел рядом, дышал одним воздухом, делил одну страсть, но так и не решился пересечь невидимую черту. Он наблюдал. Молчал. Делал вид, что не замечает, как его тянет к этому шумному, яркому, невыносимому парню. Он оправдывал это командным духом, дружбой. Ложь. Все было ложью. А Ландо… Ландо жил. У него были эти его отношения. С Маги. Оскар никогда до конца не понимал этот цирк. Зачем? Для имиджа? Чтобы поставить галочку в графе «нормальность»? Этот публичный роман, который выглядел таким же искусственным, как и улыбки на пресс-конференциях, строил между ними стену. Высокую, глухую. Стену, за которой Ландо теперь целовался с Максом Ферстаппеном в честь своего чемпионства. Оскар усмехнулся. Пустой, беззвучный смех. Шарль, значит, считает Ландо «его»? Забавно. Он никогда не был его. И, судя по всему, никогда и не будет. Импульс. Животный, неконтролируемый. Вскочить, одеться, рвануть туда. В этот гребаный клуб. Найти его. Схватить за руку. Утащить. Забрать. Присвоить. Показать всем — и ему в первую очередь — чей он на самом деле. Однако этот импульс умер, не успев родиться. Его убила вторая волна боли, еще более холодной и парализующей. А какое он имеет право? Кто он такой? Он не его парень. Он даже не друг в полном смысле этого слова. Просто напарник. И его появление там будет выглядеть жалко. Нелепо. Как истерика проигравшего. Оскар с размаху, не целясь, швырнул телефон на кровать. Тот подпрыгнул на мягком матрасе и замер экраном вниз. Темным, молчаливым прямоугольником. Могильной плитой на его надеждах. Это его жизнь. Его вечеринка. Его победа. И его ебаный выбор. Время текло. Минута, две, десять. Оскар не двигался, стоя у окна и глядя в никуда, на расплавленное золото огней, которое отражалось в стекле, но не согревало. Он пытался заставить себя не думать. Заняться чем-то. Разобрать чемодан, принять душ, лечь спать. Завтра тяжелый день: бесконечные интервью, разборы с инженерами, перелет. Нужно быть в форме. Нужно быть профессионалом. Но профессионал внутри него сдох в тот самый момент, когда увидел размытое фото в телефоне. Остался только человек. Разбитый, злой, растерянный. Он заставил себя отойти от окна и прошелся по номеру. Просторному, безликому, как и все отельные номера в мире. Пахло чем-то усредненно-чистым, лимонной отдушкой и пылью, которую не смог всосать гостиничный пылесос. На журнальном столике стояла бутылка воды и корзинка с фруктами — стандартный комплимент от отеля, к которому он даже не притронулся. Все вокруг было чужим, временным. Как и его собственное спокойствие. Он сел на край огромной кровати, так и не подняв телефон. Не хотел. Боялся, что снова откроет чат, снова увидит эту фотографию. Боялся, что Шарль напишет что-то еще, какую-нибудь очередную ядовитую насмешку, которая добьет окончательно. Шарль… Память услужливо подкинула еще один осколок прошлого. Монако, квартира Шарля, два года назад. Балкон с видом на порт, где покачивались на воде белоснежные яхты. Теплый вечерний ветер трепал волосы, в бокале плескалось дорогое вино, которое Шарль достал по особому случаю — просто потому, что им было хорошо вместе. Они часто вот так сидели. Молчали, разговаривали, пили. Шарль был, наверное, единственным человеком в этом змеином клубке под названием «Формула-1», кому Оскар мог доверять. Единственным, кто видел за маской невозмутимого австралийского новичка что-то большее. И в тот вечер, после третьего бокала, Шарль вдруг стал серьезным. Он долго смотрел на Оскара своими темными, вечно печальными глазами, а потом тихо, почти шепотом, спросил: — Ты ведь влюблен в него, да? В Ландо. Оскар тогда чуть не подавился вином. Кровь отхлынула от лица. Он что-то пролепетал про дружбу, про командный дух, про то, что Шарль все не так понял, но Леклер лишь устало усмехнулся. — Не ври мне, Оскар. И себе не ври. Я вижу, как ты на него смотришь. Я сам так смотрел. Годами. А потом он рассказал. Про Макса. Про семь лет, которые были похожи на сон… Оскар слушал, и ему становилось физически холодно. Он слушал про чужую боль, но узнавал в ней контуры своей собственной, еще не случившейся трагедии. Он видел в истории Шарля и Макса уродливое зеркальное отражение себя и Ландо. И в тот момент он понял, что его чувства — это не просто увлечение. Это что-то такое же большое, такое же опасное и такое же настоящее. И ему стало страшно. — Он не такой, как Макс, — сказал тогда Шарль, допивая вино. — Ландо не трус. Он просто идиот. Такой же слепой идиот, как и ты. Вы оба, блять, ходите вокруг друг друга, боитесь сделать шаг и думаете, что никто ничего не замечает. Замечают все, поверь мне. Мой гей-радар орет как сирена каждый раз, когда вы в одной комнате. Просто поговори с ним. Просто поговори с ним. Легко сказать. Как, черт возьми, подойти к человеку, от одного взгляда которого у тебя внутри все переворачивается, и сказать: «Слушай, Ландо, кажется, я не просто твой напарник, и кажется, я совсем не натурал, как думал всю жизнь»? Как это сделать, когда он постоянно окружен людьми, камерами, когда каждое его слово и жест рассматривают под микроскопом? Когда у тебя самого есть девушка, которую ты, вроде бы, любишь, и которая ничего не подозревает? Оскар провёл ладонями по лицу. Голова гудела. Все эти месяцы он гнал от себя эти мысли. Он зарывался в работу, в телеметрию, в анализ данных. Он фокусировался на гонке, на борьбе за титул. Эта борьба была его спасением, его щитом. Она позволяла ему держать Ландо на расстоянии вытянутой руки. Соперник. Не друг. Не… что-то большее. Их отношения стали натянутыми, холодными, профессиональными. И это было проще. Безопаснее. А теперь все рухнуло. Он проиграл чемпионат. Щит исчез. И реальность ударила под дых с силой перегрузки в 50G. И что теперь? Сидеть здесь, в этом гостиничном гробу, и до утра жалеть себя? Ждать, пока Ландо натрахается с Максом, вернется в свой номер к утру, а потом встретит его, Оскара, в паддоке с дежурной улыбкой и фразой: «Чувак, вот это мы вчера оторвались, да?». И Оскар ведь кивнет. Улыбнется в ответ. Скажет: «Да, было круто». И умрет внутри еще раз. Нет. Хватит. «Вы оба слепые идиоты». Слова Шарля звенели в ушах. А что, если он прав? Что, если все это время Ландо чувствовал то же самое? Что, если его показная разгульная жизнь, его отношения, даже этот пьяный, отвратительный поцелуй с Максом — это все было от отчаяния? От такой же боли и одиночества, которые сейчас разрывали на части самого Оскара? Эта мысль была опасной. Она давала надежду. А надежда — это самое страшное, что может быть сейчас. Она заставит его встать. Заставит его действовать. Заставит его поехать туда, в это пекло, и посмотреть ему в глаза. Но только что он там увидит? Пустоту? Насмешку? Или… отражение своей собственной боли? Оскар поднял голову. Взгляд уперся в зеркало на противоположной стене. На него смотрел незнакомый парень с осунувшимся лицом, темными кругами под глазами и выражением загнанного зверя во взгляде. Он ненавидел этого парня. Ненавидел его за трусость, за нерешительность, за то, что он позволил всему зайти так далеко. Бездействие — это тоже выбор. Он вспомнил эту фразу. Не помнил, где прочитал или услышал. Но сейчас она била набатом в голове. Сидеть здесь и ничего не делать — это сделать выбор. Выбор в пользу страха. В пользу одиночества. В пользу того, чтобы позволить единственному важному человеку в его жизни уйти с кем-то другим. Он больше не мог. Резким, злым движением Оскар поднялся с кровати. Подошел к шкафу, выдернул оттуда первую попавшуюся черную толстовку и джинсы. Движения были быстрыми, рваными, как будто он боялся, что если остановится хоть на секунду, то снова передумает. Толстовка, джинсы, кроссовки. Он не смотрел в зеркало. Он не хотел снова видеть того испуганного парня. Ключ-карта от номера, ключи от арендованной машины, бумажник. Он уже стоял у двери, когда его взгляд снова упал на кровать. На телефон. Нужно ли ему это? Доказательство? Напоминание? Да. Нужно. Он вернулся, схватил телефон и сунул его в карман джинсов. Холодный прямоугольник неприятно давил на бедро. Он не знал, что скажет. Не знал, что сделает. Не знал, с чем столкнется. В голове была абсолютная, звенящая пустота, в которой билась только одна мысль, один мотив, один приказ самому себе. Нужно ехать. Просто ехать. Потому что если он не поедет сейчас, он будет жалеть об этом до конца своей гребаной жизни. И эта мысль была страшнее любой правды, которую он мог сегодня услышать. Ударная волна звука и запахов обрушилась на Оскара, едва он переступил порог клуба. Тяжелый, пульсирующий бит ввинчивался прямо в грудную клетку, заставляя внутренности вибрировать в унисон. Десятки разгоряченных, танцующих тел источали первобытный, животный запах, который смешивался с дымом от кальянов, создавая удушающую, почти осязаемую пелену. Оскар на мгновение замер, инстинктивно желая развернуться и сбежать обратно, в гнетущую тишину своего номера. Это место было враждебным. Чужим. Мир Ландо. Мир, в котором самому Оскару никогда не было места. Он был слишком тихим, слишком закрытым, слишком… правильным для этого хаоса. Но отступать было поздно. Он натянул капюшон черной толстовки ниже на глаза, пытаясь