Антон, положи трубку

Бесконечная зимняя ночь. Темные силуэты высоких деревьев качались на ветру, отбрасывая разнообразные тени на все поверхности в округе. Деревня, что напоминала забытый богом островок на отшибе, дремала, забирая с собой последние отголоски жизни и процветания. Не спал лишь ветер, разгонявший застывший снег по окрестностям, стая бродячих собак, караулившая очередного кота за поворотом и Антон, высматривающий эту самую стаю в потрескавшемся от старости окне.  Антон не понимал, почему люди спят именно ночью, а не днем. Не понимал, почему воображение играло с ним злую шутку, разыгрываясь и подгоняя в воодушевленный мозг образы будущих гениальных набросков только в такое время. Не понимал, почему именно сегодня ночью на небе властвуют громоздкие тучи, заточая яркую луну подальше от его взора и гулкий ветер, который не давал ему сосредоточиться. Антон ничего не понимал.  Казалось, что сегодня у Петрова получится погрузиться в глубокий и долгий сон еще часов так в десять, но вот уже давно за полночь, а он, вооружившись блокнотом и карандашом, стоит около окна в своеобразной позе и высматривает никого не интересующую стаю бродячих собак, все еще не улавливая, что же они ему напоминают.  Художники вообще люди немного странные. Обычно привлекал окрашенный в яркие цвета закат, тихо журчащий ручей, ну или отблески лучей яркого солнца на снегу при свете дня. Антон же личность глубоко индивидуальная, поэтому вместо интригующе прекрасных вещей его интересовали уже всем надоевшие собаки и собственное непонимание некоторых вещей.  Но Петров не хотел не понимать один. Он хотел разделить эту участь с кем-то таким же индивидуальным и найти ответы на, казалось бы, такие очевидные вопросы. Именно по этой причине юноша уже прокручивал диск телефона, набирая давно заученный номер своего друга – Ромы Пятифанова, ожидая, когда вместо гудков на той стороне провода наконец послышится сонный и недовольный голос.  — Петров, ты, блять, издеваешься надо мной? — первое, что достигло слуха Антона после череды продолжительных гудков. Голос, как и предполагалось, заспанный и не предвещающий радостного разговора с одним из лучших друзей.  — Рома, ты должен радоваться, что твой лучший друг не забывает о твоем существовании и добросовестно звонит узнать, как у тебя дела, — взгляд Петрова все еще направлен в окно, но теперь уже на первом этаже. Он прислонился к старой пошарпанной тумбе, понимая, что фантазия не щадит его также, как и время этот бедный и ни в чем не повинный мебельный декор. — Я вспомнил, Рома! Вспомнил, что напоминают мне эти собаки! — Какие, нахуй, собаки? — Самые обычные, Пятифанов. Ты помнишь, как Бяша пару лет назад начертил на стекле какие-то каракули, когда нас оставили дежурить из-за твоего слишком громкого «иди нахуй, карга старая» шепотом на литературе? — юноша уже активно выводил в блокноте четкие линии, пытаясь повторить тот непревзойденный художественный шедевр друга.  — Допустим, помню, — Рома прекрасно понимал, что ни черта он не помнил, да и по стеклам Бяша пальцем водит чуть ли не каждый день, выводя кривое «пошла нахуй», «отсоси», или «ебанутый». Менялись только дальнейшие имена и контекст ситуации. Но от подзаебавшего его Антона надо было откупиться, отгородиться и отключиться, ведь если поддержать его очередные ночные бредни, то можно неплохо так упустить пару часов достойно заслуженного сна.  — Их мне и напоминают эти собаки! Они как-то странно выстроились один раз и я сразу подумал, что это выглядит как-то знакомо.  — Антон, — Рома раздраженно выдохнул в трубку, стараясь придумать очередной «гениальный» план побега с телефонной линии, — если ты сейчас не умрёшь, не женишься или не выиграешь миллион, я кладу трубку. — Подожди, — Петров вспоминал любые воодушевляющие темы для разговора, чтобы и Роме перехотелось спать. Все таки, бодрствовать одному Антону не хотелось. — Ты помнишь тот плакат против вредных привычек в коридоре? Я тут подумал, что он, на самом деле, так хорошо нарисован. Как ты после его созерцания об сих пор не бросил курить? Он же прям в душу смотрит.  Рома перевернулся на другой бок. — На меня так же иногда смотрит холодильник, но это не повод садиться на диету и звонить мне в ебучие три часа ночи. — Рома, ты спишь? — Нет. Я лежу и сожалею о жизненных решениях. — А если человек засыпает во время разговора, это считается хамством? — Это считается естественным отбором. — Ты когда-нибудь думал, почему подушка теплая? — Потому что она не разговаривает по ночам. Учится на чужих ошибках. Антон удовлетворённо хмыкнул. — Логично. А вот если перевернуть… — Антон, — Рома перевёл телефон на другое ухо, — я сейчас перевернусь лицом в матрас и буду разговаривать с ним. Он благодарнее. — А ты когда-нибудь замечал, что ночью всё звучит громче? Даже мысли. — Я замечал, что ночью все вопросы становятся тупее. — Ладно, ладно. Тогда философский вопрос. — Я отказываюсь от философии после полуночи. — А если сон — это маленькая смерть? — Антон. — Что? — Ты сейчас очень аккуратно подводишь себя к трагедии. Антон засмеялся слишком бодро. — Ты злой. — Я экономлю энергию для ненависти. — Пятифанов отчаялся, он был почти уверен, что это конец, что около кровати уже можно возводить могильную плиту с подписью «желанный и здоровый сон», он готов быть погребенным вместе с ним, если это даст ему шанс перестать существовать для Антона до утра.  