Чётки в руках, поцелуй в щёку

      Паломница Дворфца ловко перебирала чётки и читала молитвы, как детские считалочки. Дикая, строптивая женщина. Такой её видели в церквях, на базарах, в стенах владений богатых господ, приглашавших чудачку, лишь бы взглянуть на легенду во плоти и чтобы она помолилась за их грешные души. Стоило кому-то гнилому и недоброму увидеть эту служительницу Бога, так ему сразу становилось тягостно, словно он видел в ней своего безжалостного судью.              И в ту ночь она была собой — такой храброй и обворожительно опасной, самый настоящий экзотический цветок в королевском саду. Сидела в беседке, как кот в засаде. Взгляд у неё был острый и неподдельно разбойнический, и пока она беззаботно качала ногами, с которых, казалось, вот-вот полетели бы тяжелые кожаные сапоги, и пристально следила за пойманным с поличным воришкой, тому было страшно за себя.              — Бог прощает всех своих детей. И я, следуя примеру Отцу, прощу тебя за кражу. Но знай: если ты вновь нарушишь закон небесный и закон земной, никто из живых не станет тебя жалеть. Верни же то, что собирался утащить. Ступай и больше никогда не попадайся на мои глаза.              Неотесанный мужчина, фыркнув-рыкнув, кинул к её ногам тончайшую корону, развернулся и стремительно убежал прочь. Из тени выскользнула белокурая, белокожая дева в пышном платье кремового цвета. Захлопав своими вычурно длинными и бесцветными ресницами, она удивленно протянула — рот её смешно изобразил обыкновенное «о»:       — Паломница Дворофца! Как я рада, что моя любимая корона из коллекции была возвращена! Это вы, вы моя спасительница вновь! Но неужели вы его и впрямь просто отпустите?! Наглеца бы хоть выпороть хорошенько!       — Милая моя Дафна, присядьте, успокойтесь, отдышитесь. Ваше белое личико аж покраснело со злости. Будет ему наказанием страх за себя и угрызения совести, вот увидите.       Принцесса, надув алые губки, приземлилась на место рядом с ней. Поближе. Паломница наклонилась за короной и, подняв, бережно надела её на королевскую голову. Дафна в тот момент даже опустила подбородок, выражая так благодарность за нежность и заботу.       — Я упрошу батеньку сделать вас моей невесткой. Буду топать ножкой, буду много кричать и плакать, но заставлю его провести нам самую чудесную свадьбу. — прошептала она влюблено, не подняв мутные глаза, которые в ту минуту видели только фантазии.       Паломница отдернула руки от неё и сокрушенно покачала головой. Достала чётки из кармашка — сколько раз его пришивали обратно. Перебирая символ веры в руках, напряженно на него глядя, она выдала на одном дыхании:       — Не упрашивайте его. И не предлагайте нам сбежать, милая моя. Мне дан путь в никуда — того попросил меня Отец, когда дарил мне жизнь. И вы оставайтесь же там, где вам дано быть.       Капнула на пол слеза принцессы. Она была похожа на куклу, на лице которой было навеки запечатлена девичья обида, но смиренная, всепрощающая. Глаза её были прикрыты, губы она нелепо вытянула, щеки порозовели от чувств.       — Но мы ведь вновь встретимся, моя голубка? Бог позволит тебе вернуться ко мне?       Дворфца опустила руки и подняла недоуменный взгляд на горизонт. Небо было черным-черно. Она простодушно ответила, пожав плечами:       — Как знать, куда заведет меня дорога, что зовется жизнью.              

***

      Метель завывала и рвала старую накидку, всю в заплатках. Один сапог паломница уже потеряла. Взгляд был виноватый, просивший пощады. До храма было ещё далеко, догадывалась она. Сквозь белую пелену были видны его острые очертания, царившие на уступе над густым лесом.       Не успела. Она не успела, и судьба сыграла с ней злую шутку. Ну, что же. Дворфца всегда была готова к такому исходу.       — Ах, Отец, мой путь закончится здесь? Раз так, то позволь слуге твоей вспомнить лицо любимой, пока жизнь не иссякнет из тела. Прости грешную за всё, что сделала не так и за то, что оказалась слаба, раз ноги мои не дотащили меня до храма твоего.       С этими словами она повалилась набок, понимая, что больше не в силах идти дальше. Дрожащей рукой она достала чётки. Пальцы так обледенели, что ничего не чувствовали, но она всё равно настойчиво стала перебирать последнее, что было с ней. И хулигански петь строчки, что украла из далекого-далекого монастыря, пропахшего солью моря:       — О, Отец, забери меня в свои объятия. Знаю я, что невеста моя придет к нам однажды. Ты любил нас, и будешь любить, я знаю. Царство твоё будет праздновать нашу любовь…       Последнее, что привиделось паломнице прежде, чем она навсегда закрыла глаза — так это легкий поцелуй в щечку, что однажды был подарен принцессой на балу.