стать как можно менее заметным, и шагнул в толпу. Люди терлись о него со всех сторон, их влажные от пота руки и плечи касались его одежды, их громкие, пьяные крики и смех оглушали. Стробоскопы выхватывали из темноты застывшие в экстазе лица, блестящие глаза, полуоткрытые рты. Все казалось сюрреалистичным, как плохой артхаусный фильм. Цель была одна — найти его. В этом бурлящем человеческом море, в этом эпицентре вакханалии. Оскар двигался вперед, протискиваясь через плотные ряды танцующих, игнорируя брошенные на него любопытные взгляды. Кто-то узнавал его, тыкал пальцем, пытался что-то крикнуть сквозь грохот музыки, но он не реагировал. Взгляд методично сканировал пространство, выискивая одну-единственную знакомую фигуру, один-единственный силуэт с растрепанными каштановыми волосами. Сердце колотилось где-то в горле, отбивая бешеный ритм, который перекрывал даже клубный бит. Ладони вспотели. Каждый шаг давался с трудом, как будто он шел против сильного ветра. А что, если он опоздал? Что, если они с Максом уже уехали куда-то? В отель? Мысль была настолько омерзительной, что желудок скрутило в тугой узел. Нет. Шарль написал всего полчаса назад. Они должны быть здесь. И он их нашел. В самом сердце танцпола, под главным прожектором, который заливал их безжалостным белым светом, делая центром этой маленькой вселенной. Они снова целовались. Оскар застыл, как будто врезался в невидимую стену. Дыхание перехватило. Все звуки вокруг разом стихли, сменившись оглушительным звоном в ушах. Он видел только их. Только эту отвратительную, публичную демонстрацию похоти. Ландо, его Ландо, висел на Максе, закинув руки ему на шею, и целовал так, будто пытался выпить из него душу. Отчаянно. Голодно. И Макс отвечал ему с той же яростью, его руки по-хозяйски сжимали талию Ландо. Это было хуже, чем на фотографии. В тысячу раз хуже. Потому что это было реально. Движущееся, дышащее, живое доказательство его, Оскара, полного и сокрушительного поражения. Он не знал, сколько так простоял. Секунду? Минуту? Вечность? Время сжалось в одну бесконечную, уродливую картину. Он просто смотрел, и мозг, работая в режиме аварийной записи, выжигал на подкорке каждую деталь. Как дрожат от возбуждения плечи Ландо. Как пальцы Макса собственнически впиваются в ткань его рубашки на талии. Как их тела движутся в потном, липком ритме музыки, которую Оскар больше не слышит. Макс все еще висел на Ландо, но, кажется, заметил что-то неладное. Он еще какое-то время продолжал свои пьяные, неуклюжие объятия, но потом, когда потянулся за очередным поцелуем, замер. Оскар видел это даже с такого расстояния. Видел, как Ландо застыл, словно статуя, глядя прямо на него. Взгляд, который еще секунду назад горел похотью и развратом, стал пустым. Стеклянным. А потом в этой пустоте проступило удивление, смешанное с почти детским испугом. Он меня видит? Эта мысль пронзила Оскара, как разряд тока. Он должен был уйти. Развернуться, исчезнуть. Но ноги словно вросли в пол. Он видел, как Макс, ничего не понимая, резко повернул голову в его сторону. Прищурился, пытаясь разглядеть что-то в толпе. Не нашел. Оскар видел, как возмущенно надулись его губы, как он что-то спросил у Ландо, вкладывая в вопрос все свое пьяное негодование. А потом рядом с ними материализовалась третья фигура. Шарль. Оскар узнал его даже в этой пляшущей полутьме. По напряженной линии плеч, по тому, как он двигался — хищник, идущий по следу. Шарль уверенно положил руку на плечо Макса, что-то сказал ему на ухо. Оскар не мог слышать слов, но видел реакцию. Видел, как Макс вздрогнул и шарахнулся от Шарля, как от огня. Как он чуть не сбил все еще стоящего рядом, окаменевшего Ландо. И в этот момент, в этом хаосе, их глаза, наконец, встретились. Взгляд Ландо, прикованный к нему через всю толпу, через плечо Макса, через фигуру Шарля. И в этом взгляде было все. Шок. Ужас. Осознание. И какая-то отчаянная, безмолвная мольба. Мир для Оскара окончательно перестал существовать. Остался только этот взгляд через всю толпу. Взгляд Ландо. В нем плескался алкогольный угар, все еще горели остатки похоти, но под всем этим, на самой глубине, мелькнуло что-то еще. Он как будто протрезвел в один миг, увидев призрака. А что увидел в ответ Ландо? Оскар не знал. Наверное, ничего. Абсолютную, ледяную пустоту. Потому что внутри него в этот момент все умерло. Последний тлеющий уголек надежды, который заставил его приехать сюда, был безжалостно залит грязной водой. Он зря приехал. Он все себе придумал. Шарль ошибся. Они все ошиблись. Нет никаких «двух слепых идиотов». Есть только один идиот. И этот идиот — он сам. Боль была настолько острой, что он физически ощутил ее — как удар под дых. Нужно было уходить. Немедленно. Прямо сейчас. Пока он окончательно не рассыпался на части прямо здесь, посреди этого гребаного праздника чужой жизни. Оскар сделал над собой нечеловеческое усилие. Он разорвал этот зрительный контакт первым. Резко, грубо, словно оборвав натянутую до предела струну. Развернулся на пятках и начал пробиваться обратно к выходу. Теперь он двигался еще быстрее, еще яростнее, почти расталкивая людей, не извиняясь, не обращая внимания на возмущенные крики за спиной. Свежий воздух. Ему нужен был свежий воздух. Он уже почти добрался до спасительного выхода, когда услышал за спиной крик, больше похожий на пьяный рык. — Оззи! Блять, стой! Голос Ландо. Искаженный музыкой, сорванный от криков и хриплый от алкоголя, но безошибочно его. Оскар даже не обернулся — только сильнее стиснул зубы. Оззи. Он не называл его так уже почти год. — Оскар, подожди! Он почти вывалился на улицу, в ночь Абу-Даби. Вдохнул полной грудью, как утопающий, который выбрался на поверхность. Воздух был тяжелым, пах пылью и морем, но после удушья клуба это было спасением. Он сделал несколько шагов, намереваясь как можно скорее дойти до парковки и уехать. Куда угодно. Просто уехать. Теплая рука схватила его за предплечье. Крепко, отчаянно. Ландо тяжело дышал, почти висел на Оскаре, пытаясь отдышаться после короткой пробежки, которая для его пьяного организма была равносильна марафону. — Оскар, — снова повторил он, задыхаясь. Он стоял так близко, что Оскар чувствовал не только его горячее дыхание на затылке, но и крепкий запах алкоголя, выдыхаемый им. — Подожди… дай отдышаться… Он икнул. Громко и жалко. — Отпусти, — голос Оскара был тихим, неузнаваемым. Он сам его не узнал. — Нет. Ландо не отпускал. Наоборот, его хватка стала только крепче. Люди, выходившие из клуба покурить, начали с любопытством на них поглядывать. Чемпион мира и его напарник. Какая интересная сцена. — Ландо, отпусти меня, — повторил Оскар, все еще не поворачиваясь. Каждое слово давалось ему с трудом, как будто он тащил на себе тонну. — Пожалуйста… — голос Ландо вдруг изменился. Пьяная настойчивость исчезла, уступив место чему-то другому. Чему-то надломленному. Уязвимому. — Увези меня отсюда. Пожалуйста. Оскар медленно обернулся. И увидел то, чего не ожидал. Ландо стоял, шатаясь, в его глазах больше не было ни похоти, ни веселья. Только растерянность и какая-то отчаянная мольба. Его лицо было бледным, несмотря на загар, губы дрожали. Вся его маска короля вечеринки треснула и осыпалась, обнажив что-то хрупкое и испуганное. Он выглядел так, словно его сейчас стошнит — не от алкоголя, а от самого себя. В этот момент Оскар понял две вещи. Первая: он не сможет его здесь оставить. Просто не сможет. Это было выше его сил. И вторая: эта ночь еще очень, очень далека от завершения. Мольба во взгляде Ландо была настолько неприкрытой и жалкой, что у Оскара внутри что-то оборвалось. Вся злость, вся ревность, вся ледяная обида, что сковывала его мгновение назад, треснула, уступая место чему-то иному. Тягучему, муторному, похожему на жалость. Жалость к этому пьяному, потерянному парню. И к самому себе — за то, что он все еще не мог просто развернуться и уйти. Не говоря ни слова, Оскар высвободил свою руку из его хватки, но тут же перехватил Ландо за запястье. Кожа была горячей, липкой. Он потянул его за собой, прочь от любопытных глаз у входа в клуб, в сторону парковки. Ландо подчинился безропотно, его координация окончательно сдалась. Ноги заплетались, он спотыкался о собственные кроссовки и пару раз чуть не завалился на бок, заставляя Оскара крепче стискивать его запястье и практически тащить на себе. — Воу-воу, полегче, Оззи, — пробормотал Ландо, глупо хихикнув. — Земля кружится. Или это я кружусь? Кажется, меня сейчас вывернет. Не, не вывернет. Наверное. Похуй, в общем. От Ландо пахло алкоголем — не пивом или вином, а чем-то крепким, вроде виски или текилы, — потом и чужим парфюмом. Хвойным, пряным, омерзительно знакомым. Парфюмом Ферстаппена. Блять. Оскара едва не стошнило. Путь до парковки казался бесконечным. Они шли в полной тишине, нарушаемой лишь шарканьем ног Ландо по асфальту и далеким, приглушенным гулом музыки из клуба. Каждый шаг отдавался в голове Оскара гулким эхом. Что я делаю? Зачем я это делаю? Вопросы бились о черепную коробку, как мотыльки о стекло, но ответов не было. Были только инстинкты. И один из них, самый сильный, самый древний, заставлял его уводить этого человека подальше