Пауза. — А можно ещё один вопрос? — Можно. Но ответ будет «нет». — Можно ли словами напугать человека? И тут Рома вспомнил.  Вспомнил черный гараж, который стоял в соседнем от Антонова дома дворе уже лет сорок, и за время своей жизни Пятифанов так и не понял, зачем он вообще существует. Машину в него никто не ставил, дверь не открывалась, а единственное, что в нём исправно работало, — это способность пугать детей по ночам.  Рома придумал, как быстро и эффективно «обрезать» Петрову телефонный провод.  — Антон, — сказал Рома очень спокойно, а потому по-настоящему опасно, — давай так. Я рассказываю одну страшилку. Короткую. Ты пугаешься. Мы прощаемся. Я сплю. — Рома, ты же знаешь, я не пугаюсь. — Ты пугаешься всегда. Просто позже. Рома приготовился вещать только что заготовленную, совсем сырую, но не менее жуткую легенду.  — Черный-черный гараж стоит во дворе, — Рома зевнул. — Вообще-то обычный, серый, с облупленной краской, но если долго не спать и смотреть в окно, ночная тишь делает из него нечто зловещее. Гараж, словно услышав своё имя, ответил глухим бум. Антон вздрогнул, Рома ухмыльнулся в трубку, благодаря ветер за сотрудничество, а гребаные ветки — нет, ветки были не гребаными, а абсолютно довольными жизнью и продолжили стучать в окно, будто сдавали экзамен по «как не дать человеку уснуть никогда». Глубоко в душе Петров понимал, что Рома пытается сыграть на его богатом воображении, но это осознание не выходило за рамки его души, оставляя мозг и сознание в полном неведении.  — Эй, — уточнил Антон. — У меня богатый внутренний мир. — Вот он-то и дорисует, — продолжил Рома. — Дверь начинает «дышать», тени шевелятся, а мозг радостно кричит: о, хоррор! — Это научно, между прочим, — оживился Антон. — Недосып усиливает… — Антон. Страшилка. — Молчу. Антон притих. Это был хороший знак. — Так вот, говорят, — продолжил Рома, уже не совсем уверенно, — если в три часа ночи рядом с ним говорить по телефону… он начинает слушать. — Подожди, — прошептал Антон. — В смысле слушать? За окном что-то скрипнуло. Не страшно. Просто гараж в соседнем дворе. Черный-черный, как отсутствие смысла в ночных разговорах. Он стоял там всегда, но Антон почему-то заметил его только сейчас. — В прямом. Он не любит одиночество. — Рома вовремя и очень уж удачно вспомнил, про что Петров так искренне заливал ему в самом начале этого нелепого диалога. — Особенно… когда рядом собаки. Снаружи раздался протяжный вой. Сначала один голос, потом второй, потом третий — как будто кто-то собрал хор, но забыл объяснить, что это не прослушивание. Рома хотел закончить, но из трубки донёсся встревоженный шёпот: — Они повернулись и смотрят на мой дом, Рома. Они смотрят на меня… Антона мелко затрясло, словно ему было щекотно. Собаки замолчали, но это было в разы хуже их минутного оперного исполнения.  — Почему они замолчали? — Рома едва сдерживал смех и упорно удерживал ускользающую ниточку сна, которой собирался воспользоваться незамедлительно. — Потому что он… — Антон понизил голос, — открылся. — Кто? — Гараж. Немножко. Совсем чуть-чуть. Как если бы тебе приоткрыли глаз, но не тот, который надо было. Рома ликовал. Безоговорочная победа. Личный триумф и незабываемое достижение в лице напуганного на другом конце провода Антона.  — Это не смешно, — Антон нервно рассмеялся. — Это и не должно быть смешно, — мягко ответил Рома. В трубке повисла тишина. Антон слушал её слишком внимательно. И слишком внимательно слушал скрежет металла, которого, на самом деле, не услышал бы больше никто. План Пятифана войдет в историю жизни Антона на самый высокий рейтинг категории «не вспоминать». — Рома… ты ещё тут? — Нет, — честно сказал Рома и, совершая по мнению Петрова самое ужасное предательство за всю свою жизнь, повесил трубку. Гудки. Антон остался один — с телефоном, тишиной и слишком детальным серым гаражом, который точно не должен быть таким чёрным. А Пятифанов довольно улыбнулся, перевернулся на бок и впервые за этот долгий и «тупой», по его мнению, диалог почувствовал удовлетворение. Черный-черный гараж остался там, где ему и положено быть — в разыгравшемся воображении Антона. Рома посмотрел на время.  3:40. Он закрыл глаза и воспользовался той самой ниточкой, наконец проваливаясь в сон.   Больше Антон не звонил Роме по ночам.