Ничего не бойся

Ванна была единственным местом, где его не находили мысли. Вернее, его собственные мысли. Здесь был только шум воды в трубах у соседей, конденсат на кафеле и зеркало. Большое, в полный рост, в старой потёршейся раме. Миша стоял босиком на холодном кафельном полу, полотенце на плече уже давно впитало влагу с его мокрых волос, но он не двигался. Он смотрел. Не на себя — на того, кто смотрел на него из-за стекла. Тусклый свет от единственной лампочки над раковиной выхватывал из полумрака знакомые черты: тёмные круги под глазами, след усталости у рта, бледность. Но в глазах у того, в зеркале, горело то, чего не было у Миши. Спокойствие. Холодная, всепонимающая ясность. И легкая, едва уловимая усмешка в уголках губ. «Опять боишься?» — не произнесли губы Отражения, но слова отозвались прямо в голове, тихим, знакомым эхом. Это был голос изнутри, но звучал он всегда из-за стекла. «Я не помню, что было сегодня днём, — мысленно, но вслух, проговорил Миша. Его пальцы сжали край раковины. — Три часа. Пропали три часа. Я был в магазине, а очнулся у себя, с синяком на костяшках и… и с чувством, будто я кого-то оттолкнул. Сильно». «Мы с тобою как родные. Все проблемы мы осилим. Сколько б ни было уродов, мы живём так год от года», — прозвучал в ответ голос, мелодичный и успокаивающий, как колыбельная. Он противоречил глазам — в них была сталь. «Кто это был? Что я сделал?» — голос Миши дрогнул. Он ненавидел эту потерю контроля. Это было похоже на глубокий обморок, из которого он возвращался другим. Более уставшим. Иногда — с вещами, которых у него не было. Иногда — со странным чувством удовлетворения. «Рано утром на работу и идём гулять в субботу. Мы живём в одной квартире. Мы одни в огромном мире», — продолжало Отражение, его рука в зеркале поднялась и легла на стекло точно напротив ладони Миши. Между ними была лишь холодная преграда, но Миша отдернул руку, как от огня. — Перестань говорить цитатами! Говори со мной! —Я и говорю. Ты просто не хочешь слушать. Ты только боишься. «Я имею право бояться! Ты стираешь меня! Ты делаешь что-то… ужасное. Я это чувствую по запаху. По вкусу металла на губах». Отражение вздохнуло. Его глаза смягчились, стали почти жалостливыми. «Ничего не бойся, мы с тобою вместе. Ничего не бойся, я всегда на месте». «Это не помощь! Это похищение!» «Ничего не бойся, я с тобою рядом. Ничего взамен мне за покой не надо». Тишина повисла тяжелым, влажным одеялом. Миша опустил голову, разглядывая трещинки в старом кафеле. Он слышал правду в этих словах. Покой. Когда оно брало верх, его собственное сознание погружалось в тёмную, беззвучную воду. Там не было страха. Не было начальника-самодура, не было долгов, не было одиночества в переполненном людьми городе. Там был покой. «Что было с Марковым?» — тихо спросил он, поднимая глаза. Начальник. Тот самый, который исчез. Отражение улыбнулось. Шире. Это уже не было успокоением. «Помнишь был у нас начальник, что кипел всегда как чайник? Что ни слово — сразу матом? А потом пропал куда-то». В голове у Миши вспыхнул образ. Не память, а нечто смутное, как кадр из чуждого фильма. Лестничная клетка в их же офисе, вечер. Запах чистящего средства и… страха. Чужого страха. И чувство невероятной, леденящей силы в собственных руках. И голос Отражения, звучащий уже не в голове, а его собственными губами: «Больше не закипишь». Миша почувствовал, как его тошнит. Он прислонился к холодной стене. «Ты…ты этого не делал. Этого не могло быть». «А помнишь в детстве злую кошку, что царапала нам ножку?»— голос стал навязчивым, гипнотическим. «И куда же подевалась тварь, что нам всегда мешалась?» Воспоминание нахлынуло яркое, детское. Соседская огромная персидская кошка, которая всегда шипела и бросалась, царапая до крови. А потом она исчезла. Все говорили — сбежала. Маленький Миша тогда неделю просыпался в холодном поту, с смутным ощущением тёплой, липкой шерсти в пальцах и чувством абсолютной, животной победы, которое не было его. «Это ты… Всегда ты», — выдохнул Миша. Не вопрос. Констатация. Отражение кивнуло. Его образ в зеркале будто стал чётче, реальнее. Оно перестало быть просто игрой света. Оно наполнилось плотностью. «Я — это ты. Та часть, которая не боится. Та часть, которая защищает. Стоит обиду тебе затаить — сразу придётся кого-то убить. Так устроен наш мир. Я просто… эффективнее». «Я не хочу убивать!» — крикнул Миша, но это прозвучало как слабый писк. «Но хочешь ли ты, чтобы тебя унижали? Чтоб на тебя кричали? Чтоб мир вытирал о тебя ноги? Нет. Ты хочешь покоя. А покой нужно завоевать. Иногда — отвоевать». Рука Отражения снова легла на стекло. На этот раз Миша не отдернул свою. Он медленно, будто против собственной воли, поднял ладонь и прижал её к холодной поверхности, точно напротив другой ладони. Человеческое тепло встречалось с ледяным отражением. «Прячься, не прячься, беги, не беги…» — прошептало Отражение, и его губы в зеркале почти коснулись стекла. «Тебе от защиты моей не уйти. Мы — одно целое. Ты — моя слабость, а я — твоя сила. Прими это». И Миша почувствовал не страх. Он почувствовал… облегчение. Чудовищное, порочное облегчение. Он не был один. Всю его жизнь, каждый удар, каждую несправедливость делило на двоих это существо в зеркале. Оно ненавидело за него. Оно боролось за него. Оно делало его жизнь сносной, стирая тех, кто делал её невыносимой. Слезы выступили на глазах. Они текли по его щекам и по щекам Отражения в зеркале. Совершенно одинаково. «Я так устал бояться», — прошептал он. «Ничего не бойся», — ответило Отражение, и его рука в зеркале потянулась вперёд. Стекло под ладонью не дрогнуло, но Мише показалось, что оно стало тоньше, что вот-вот рухнет барьер. «Я с тобою рядом. Всегда». Миша закрыл глаза. В темноте под веками он не видел зеркала. Не видел двоих. Он чувствовал только одно присутствие. Свое. Цельное. Сильное. И тихий, навязчивый шёпот, который больше не приходил извне, а рождался прямо в центре его сознания, сливаясь с его собственными мыслями:

Ничего не бойся. Мы с тобою вместе. Ничего не бойся. Я всегда на месте.

Когда он открыл глаза, в зеркале был только он. Бледный, с красными от слез глазами, но… спокойный. На губах играла лёгкая, чужая улыбка. Его улыбка. Он вытер лицо полотенцем, выключил свет и вышел из ванной. Темнота сомкнулась за его спиной, но теперь она не была пугающей. В большом зеркале, в полной темноте, на миг отразилась фигура. Не одна. А будто бы две, слившиеся в одно целое. А потом и это исчезло. В квартире было тихо. Они были одни в огромном мире. И, наконец, ничего не боялись.