от опасности. Даже если главной опасностью для него был он сам. Наконец, они добрались до арендованного Audi. Оскар щелкнул кнопкой на ключе, и машина коротко пискнула, мигнув фарами в полумраке парковки. Он открыл пассажирскую дверь и почти втолкнул Ландо внутрь. Тот неловко завалился на сиденье, умудрившись стукнуться головой о раму. — Ай, блять! — прошипел он, потирая ушибленное место. Но уже через секунду обмяк, откинул голову на подголовник и прикрыл глаза. Обойдя машину, Оскар сел за руль, захлопнул дверь и на несколько секунд замер, вцепившись в рулевое колесо. Тишина в салоне была оглушающей. Она давила, вибрировала, наполненная невысказанными словами, обвинениями и болью. Он завел двигатель. Мягкий рокот мотора нарушил молчание, но не разрядил напряжение. Они выехали с парковки и влились в поток ночного трафика. Город за окном плыл размытыми неоновыми пятнами. Оскар вел машину на автомате, его взгляд был прикован к дороге, но на самом деле он не видел ничего, кроме отражения в боковом стекле. Отражения Ландо. Тот не шевелился. Просто сидел, прикрыв глаза, и дышал. Но даже в этой неподвижности Оскар чувствовал бурю, бушевавшую внутри него. И внутри себя самого. Он до боли сжимал челюсти, пытаясь удержать внутри все то, что рвалось наружу. Хотелось кричать. Хотелось бить кулаками по рулю. Хотелось остановить машину, вытащить этого придурка наружу и трясти его до тех пор, пока из него не высыплются все ответы. Почему? Зачем? Как ты мог? Ландо, словно почувствовав его состояние, повернул голову и открыл глаза. Он молча смотрел на профиль Оскара — на сжатые губы, на напряженную линию подбородка, на побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в руль. Он смотрел долго, изучающе, и в его взгляде уже не было ни пьяной похоти, ни испуга. Была только какая-то бездонная, вселенская усталость и вина. Машина остановилась на светофоре. Красный свет залил салон тревожным, кровавым сиянием. И в этой внезапной остановке, в этой наступившей тишине, Оскар не выдержал. Он резко повернул голову, встречаясь с Ландо взглядом. Злым, колючим, полным невысказанных вопросов. Вспышка. Как будто между ними проскочила искра. Как будто два оголенных провода соприкоснулись. В глазах Ландо что-то дрогнуло. Надежда? Отчаяние? Или просто отражение красного сигнала светофора? Движимый каким-то последним, иррациональным импульсом, алкоголем, который все еще бурлил в крови, и этим внезапным зрительным контактом, Ландо подался вперед. Неуклюже, всем телом, переваливаясь через центральную консоль, он потянулся к Оскару. Это было не грациозно. Это было жалко. Отчаянно. Он ткнулся своими губами куда-то в район губ Оскара. Это даже поцелуем назвать было сложно. Короткое, смазанное, влажное прикосновение. Секунда контакта, пропитанная запахом виски и стыда. И тут же отшатнулся назад, в свое кресло, как будто обжегся. На его лице отразился ужас от собственного поступка. Боже, что я сделал? Оскар застыл. Окаменел. Мир сузился до этого ощущения на губах — фантомного, едва уловимого, но обжигающего, как клеймо. Он снова вцепился в руль, глядя прямо перед собой на дорогу, на сменившийся зеленый сигнал светофора. Он нажал на газ. Машина тронулась. Тишина, которая была до этого, казалась оглушительным шумом по сравнению с тем вакуумом, что воцарился в салоне теперь. Она звенела. Вибрировала. Душила. Оскар чувствовал, как Ландо рядом с ним боится даже дышать. Он ехал, не разбирая дороги, просто следуя за потоком машин. Мысли в голове превратились в белый шум. И сквозь этот шум медленно, но неотвратимо пробивался один-единственный вопрос. Холодный, как сталь. Прошло несколько минут, прежде чем он смог заставить свой язык пошевелиться. Голос прозвучал хрипло, безжизненно, как будто принадлежал не ему. — Ты трахался с ним? Оскар не смотрел на Ландо. Он продолжал смотреть на дорогу, но боковым зрением видел, как тот вжался в кресло еще сильнее. Как съежился, словно от удара. Ландо молчал. Он открыл было рот, собираясь что-то сказать. Возможно, солгать. Возможно, отшутиться. Но слова застряли в горле. Он просто сглотнул, и этот звук в тишине салона прозвучал оглушительно. Ландо снова отвел взгляд, уставившись на свои руки, лежащие на коленях, словно впервые их увидел. Это молчание, эта неспособность даже соврать, была хуже любого ответа. Оскар ждал. Секунду. Две. Пять. Тишина становилась невыносимой. Нервы, натянутые до предела, начали звенеть. Он не выдержал. Внезапным, яростным движением он с силой ударил ладонью по рулю. Глухой, резкий удар отозвался по всему салону. Audi коротко вильнула в сторону. — Блять! Ландо вздрогнул всем телом, испуганно глядя на него. Оскар снова выровнял машину. Дыхание сбилось. Он прошипел слова себе под нос, тихо, почти беззвучно, так, чтобы никто не услышал. Особенно он сам. — Какой я дурак… Зачем я вообще приехал?.. Он думал, что сказал это достаточно тихо. Но в мертвой тишине салона даже шепот звучал как крик. Он не видел, но почувствовал, как рядом с ним Ландо опустил голову. Как его плечи поникли окончательно. Он все слышал. Каждое слово. И каждое это слово было для него еще одним гвоздем, забитым в крышку его собственного гроба. Оскар стиснул зубы до скрипа. Он больше не хотел ничего говорить. Не хотел ничего слышать. Он просто хотел, чтобы эта гребаная поездка закончилась. Чтобы эта ночь закончилась. Чтобы все это закончилось. Но он чувствовал. Все только начиналось. Остаток дороги до отеля они преодолели в том же удушающем, вакуумном молчании. Оскар больше не задавал вопросов. Ландо больше не пытался ничего сделать. Он просто сидел, вжавшись в кресло и глядя в окно на проносящиеся мимо огни. Подземный паркинг отеля встретил их гулкой пустотой и запахом холодного бетона и сырости. Оскар заглушил двигатель. Рокот мотора стих, и тишина, которая и без того была оглушительной, стала абсолютной, вязкой, почти физически ощутимой. Несколько секунд они просто сидели, не двигаясь, каждый запертый в своей собственной клетке из мыслей, глядя перед собой в серую бетонную стену. Первым не выдержал Оскар. Терпение, которое он с таким трудом сохранял всю дорогу, лопнуло. Он отстегнул ремень. Звук щелчка прозвучал как выстрел в этом безмолвии. — Выходи, — бросил он, не глядя на Ландо. Голос был глухим и чужим. Оскар открыл свою дверь, но не вышел. Он ждал. Он дал ему шанс. Шанс проявить хоть какую-то волю, хоть какое-то действие. Но Ландо не двигался. Он продолжал сидеть, уставившись в одну точку, словно превратился в каменное изваяние. Он не отстегнул ремень. Не пошевелился. Он просто… существовал. И это пассивное, безвольное состояние, это молчаливое ожидание, что все решат за него, взбесило Оскара окончательно. Вся ярость, которую он подавлял, вся боль, вся обида — все это взорвалось одним коротким, злым действием. — Блять, да ты издеваешься, что ли? — прошипел Оскар себе под нос, вылетая из машины. Он обошел Audi, рывком распахнул пассажирскую дверь так, что та ударилась об ограничитель. Наклонившись внутрь, он сам, грубо дернув, отстегнул ремень безопасности Ландо, а затем схватил его за предплечье и буквально выдернул из салона. Ландо вывалился наружу, как тряпичная кукла. Он споткнулся, его ноги подкосились, и он бы рухнул на бетонный пол, если бы в последний момент не успел упереться рукой о крышу машины, чтобы устоять. Ландо тяжело дышал, не поднимая головы. Он выглядел еще хуже, чем у клуба. Бледный, с осунувшимся лицом и совершенно пустыми, стеклянными глазами. Алкоголь, смешанный со стрессом и стыдом, начал свой разрушительный отходняк, парализуя его волю. Путь до номера в лифте был пыткой. Зеркальные стены отражали их со всех сторон, создавая бесконечный коридор из двух молчаливых, напряженных фигур. Оскар стоял, скрестив руки на груди и глядя на меняющиеся цифры этажей. Ландо стоял чуть позади, слегка покачиваясь в такт движению лифта. Он уперся лбом в холодную зеркальную стену, пытаясь унять головокружение, и оставил на ней мутный отпечаток. «Какой же ты уебок, Норрис» — прошептал он своему отражению, и от этого шепота Оскара, стоявшего рядом, передернуло. Он чувствовал его присутствие за спиной каждой клеточкой кожи. Чувствовал его тепло, его запах, его сбитое, нервное дыхание. И это сводило с ума. Хотелось или прижать его к себе и никогда не отпускать, или оттолкнуть так, чтобы он улетел на другой конец света. Середины не было. Двери лифта бесшумно разъехались. Оскар вышел первым, не дожидаясь. Он быстро дошел до нужной двери, приложил ключ-карту. Зеленый огонек, тихий щелчок замка. Он толкнул дверь и вошел внутрь, оставляя ее открытой для Ландо. В номере было темно, горела только одна прикроватная лампа, отбрасывая на стены длинные, искаженные тени. Оскар остановился посреди комнаты, не зная, что делать дальше. Все его планы, вся его решимость, испарились. Осталась только тупая, ноющая боль и этот пьяный, разбитый человек, стоящий теперь на пороге его номера. Ландо вошел, споткнувшись о порог, но удержался на ногах. Он повернулся и попытался тихо прикрыть за собой дверь, но координация его подвела. Дверь захлопнулась с громким, оглушительным щелчком, который прозвучал в тишине номера как приговор. Ландо вздрогнул от собственного шума и виновато посмотрел на Оскара. Теперь они были заперты здесь. Вдвоем. С этим чудовищным напряжением между ними. Они стояли друг напротив друга через всю комнату. Молча. Просто смотрели. И в этом молчании Оскар видел все. Он видел, как Ландо пытался что-то сказать, открывал рот, но не издавал ни звука. Видел, как дрожат его руки. Видел, как в его глазах отчаяние борется со стыдом. А Ландо, наверное, видел в нем только холодную, непроницаемую стену. Маску безразличия, за которой бушевал ураган. Первым двинулся Ландо. Это было нерешительное, почти незаметное движение. Он сделал один крошечный, шатающийся шаг вперед. И замер, пытаясь сфокусировать взгляд на лице Оскара, которое плыло перед глазами. Оскар не шелохнулся. Тогда Ландо сделал еще один шаг, его плечо слегка задело стену, но он удержался. Он двигался медленно, осторожно, как человек, идущий по канату над пропастью, и этой пропастью было расстояние между ними. Каждый сантиметр, сокращавший расстояние между ними, давался ему с видимым трудом. Оскар мог видеть, как он буквально борется с собой. Вся его обычная легкость, бравада, самоуверенность — все исчезло. Остался только страх. Страх быть отвергнутым. Страх, который, как вдруг понял Оскар, был ему до боли знаком. Ведь он сам жил с этим страхом последние два года. Шаг. Ландо смотрел ему прямо в глаза, и в их глубине Оскар видел немой вопрос, мольбу, надежду. Он пытался прочитать хоть что-то на лице Оскара, но там была лишь пустота. Еще шаг. Теперь Ландо был достаточно близко, чтобы Оскар мог услышать его дыхание. Прерывистое, сбитое. Он видел, как вздымается его грудь, как подрагивают ресницы. Последний шаг. Он остановился вплотную. Так близко, что Оскар почувствовал тепло, исходящее от его тела. Их бедра почти соприкасались. Их лица разделяли жалкие сантиметры. Оскар мог пересчитать каждую веснушку на его носу, рассмотреть каждую трещинку на обкусанных, припухших от поцелуев с Максом губах. Эта мысль снова обожгла кислотой. — Зачем… — голос Ландо был хриплым, едва слышным шепотом. Он так и не смог поднять на него взгляд, смотрел куда-то в район его ключиц, — зачем ты приехал? Оскар молчал. А что он мог сказать? «Потому что я идиот, который любит тебя до одури уже столько лет»? или «Потому что Шарль прислал мне фото, где ты сосешься с нашим соперником, и я чуть не разнес номер»? Все варианты звучали жалко. Тишина затягивалась. Ландо сглотнул, собираясь с силами. — Ты приехал за мной? — еще тише, почти беззвучно. Вопрос был полон такой отчаянной, такой хрупкой надежды, что у Оскара защемило в груди. Эта пьяная, наивная надежда во взгляде человека, который всего час назад трахался с другим, стала последней каплей. Это было слишком. Слишком больно. Слишком цинично. Холодная ярость, которую он так долго сдерживал, наконец, нашла выход. Оскар сделал шаг назад, разрывая эту невыносимую близость. На его лице не дрогнул ни один мускул. Голос прозвучал ровно, холодно и убийственно спокойно. — Иди в душ. Ландо вздрогнул, непонимающе глядя на него. — Что? — Я сказал, иди в душ, — повторил Оскар, глядя ему прямо в глаза, каждое слово было отточено, как лезвие. — Я не собираюсь с тобой разговаривать. Я даже не хочу находиться с тобой в одной комнате, пока от тебя несет другим, блять, мужчиной. Пока на тебе его запах, его слюни и, блять, его сперма. Так что иди. И смой с себя все следы Макса Ферстаппена. А потом, может быть, я подумаю над тем, чтобы выслушать тебя. Он видел, как его слова бьют по Ландо. Видел, как тот побледнел еще сильнее, как в его глазах плеснулся ужас и стыд. Как он отшатнулся, словно от физического удара. Это было жестоко. Несправедливо. Но Оскару было все равно. Боль внутри требовала выплеснуть хотя бы часть этого яда наружу. Ландо ничего не ответил. В его глазах на секунду блеснули слезы, но он тут же их смахнул злым, резким движением. Он развернулся и, не глядя, пошатываясь, почти наощупь, побрел в сторону ванной комнаты. Его плечи были опущены, спина ссутулена. Он выглядел не просто побежденным. Он выглядел уничтоженным. Дверь в ванную тихо закрылась. Через несколько секунд Оскар услышал, как зашумела вода. Он остался один посреди комнаты. И тишина, которая вернулась, была еще страшнее, чем прежде. Потому что теперь в ней не было напряжения. В ней была только пустота. И осознание того, что он только что сделал. Он не просто отправил его в душ. Он вынес ему приговор. И себе заодно. Шум воды, доносившийся из-за закрытой двери ванной, действовал на нервы. Монотонное, ровное шипение воды, которое должно было успокаивать, сейчас звучало как обратный отсчет. Отсчет до чего-то, чего Оскар боялся и желал одновременно. Он ходил по номеру из угла в угол, как загнанный в клетку зверь. Шаг, разворот, шаг. Ковер под ногами был мягким и беззвучным, но в голове Оскара каждый шаг отдавался гулким ударом. Он не мог сидеть. Не мог стоять на месте. Энергия, смесь ярости, боли и какой-то отчаянной, иррациональной надежды, искала выхода, но не находила. Его слова. Эти жестокие, выверенные слова все еще висели в воздухе. «Пока от тебя несет другим, блять, мужчиной». Он сказал это. Он, который никогда не повышал голоса, который всегда держал эмоции под стальным контролем, позволил себе эту пощечину. И самое отвратительное было то, что он не жалел. Ни капли. Каждая буква была правдой. Его правдой. Он действительно не мог находиться рядом с Ландо, пока чувствовал на нем этот чужой, вражеский запах. Запах Макса. Запах предательства. Он остановился у окна. Город все так же сиял, безразличный к их маленькой личной трагедии. В стекле отражалась его фигура — напряженная, ссутулившаяся. Он смотрел на свое отражение и не узнавал себя. Кто этот человек? Злой, ревнивый, способный на такую холодную жестокость? Куда делся спокойный, рассудительный Оскар Пиастри, которого все знали? Он умер. Сегодня ночью. В тот самый момент, когда увидел ту фотографию. А может, он умирал уже давно, медленно, на протяжении всех этих двух лет, каждый раз, когда Ландо смеялся с кем-то другим, каждый раз, когда в новостях появлялись фото с очередной девушкой, каждый раз, когда он ловил на себе его быстрый, непонятный взгляд в паддоке и тут же отводил свой. Телефон в кармане джинсов завибрировал. Снова. Оскар вытащил его, ожидая увидеть очередное сообщение от Шарля. Так и было. «Ну что? Забрал? Только не прибей его там. И себя заодно. Если вы сегодня, блять, ничего не решите, такого шанса может больше не быть. Дерзай, мой мальчик. Твои чувства взаимны». Оскар смотрел на экран. «Дерзай, мой мальчик». Шарль. Вечный романтик, который, даже будучи по уши в собственном дерьме, продолжал верить в чужое счастье. А может, он просто хотел, чтобы хотя бы у кого-то из них двоих все получилось. Чтобы хоть чья-то история любви не закончилась разбитым сердцем и пятилетней болью. «Такого шанса может больше не быть». Эта фраза ударила по нему с новой силой. А ведь это правда. Сегодня ночью что-то сломалось. Что-то изменилось безвозвратно. Они перешли черту. И теперь у них было только два пути: либо разойтись навсегда, превратившись в вежливых, ненавидящих друг друга напарников, либо… Либо попробовать. Собрать все эти окровавленные осколки и попытаться склеить из них что-то новое. И в этот момент решение пришло само. Простое, безумное, единственно верное. Шум воды в ванной все еще не прекращался. Оскар бросил телефон на кровать. Он больше не думал. Он действовал. Одним движением стянул через голову толстовку, бросил ее на пол. Потом джинсы. Он остался в одних боксерах, чувствуя, как прохладный воздух номера касается разгоряченной кожи. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот пробьет ребра. Он сделал глубокий вдох и пошел к ванной. Рука зависла над дверной ручкой. Секунда сомнения. Страх. А что, если он ошибся? Что, если Ландо сейчас пошлет его ко всем чертям? К черту. Он нажал на ручку и толкнул дверь. Ванная комната была окутана плотным облаком пара. Зеркало над раковиной запотело, на плитке блестели капли конденсата. Пахло шампунем, гелем для душа и влажностью. И сквозь этот пар, под мощными струями воды, стоял Ландо. Он стоял спиной к двери, упершись руками в стену, опустив голову. Вода стекала по его плечам, по спине, по напряженным ягодицам. Он даже не услышал, как открылась дверь. Он был в своем собственном мире. Мире стыда и сожаления. Оскар тихо прикрыл за собой дверь. Он видел, как дрожали плечи Ландо. Он плакал. Беззвучно, по-мужски, сотрясаясь всем телом под потоками воды, которые должны были смыть с него грязь, но смывали только хрупкую броню. И вся злость, вся обида, которая еще оставалась в Оскаре, испарилась без следа. Осталась только оглушающая, всепоглощающая нежность. И боль. Боль за них обоих. Ландо, наконец, почувствовал его присутствие. Он медленно повернул голову. Его глаза были красными, опухшими, абсолютно потерянными. Увидев Оскара, стоящего у двери, он вздрогнул. В его взгляде промелькнул испуг. — Оскар?.. Оскар ничего не ответил. Он молча шагнул к душевой кабине, открыл стеклянную дверцу и вошел внутрь, под горячие, хлещущие струи. Он встал прямо перед Ландо, так близко, что их тела почти соприкасались. Вода стекала по лицам, волосам, телам, смешиваясь со слезами Ландо и невыплаканными слезами Оскара. Ландо смотрел на него, не в силах произнести ни слова. Он не понимал, что происходит. Он ждал крика, удара, чего угодно. Но не этого молчаливого, напряженного присутствия. Оскар протянул руку и взял с полки мочалку. Обычную, жесткую гостиничную мочалку. Выдавил на нее гель для душа из флакона. Вспенил. Аромат цитруса ударил в нос, перебивая все остальные запахи. И он начал его мыть. Медленно. Тщательно. Почти методично. Он начал с шеи. С того самого места, где, он был уверен, остались следы губ Макса. Он тер жесткой мочалкой нежную кожу, не сильно, но настойчиво, словно пытаясь содрать невидимое клеймо. Ландо зашипел, но не отстранился. Он просто стоял, опустив голову, и позволял это делать. Потом плечи. Широкие, сильные плечи гонщика, которые сейчас поникли под тяжестью вины. Оскар вел мочалкой по ключицам, по груди, по плоскому животу. Каждое движение было выверенным. В нем не было ласки. В нем была ярость. Холодная, сосредоточенная ярость, направленная на то, чтобы стереть, уничтожить, изгнать чужое присутствие с этого тела. С его тела. Ландо начал постанывать. Тихо, прерывисто. От смеси боли, стыда и чего-то еще, чему он не мог дать названия. Его тело начало реагировать на эти грубоватые, настойчивые прикосновения. Он чувствовал, как кожа горит, как напрягаются мышцы. — Если бы… — голос Оскара был хриплым, приглушенным шумом воды. Он остановился, его рука с мочалкой замерла на животе Ландо. — Если бы мы оба не были такими, блять, трусливыми идиотами… мне бы не пришлось сейчас сдирать с тебя чужие прикосновения, чужое семя и чужой запах. С губ Ландо сорвался сдавленный всхлип. — Блять… какой я придурок… — прошептал он, и в этом шепоте было столько самобичевания, что у Оскара свело скулы. Он отбросил мочалку. Она шлепнулась на дно душевой кабины. И он поцеловал его. Это был не тот неуклюжий тычок в машине. Это был настоящий поцелуй. Голодный, злой, требовательный. Оскар впился в его губы, заставляя их раскрыться, вторгаясь языком в его рот. Он целовал его грубо, почти наказывая, и Ландо отвечал ему с такой же отчаянной яростью. Он цеплялся за него, как утопающий, его руки обвили шею Оскара, пальцы зарылись в мокрые волосы. В этом поцелуе смешалось все. Желание наказать его за эту ночь, за Макса, за все два года молчания. И отчаянная потребность простить, потому что без него дышать было невозможно. Он целовал его грубо, почти до боли, и чувствовал, как Ландо отвечает ему тем же — не защищаясь, а сдаваясь, принимая этот гнев, эту боль, разделяя ее. Это была их общая капитуляция. Они оторвались друг от друга, тяжело дыша, прижимаясь лбами. Горячие струи воды все так же хлестали по их телам. — Я хочу тебя, — выдохнул Ландо, глядя ему в глаза. И в его взгляде больше не было стыда. Только чистое, незамутненное, абсолютное желание. — Оскар, я хочу, блять, только тебя. И Оскар ему поверил. Он обнял его. Крепко, до хруста в костях. Уткнулся лицом в мокрое плечо. И Ландо в ответ обнял его, прижался всем телом. И тогда его прорвало. — Прости… — зашептал он, его голос срывался от подступающих рыданий. — Прости меня, Оззи… я такой мудак… я боялся… Я так, блять, боялся тебе признаться… Думал, что потеряю тебя, нашу дружбу, все… Я даже на эту гребаную вечеринку тебя звать боялся, потому что знал, что напьюсь и натворю хуйни… Оскар молчал. Он просто держал его, слушая этот сбивчивый, пьяный, отчаянно честный шепот. — С Максом… я не знаю, как это вышло… я был в говно… и я все время думал о тебе… Я клянусь, я смотрел на него, а видел тебя… Я так тебя хотел, что у меня крыша поехала… — он всхлипнул, уже не сдерживаясь. — Я всегда… всегда, когда был с кем-то… я представлял тебя. Каждую, блять, ночь. А потом утром видел тебя в паддоке, такого правильного, такого далекого, и понимал, что это все только в моей голове… и ненавидел себя за это… Он замолчал, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Оскар крепче сжал его в объятиях, гладя по мокрой, дрожащей спине. Он не говорил ни слова. Просто слушал. Слушал, как рушатся стены, которые они оба строили годами. Слушал, как правда, болезненная и долгожданная, наконец-то находит выход. И чувствовал, как его собственное сердце, такое же разбитое и измученное, медленно, очень медленно начинает собирать себя по кусочкам. Они стояли под горячими струями воды целую вечность. Время остановилось, сжалось до размеров этой маленькой стеклянной кабины, до пространства между двумя их телами. Ландо постепенно успокоился. Его рыдания перешли в тихие, прерывистые всхлипы, а потом и они стихли. Он просто стоял, уткнувшись в плечо Оскара, и дышал. Глубоко, жадно, как будто заново учился это делать. Оскар все так же молча гладил его по спине, по волосам, чувствуя, как под его ладонями медленно расслабляется напряженное тело. Ярость ушла. Боль притупилась. Осталась только оглушительная, всепоглощающая усталость и хрупкое, едва зародившееся чувство… правильности. Несмотря на всю грязь, на всю боль этой ночи, то, что происходило сейчас, было единственно правильным. Первым тишину нарушил Оскар. Он выключил воду. Резкое прекращение шума заставило их обоих вздрогнуть. Теперь в ванной комнате было слышно только их дыхание и то, как капли срываются с их тел и шлепаются на пол. — Надо выходить, — тихо сказал он. Голос был хриплым, севшим. Ландо медленно поднял голову. Его лицо было раскрасневшимся, опухшим от слез, но глаза… В глазах больше не было той пьяной мути. Они были почти ясными. И в них читалась такая безграничная, такая уязвимая нежность, что у Оскара снова перехватило дыхание. Не говоря ни слова, Ландо кивнул. Оскар вышел первым. Холодный воздух ванной комнаты после горячего пара показался ледяным. Он нащупал на крючке большое махровое полотенце и обернул его вокруг бедер. Взял второе и протянул Ландо, который все еще стоял в кабине, не решаясь выйти, словно боялся, что за ее пределами хрупкое волшебство этого момента развеется. — Иди, — мягко подтолкнул его Оскар. Ландо на мгновение замер, а потом его пальцы коснулись руки Оскара, забирая полотенце. Это мимолетное прикосновение было как электрический разряд. Оскар отошел к раковине и, отвернувшись, оперся на нее обеими руками. Он смотрел на свое отражение в огромном, запотевшем зеркале, но видел лишь расплывчатый силуэт. Он тяжело дышал, пытаясь привести в порядок мысли, которые роились в голове, как встревоженный улей. Что дальше? Что, блять, теперь делать со всем этим? Он услышал тихие шаги по мокрой плитке. Шлепки босых ног по холодному кафелю. Оскар не оборачивался, продолжая смотреть на свое расплывчатое отражение в зеркале, но все его существо превратилось в один сплошной нерв, вслушиваясь и вглядываясь в то, что происходит за спиной. Ландо подошел сзади. Бесшумно, почти как призрак, окутанный облаком пара. Он остановился в шаге от спины Оскара, и на мгновение они оба замерли, глядя на свои отражения. Мокрые, растрепанные, обнаженные по пояс, с полотенцами на бедрах. Оскар видел в зеркале свое напряженное лицо, сжатые губы, широкие плечи. И видел Ландо позади себя — более хрупкого, ссутулившегося, с растерянным и виноватым выражением на лице. Они выглядели как два полюса одной планеты. Как две части одного целого, которые наконец-то нашли друг друга. И от этой мысли, от этого простого визуального факта, у Оскара свело скулы. Это было так… правильно. Так чертовски правильно, что становилось страшно. А потом он почувствовал это. Сначала — едва уловимое дуновение воздуха, когда Ландо шагнул ближе. Потом — тепло, исходящее от его тела. А потом — прикосновение. Ландо прижался к его спине. Это было не просто объятие. Это была просьба. Он прильнул всем телом, осторожно, словно боялся, что Оскар оттолкнет. Его руки медленно, неуверенно, сомкнулись на талии Оскара, а щека легла на плечо. Оскар замер, чувствуя, как по его коже пробегает дрожь. Он смотрел в зеркало, на то, как пальцы Ландо робко поглаживают кожу на его животе, как он прикрывает глаза, полностью доверяясь, отдаваясь этому моменту. Оскар и сам закрыл глаза. Внутри все сжалось в один тугой, сладкий, болезненный комок. Этот простой, молчаливый жест был красноречивее всех извинений, всех признаний. Это была капитуляция. Это было обещание. Это было словно возвращение домой. Они стояли так долго. Минуту, две. Время потеряло счет. Оскар чувствовал ровное, теплое дыхание Ландо на своей спине. Чувствовал, как его сердцебиение медленно синхронизируется с собственным. Ландо приоткрыл глаза и тоже посмотрел на их отражение. Он видел их обоих — сильного, неподвижного, как скала, Оскара, и себя, прильнувшего к нему, ищущего защиты и прощения. А потом Оскар почувствовал, как губы Ландо коснулись его спины. Легкое, почти невесомое, как крыло бабочки, прикосновение. Оно обожгло кожу сильнее, чем любой огонь. Потом еще одно. И еще. Ландо начал целовать его. Неспешно, трепетно, исследуя каждый сантиметр. Его губы скользили по напряженным мышцам спины, вдоль позвоночника, поднимались к плечам. Каждый поцелуй был как капля раскаленного воска, оставляющая на коже невидимый, но вечный след. Оскар видел в зеркале, как он сам вздрагивает от каждого прикосновения, как его пальцы, лежавшие на раковине, сжимаются до побелевших костяшек. Это уже была не просьба. Это была мольба. Молчаливая, отчаянная просящая о большем. О продолжении. О том, чтобы эта ночь, этот момент, это чувство никогда не заканчивались. И Оскар понимал его. О, как он его понимал. Его собственное тело гудело от желания. Каждый нерв кричал, требуя поддаться. После стольких лет мучительного ожидания, после всей этой боли, хотелось просто развернуться, вжать его в стену и взять. Взять то, что, как он теперь знал, всегда принадлежало ему по праву. Упасть в эту бездну, утонуть в этом человеке, забыться. Но он не мог. Не так. Собрав всю свою волю в кулак, Оскар накрыл ладонью руки Ландо на своей талии. Мягко, но настойчиво. — Ландо… Ландо замер, его губы застыли на плече Оскара. Он поднял голову и посмотрел на их отражение в зеркале. В его глаза. Оскар медленно развернулся в его объятиях, оказываясь лицом к лицу. Теперь они стояли в этом маленьком, замкнутом пространстве. Руки Ландо все еще лежали у него на талии, руки Оскара — на его лице. — Я… неправильно все понял? — в голосе Ландо прозвучал знакомый, панический страх. Страх, что он снова все испортил. Что сказка закончилась, так и не начавшись. — Нет, — тихо, но твердо ответил Оскар, глядя ему прямо в душу. Ландо выглядел абсолютно сбитым с толку. Его мозг, все еще затуманенный алкоголем, не мог сложить этот пазл. Оскар приехал. Оскар был в душе. Оскар целовал его. Но Оскар говорит «нет»? Оскар видел эту борьбу на его лице. Он видел, как в его глазах снова начинает зарождаться сомнение. И он понял, что должен объяснить. Сейчас. Пока не стало слишком поздно. Он сделал глубокий вдох. — Наш первый раз… он точно будет не таким, — сказал Оскар, и его голос звучал непривычно ровно и уверенно в акустике ванной комнаты. — Не этой ночью. Не когда ты пьян и едва стоишь на ногах. Не после… всего, что было. Потому что я хочу, чтобы ты это помнил. Я хочу, чтобы ты утром проснулся и не сказал мне, что это была ошибка. Я два года боялся услышать от тебя отказ. И я, блять, не собираюсь теперь бояться, что ты откажешься от своих же чувств, потому что был не в себе. Наш первый раз будет тогда, когда ты будешь трезв. И когда у тебя не будет шанса сказать, что ты ничего не помнишь. Он замолчал, воздух в маленькой ванной комнате стал плотным от напряжения. Оскар ждал реакции, готовый ко всему: к пьяной обиде, к злости, к разочарованию. Он ждал, что Ландо оттолкнет его, назовет мудаком, скажет, что он ничего не понимает. Но Ландо… Ландо смотрел на него так, как будто только что впервые увидел солнце после долгой полярной ночи. Вся паника, все сомнения, весь страх, что метались в его глазах мгновение назад, исчезли. Их сменило чистое, незамутненное, почти щенячье благоговение. Он смотрел на Оскара с таким обожанием, с такой безграничной благодарностью, что у Оскара снова болезненно защемило сердце. Он ничего не сказал. Слова казались бесполезными, грубыми. Вместо этого он сделал то единственное, что мог, чтобы показать все, что творилось у него внутри. Ландо медленно поднялся на цыпочки, его босые ступни холодил влажный кафель. Он осторожно, почти трепетно, обхватил ладонями лицо Оскара, чувствуя под пальцами легкую щетину и тепло его кожи. Заставил его чуть наклониться, заглянул в его глаза на одну бесконечную секунду, а потом подался вперед и поцеловал. Это был тихий поцелуй. Почти беззвучный. В нем не было ни капли той ярости, что бушевала у них в душе, ни отчаяния, что сквозило в каждом их действии этой ночью. Только чистое чувство. Губы Ландо были мягкими, чуть припухшими, и он целовал медленно, невесомо, едва касаясь. Он не требовал, не просил, не доказывал. Он просто отдавал. Отдавал всю свою нерастраченную нежность, всю свою оглушительную благодарность за то, что Оскар увидел его — не пьяного идиота, не чемпиона, не объект желания, а просто его. И проявил к нему уважение. К ним. В этом простом движении губ было больше правды, чем во всех словах, что они могли бы сказать друг другу. Оскар ответил на поцелуй с такой же осторожной нежностью, боясь спугнуть это хрупкое, едва зародившееся чудо. Его руки, уже лежавшие на талии Ландо, чуть сжались, притягивая его ближе, в кольцо объятий. Он чувствовал, как по щекам Ландо снова катятся слезы, но на этот раз это были не слезы боли или стыда. Это были слезы тихого, оглушительного счастья, и их соленый вкус смешивался на их губах со сладостью этого поцелуя. Когда они, наконец, оторвались друг от друга, Ландо не отстранился. Он просто прижался к нему еще теснее, уткнулся мокрым от слез лицом Оскару в грудь, как человек, который после долгих скитаний нашел дорогу домой. Его плечи расслабились. Все тело обмякло в руках Оскара. Он был в безопасности. Он был там, где должен был быть всегда. — Идиот, — пробормотал Ландо ему в грудь, и его голос был приглушенным, сдавленным от эмоций. В этом слове не было ни капли оскорбления. Только бесконечная, всепоглощающая нежность. — Ты невыносимо правильный, хороший идиот, Оззи. Оскар усмехнулся и обнял его крепче, а потом повел к выходу из ванной. — Пошли спать, чемпион. Ландо послушно поплелся за ним, не выпуская из объятий. Они завалились на прохладные простыни вместе, одним спутанным клубком из рук и ног. Оскар лег на спину, а Ландо тут же устроился рядом, положив голову ему на грудь и закинув на него ногу, словно помечая территорию. Усталость навалилась мгновенно, тяжелым, свинцовым одеялом. Но сон не приходил. Пьяный и измотанный Ландо начал засыпать почти сразу, но даже во сне его тело искало контакта. Он что-то бормотал, какие-то бессвязные слова. Потом начал ластиться, как большой, неуклюжий кот. Ткнулся носом Оскару в шею, оставил там легкий, сонный поцелуй. Потом еще один — в подбородок. Чмокнул куда-то в район уха. — Мой… — пробормотал он уже совсем сонно, его рука, лежавшая на животе Оскара, сжалась, — мой Оззи… Оскар лежал, не двигаясь, слушая его затихающее бормотание и ровное дыхание. Он обнимал это теплое, родное тело и чувствовал, как внутри него разливается покой. Впервые за много лет. Впервые за всю ночь. Боль никуда не ушла. Завтра им предстоит тяжелый разговор. Завтра им предстоит решить, что делать со своими жизнями, с карьерой, с Лили, с Маги. Завтра начнется ад. Но это будет завтра. А сегодня ночью, в этом безликом отельном номере, под шум далекого города, он просто лежал, обнимая своего чемпиона. И впервые за долгое время чувствовал себя на своем месте. Первое, что почувствовал Ландо, проснувшись, — это чужое сердцебиение. Ровный, спокойный стук, который отдавался в его собственной грудной клетке. Он лежал, прижавшись ухом к чужой груди, и слушал эту простую, живую музыку. Он не помнил, как они так уснули, но ему было все равно. Он не открывал глаза. Вместо этого он сосредоточился на ощущениях. На том, как тяжелая рука Оскара лежит у него на спине, по-собственнически прижимая к себе. На том, как их ноги перепутались под одеялом в сложный, ленивый узел. Он попытался вспомнить прошлую ночь. Картины всплывали в голове обрывками: кричащая музыка, вкус виски, поцелуй с Максом… от этой мысли желудок неприятно сжался. А потом — лицо Оскара в клубе. Холодное, как лед. И душ. И его слова. И поцелуй в ванной. И то, как он, Ландо, засыпал, вцепившись в Оскара, как в спасательный круг. И только сейчас, в тишине утра, до него дошло. Это не сон. Это, блять, не сон. Счастье накрыло его не плавной волной. Оно ударило под дых, как перегрузка в скоростном повороте. Внезапно, оглушительно, почти болезненно. Это было почти незаконно — быть таким счастливым после всего дерьма, что он натворил. Голова гудела. Во рту пересохло. Но все это было такой мелочью, таким ничтожным фоновым шумом по сравнению с тем, что он чувствовал. Он проснулся в объятиях Оскара Пиастри. И это не было пьяным бредом. Ландо медленно, боясь спугнуть момент, поднял голову. Оскар спал. Он лежал на спине, чуть откинув голову на подушку. Его волосы растрепанным ореолом раскинулись на белой наволочке, губы были чуть приоткрыты, а длинные ресницы отбрасывали на щеки темные тени. Без своей обычной маски непроницаемости он выглядел до боли маленьким и уязвимым. И до одури красивым. Ландо смотрел на него, и внутри разливалось такое тепло, такая оглушительная нежность, что на глаза снова навернулись слезы. Но на этот раз — слезы благодарности. Он вспомнил, как Оскар остановил его прошлой ночью. Как сказал, что их первый раз не будет таким. Этот невыносимо правильный идиот не просто хотел его, он ценил их. И это осознание было дороже любой победы, любого чемпионского титула. Но пункт «их первая близость» все еще не был выполнен. И сейчас, утром, когда он был почти трезв, когда разум был ясен, а чувства — остры, как никогда, Ландо понял, что больше ждать не может. И не хочет. Прошлой ночью Оскар установил правила. Он проявил уважение. Теперь была очередь Ландо. Очередь показать, насколько сильно он этого хочет. Насколько сильно он готов. Он аккуратно, стараясь не делать резких движений, сполз с груди Оскара. Тот что-то недовольно пробормотал во сне, но не проснулся. Ландо встал на колени у его бедер, на мгновение замирая. Сердце стучало так громко, что, казалось, его стук мог разбудить весь отель. Он на мгновение замер, вдыхая его запах, глядя на расслабленное тело. И в нем не было ни капли сомнения. Только уверенность. Он наклонился и сначала просто коснулся губами тёплой, гладкой кожи на внутренней стороне бедра. Оскар не отреагировал. Тогда Ландо стал смелее. Он провел языком, медленно двигаясь вверх, к паху. Оскар во сне дернул ногой, но не проснулся. Добравшись до цели, Ландо на секунду замер. Он посмотрел на мягкий, спящий член Оскара и почувствовал, как у него самого все сжимается от предвкушения. Это было не похоже на то, что было с Максом. То был акт пьяной похоти, животный инстинкт. Это же было актом поклонения. Он осторожно взял его в рот. Сначала совсем неглубоко, только головку, пробуя на вкус, дразня языком. Оскар во сне застонал. Тихо, почти беззвучно. И этого было достаточно. Ландо начал двигаться увереннее, глубже, вспоминая все то, что, как он знал, должно было понравиться. Он делал это не так, как с Максом — не развратно, не провоцируя. Он делал это нежно, почти благоговейно, вкладывая в каждое движение всю свою нерастраченную за эти годы любовь. И Оскар проснулся. Медленно, выныривая из сна, как из теплой воды. Первое, что он осознал, было ощущение. Невероятное, обволакивающее тепло и влажное скольжение у себя между ног. Он открыл глаза, не сразу понимая, что происходит. А потом опустил взгляд вниз. И увидел Ландо. Его Ландо. Волосы были растрепаны, щека прижималась к его бедру, а рот делал такие вещи, от которых у Оскара потемнело в глазах. — Ландо… — выдохнул он. Голос был хриплым, сонным. — Что ты…не надо. Он попытался сесть, положить руку на его голову, остановить. Не потому, что не хотел. А потому что инстинкт защитить, не торопить, все еще был силен. Ландо оторвался от него. Поднял голову, и его глаза, блестящие от возбуждения, встретились со взглядом Оскара. На его губах блестела слюна. — Надо, — его голос был низким, уверенным. — Я все помню, Оззи. К сожалению, даже начало этой ебучей ночи. И будет чертовски глупо, если мы не закончим начатое сейчас. Я ждал этого момента столько лет. Но больше я ждать не хочу. — Ты еще пьян, — это была слабая, последняя попытка Оскара удержать контроль. — Уже почти нет, — усмехнулся Ландо. С этими словами он медленно поднялся, переползая по кровати вверх, и сел Оскару на бедра, лицом к нему. Он был абсолютно нагим, и его собственное возбуждение было очевидным и нескрываемым. Он смотрел на Оскара сверху вниз, и в его взгляде была смесь нежности, вызова и обещания. — К этому, — прошептал Ландо, чуть подаваясь вперед, так что кончик его члена коснулся живота Оскара, — я готовился все эти годы. Каждый раз, когда смотрел на тебя. Оскар смотрел на него в ответ. На этого невероятного, невозможного парня, который сидел на нем, обнаженный и прекрасный в утреннем свете. Который смотрел на него так, как будто он был единственным человеком во вселенной. И Оскар сдался. Вся его правильность, вся сдержанность, все его «надо подождать» рассыпались в прах перед этим взглядом. Он протянул руку и, обхватив Ландо за затылок, притянул к себе для поцелуя. Глубокого, долгого, настоящего. А вторая рука скользнула вниз, сжимая упругую ягодицу. Утро перестало быть просто утром. Оно стало началом. В тот момент, когда Оскар сдался, воздух в комнате изменился. Напряжение, висевшее между ними тяжелым, колючим облаком, растворилось, сменившись чем-то другим. Густым, тягучим, почти осязаемым предвкушением. Это было больше не противостояние. Это стало единением. Поцелуй был долгим. Оскар изучал рот Ландо так, словно целовал его впервые. Запоминал вкус, текстуру, то, как он отвечал на каждое движение. Ландо, в свою очередь, полностью отдался этому поцелую, его тело, все еще сидящее на бедрах Оскара, расслабилось, стало податливым, мягким. Он тихо стонал в губы Оскара, и этот стон был чистым, незамутненным удовольствием. Рука Оскара, лежавшая на ягодице Ландо, начала двигаться. Медленно, дразняще. Большой палец очерчивал упругий изгиб, поглаживал, чуть сжимал. Это было простое касание, но для Ландо оно было всем. Он заерзал, инстинктивно подаваясь навстречу ласке, его член терся о живот Оскара, оставляя мокрые, горячие следы. — Оззи… — прошептал он, на мгновение оторвавшись от поцелуя. Дыхание было сбитым, частым. — Пожалуйста… Оскар понял его без слов. Он знал, чего тот хочет. И сам хотел того же до ломоты в костях. Он перехватил инициативу. Мягко, но настойчиво, Оскар заставил Ландо лечь на спину, меняя их положение. Теперь он нависал над ним, опираясь на локти, чтобы не давить всем весом. Он смотрел сверху вниз в расширенные, потемневшие от желания глаза Ландо. Он был таким, блять, красивым, что у Оскара перехватило дыхание. — Ты уверен? — спросил Оскар, и это был не вопрос сомнения. Это был последний контрольный выстрел. Последняя возможность для Ландо отступить. — Никогда не был уверен в чем-то сильнее, — без малейшего колебания выдохнул Ландо и сам потянулся к нему, обвивая руками его шею, требуя нового поцелуя. Этого было достаточно. Оскар больше не сдерживался. Но действия были наполнены не грубой похотью, а бесконечной нежностью. Он начал целовать его. Не только губы. Он покрывал поцелуями его лицо, веки, скулы, линию подбородка. Спустился ниже, к шее, к тому месту, где пульсировала тонкая жилка, и задержался там, чувствуя, как под его губами бешено колотится чужой пульс. Ландо под ним извивался, тихо постанывая, его пальцы то сжимались на спине Оскара, то зарывались в его волосы. В голове Ландо на долю секунды вспыхнул обрывок воспоминания: грубые, царапающие прикосновения Макса, его собственный пьяный, вызывающий смех. Он помотал головой, отгоняя непрошеный образ. Сейчас все было иначе. Руки Оскара были другими. Они не требовали, они дарили. Они не брали, они изучали. — У нас… — начал было Оскар, вспомнив, что у них нет ни презервативов, ни смазки. — Плевать, — тут же оборвал его Ландо, почти с отчаянием. Вчера он был готов. Готов для кого-то другого, для случайной связи, чтобы заглушить боль. У него был еще один презерватив в кармане. Но сейчас, с Оскаром, все эти меры предосторожности казались кощунством. — Мне на все плевать. Я хочу тебя. Внутри. Сейчас. И Оскар подчинился. Он знал, что это неправильно, безрассудно. Но в этот момент логика и здравый смысл покинули комнату. Были только они. Только это всепоглощающее желание быть одним целым. Он спустился ниже, его рука скользнула между ног Ландо. Тот уже был мягким, готовым. Оскар использовал свою собственную слюну, осторожно растягивая его пальцами. Прикосновения были не такими, как в душе. Сейчас каждое касание было пропитано заботой. Он не торопился, давая Ландо привыкнуть, наблюдая за его лицом, за тем, как он закусывает губу, чтобы не стонать слишком громко, как его ресницы дрожат. — Оскар… быстрее… — взмолился Ландо, уже не в силах терпеть эту сладкую пытку. Оскар приподнялся, устраиваясь между разведенных ног. Он взял свой член в руку, коснулся им влажного, податливого входа. Ландо выгнулся навстречу, его глаза были закрыты, все его существо было сосредоточено на этом единственном ощущении. И Оскар вошел. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Это было не похоже на то, что он когда-либо испытывал. Ощущение тесноты, горячей, влажной узости, которая принимала его, обволакивала, сжималась вокруг него, сводило с ума. Он смотрел на лицо Ландо, на то, как тот морщился от смеси боли и удовольствия, как с его губ сорвался тихий, рваный стон. Войдя полностью, Оскар замер, давая им обоим мгновение, чтобы привыкнуть. Он лежал на нем, их тела были прижаты друг к другу, кожа к коже. Он чувствовал, как колотится сердце Ландо о грудную клетку. — Все хорошо? — прошептал он ему на ухо. Вместо ответа Ландо просто повел бедрами. Легкое, едва заметное движение, но оно было красноречивее любых слов. «Да. Продолжай». Оскар начал двигаться. Для него это было чистое, ничем не замутненное чувство. А для Ландо… для Ландо — оглушительный контраст. Там, в клубе, был бешеный, хаотичный темп, гонка, соревнование. Пьяная попытка доказать что-то, отнять, победить. Здесь же все было иначе. Оскар двигался сначала медленно, нарочито плавно, словно давая Ландо прочувствовать каждый миллиметр, каждое движение. Он не брал, он дарил. Он не доминировал, он вел. И Ландо следовал за ним, плавясь, раскрываясь под ним, как цветок под лучами утреннего солнца. Очень скоро осторожность уступила место страсти. Ритм стал быстрее, толчки — глубже, увереннее. Кровать под ними начала скрипеть в унисон их движениям. Однако даже в этой нарастающей страсти не было той пьяной агрессии. Была только любовь. Голодная, долгожданная, наконец-то нашедшая выход. Комната наполнилась звуками их секса: шлепками влажных тел, сбитым дыханием и стонами Ландо — уже не сдавленными, а открытыми, высокими, полными чистого, незамутненного удовольствия. В какой-то момент, когда Оскар вошел особенно глубоко, Ландо вдруг вспомнил толчки Макса в свое горло — грубые, быстрые, от которых хотелось задохнуться. А сейчас… сейчас было по-другому. Каждый толчок Оскара был не актом доминирования, а вопросом, на который тело Ландо отвечало «да, еще». Он обхватил Оскара ногами за талию, прижимая еще плотнее, заставляя входить еще глубже. — Блять, Оззи… вот так… да… — хрипел он, запрокинув голову. Это было оно. То, чего он искал все эти годы во всех случайных связях. То, что он пытался найти в пьяном угаре с Максом. Но находил только здесь. Только с ним. Оскар чувствовал, что близок. Слишком близок. Все ощущения обострились до предела. Жар тела Ландо, его запах, его стоны, то, как туго он сжимал его внутри — все это слилось в один мощный поток, который нес его к разрядке. — Ландо, я… сейчас… — выдохнул он, ускоряя темп. — Да! Да, кончи в меня, Оскар! Я хочу… хочу, чтобы ты был во мне! Это было последней каплей. С громким, почти животным рыком Оскар сделал несколько последних, глубоких, рваных толчков и излился внутрь. Горячая, густая волна удовольствия накрыла его с головой, заставляя мир исчезнуть. Он рухнул на Ландо, утыкаясь лицом в изгиб его шеи, пытаясь отдышаться. Почти сразу же он почувствовал, как тело под ним напряглось, задрожало. Ландо с громким, протяжным стоном кончил следом, его сперма горячими каплями попала на живот Оскара. Он лежал, тяжело дыша, сердце билось как сумасшедшее, а по щекам текли слезы. Они лежали так, не двигаясь, несколько минут. Просто дышали. Просто существовали. Спутанные, потные, абсолютно счастливые. Оскар приподнялся на локтях и посмотрел на Ландо. Тот лежал с закрытыми глазами, по его лицу все еще текли слезы, но на губах играла слабая, блаженная улыбка. Оскар нежно стер большим пальцем влажные дорожки с его щек. Ландо открыл глаза. В них была такая бесконечная, такая светлая нежность, что у Оскара снова сжалось сердце. — Это было… — начал Ландо, но голос сорвался. — Да, — закончил за него Оскар. — Это было. Он наклонился и снова поцеловал его. Легко, невесомо, без всякой страсти. Они лежали в тишине, в лучах утреннего солнца, и оба понимали, что после этой ночи, после этого утра, их жизни уже никогда не будут прежними. И это было охуенно. Время после секса было странным. Ленивым, тягучим, наполненным какой-то звенящей, хрупкой нежностью. Они не говорили. Слова казались лишними, грубыми, способными разрушить ту магию, что воцарилась в комнате. Они просто лежали, переплетясь телами, и касались друг друга. Ландо был невыносимо тактильным. Он, казалось, пытался наверстать все три года упущенных прикосновений за один час. Его пальцы исследовали тело Оскара с каким-то почти научным любопытством. Он обводил контуры его мышц на животе, пересчитывал ребра, гладил шрамы на руках, оставшиеся еще со времен картинга. Оскар лежал, позволяя ему это, и чувствовал, как с каждым таким прикосновением внутри него затягивается очередная рана. Потом Ландо затих. Он просто лежал, положив голову Оскару на грудь и слушая, как бьется его сердце. Ровно, спокойно, умиротворенно. — Оно так стучит, — прошептал Ландо, его дыхание щекотало кожу. — Спокойно. Не так, как у меня. У меня там сейчас, наверное, полный хаос. Оскар усмехнулся и запустил пальцы в его волосы. Мягкие, все еще чуть влажные после секса. — Это потому, что мое уже отбило свой лимит панических атак за прошлую ночь. Теперь твоя очередь нервничать. — Я не нервничаю, — возразил Ландо, поднимая голову и глядя на него снизу вверх. Его глаза были серьезными. — Я боюсь. — Боишься чего? — Что сейчас ты скажешь, что это была ошибка. Что мы просто… сорвались. И что завтра все будет по-старому. Оскар на мгновение замер. Он смотрел в эти испуганные, полные ожидания глаза и понял, что от его слов сейчас зависит все. Он мог бы пошутить. Мог бы уйти от ответа. Но он устал от недомолвок. — Ничего уже не будет по-старому, Ландо, — сказал он тихо, но твердо. — После этой ночи. После этого утра. Ни-че-го. Он произнес последнее слово по слогам, впечатывая его в сознание Ландо. И увидел, как тот расслабился. Как из его глаз ушло последнее напряжение, сменившись чистым, абсолютным облегчением. — Хорошо, — выдохнул Ландо и снова уткнулся ему в грудь. — Это хорошо. Потому что по-старому я больше не хочу. Я чуть не сдох за эти три года. Они снова замолчали. Солнце поднялось выше, и комната наполнилась теплым, золотистым светом. Пора было вставать. Пора было возвращаться в реальный мир, где их ждали проблемы, вопросы и последствия. Но так не хотелось. Хотелось остаться в этом коконе, в маленьком мирке, состоящем из одной кровати и двух переплетенных тел, навсегда. — Нам нужно будет… поговорить, — наконец, нарушил тишину Оскар. — Обо всем. О Лили. О Маги. О том, что, блять, мы будем делать дальше. Ландо тяжело вздохнул, его дыхание обожгло кожу Оскара. — Знаю. Но можно… можно это будет потом? Хотя бы через час? Я хочу еще немного побыть здесь. С тобой. Вот так. — Можно, — улыбнулся Оскар. — У нас есть час. Они еще немного полежали в тишине, но чувство голода и похмельная жажда у Ландо становились все сильнее. — Оззи, — заканючил он через некоторое время. — Я хочу пить. И есть. Кажется, я готов съесть всю эту дурацкую корзину с фруктами. И тебя заодно. Оскар рассмеялся. Настоящим, громким, счастливым смехом. Впервые за очень долгое время. — Ладно, встаем, чемпион. Тебя нужно накормить, иначе ты станешь невыносимым. — Я уже невыносимый, — с гордостью заявил Ландо, нехотя сползая с кровати. Они приняли душ еще раз, но на этот раз — быстро, без всякого подтекста. Просто чтобы смыть с себя остатки сна и секса. Стоя рядом под водой, они дурачились, как подростки. Ландо пытался намылить Оскару голову так, чтобы пена попала в глаза, а Оскар в ответ щекотал его, заставляя визжать и извиваться. Это было так просто, так легко, так… нормально. Словно они занимались этим всю жизнь. Одевшись в то, что было — Оскар в свои вчерашние джинсы и свежую футболку, а Ландо — в спортивные штаны и огромную толстовку Оскара, в которой он буквально утонул. Она пахла его гелем для душа, а не клубом, потом и чужим парфюмом. И Ландо, натягивая ее, чувствовал себя так, словно надевает вторую кожу. Свою новую, правильную кожу. Огромный завтрак на двоих: омлеты, бекон, тосты, панкейки, кофе, свежевыжатый сок. Пока ждали заказ, Ландо, уже немного пришедший в себя и вернувший часть своей обычной энергии, носился по номеру, рассматривая все подряд. — О, а вид у тебя круче, чем у меня! — заявил он, выглянув в окно. — Это нечестно. Победителю должен доставаться лучший вид в качестве главного приза. — Ты серьезно сейчас торгуешься за вид из окна? — усмехнулся Оскар, наблюдая за ним с кровати. — Конечно! Это вопрос принципа! — Ландо повернулся к нему, уперев руки в бока. — И вообще, я требую компенсации за моральный ущерб, нанесенный мне прошлой ночью. Ты был очень жестоким. — Я был жестоким? — Оскар изумленно вскинул брови. — Серьезно? После того, что ты… — Тсс! — Ландо приложил палец к губам, его глаза озорно блеснули. — О плохом не говорим. Говорим только о хорошем. Например, о том, какой ты охуенный в постели. Хотя нет, об этом тоже не будем, а то я снова тебя захочу, а нам нужно поесть. Оскар только покачал головой, не в силах сдержать улыбку. Этот невозможный, невыносимый, любимый идиот. Когда принесли завтрак, они набросились на еду, как голодные волки. Ландо ел быстро, шумно, умудряясь одновременно говорить с набитым ртом и пытаться стащить бекон из тарелки Оскара. Оскар лениво отбивался, смеялся и чувствовал, как внутри него разливается покой. Все будет сложно. Чертовски сложно. Их ждет давление со стороны команды, спонсоров, прессы. Их ждут тяжелые разговоры со своими девушками. Но, глядя сейчас на Ландо, который с упоением поливал свои панкейки кленовым сиропом и выглядел при этом как самый счастливый человек на планете, Оскар понимал, что они справятся. Вместе. Они закончили с завтраком. Ландо откинулся на стуле, блаженно поглаживая живот. — Кажется, я снова могу жить. — Рад это слышать, — улыбнулся Оскар, допивая свой кофе. Он посмотрел на Ландо, на его расслабленное, счастливое лицо. И вдруг вспомнил. — Кстати, — сказал он как можно небрежнее. — Надо будет не забыть поблагодарить Шарля. Ландо непонимающе нахмурился, его вилка с куском панкейка застыла на полпути ко рту. — Леклера? За что? Оскар отставил чашку. Он посмотрел на Ландо долгим, насмешливым взглядом, в котором плясали черти. Вся боль прошлой ночи трансформировалась в злую, но нежную иронию. — За то, что прислал сообщение, — медленно произнес Оскар… — Он дал мне очень ценный совет. Сказал, что пора бы уже, наконец, забрать свое. Забрать свою пьяную блядь домой. Выражение лица Ландо было бесценным. Сначала — полное недоумение. Потом — медленное осознание. А потом его щеки и уши залил густой, предательский румянец. Он уронил вилку, которая со звоном ударилась о тарелку. — Он… он что?.. — пролепетал Ландо, глядя на Оскара с ужасом и восторгом одновременно. Оскар не ответил. Он просто рассмеялся. И, глядя на покрасневшего до кончиков ушей чемпиона мира, который выглядел сейчас как нашкодивший школьник, он понял, что все только начинается. И это будет чертовски весело.