Но горечавка продолжала цвести

      Когда Пристань Лотоса пала, времени на мысли о разрывающих внутренности ростках совсем не осталось. Когда в припадке отчаяния Цзян Чэн всë крепче сжимал пальцы на его шее, дышать было тяжело не из-за цветов. Он всë ещë сплëвывал окровавленные лепестки, щекочущие гортань в моменты приступов бесконтрольного гнева, но теперь даже не смотрел на них, лишь щурил глаза с самым откровенным презрением, вновь и вновь ненавидя себя за слабость. Вэнь Цин пыталась предложить помощь, но единственной помощью, в которой нуждался Вэй Ин, была пересадка Золотого Ядра. Боль уже давно его не страшила. Казалось, его дни уже давно были сочтены, и боролся с гадкими растениями в своëм теле он исключительно из природного упрямства. И когда к одному смертельному недугу прибавился другой, навеки сделавший его калекой, он не чувствовал ничего, кроме облегчения.       Он выплëвывал целые бутоны, когда прихвостни Вэней пинали его до судорог в ногах, а Вэнь Чао визжал как свинья, топча нежные сине-фиолетовые лепестки в столь блаженном злорадстве, что Усянь практически ему завидовал. «Зато Лань Чжань не узнает» — думает он перед лицом смерти и улыбается столь безумно, что радость в глазах его пленителей мгновенно обращается страхом. Сквозь сломанные рëбра и грубо разорванную плоть, словно пробиваясь через толщу снега по ранней весне, наружу прорывается горечавка.       Но на горе Луанцзан ничего не растëт. Охваченная дыханием смерти и тëмной энергией человеческой злобы, она принимает Вэй Ина в свои заботливые объятия, перекрывает чëрным занавесом солнце. И цветы в его сердце отмирают, медленно и мучительно, один за одним. Вянут и чернеют, впитывают в себя кровь и ненависть. Вэй Усянь, вполне возможно, иссыхает и погибает вместе с ними, но удобренная его останками почва рождает Старейшину Илин. Повелитель Чэньцин и основатель Тëмного Пути, теперь всë совсем иначе.       И Лань Чжань смотрит на него совсем иначе. Не с тем леденящим равнодушием, как во времена обучения в Облачных Глубинах, и даже не с тем несвойственным ему волнением, что столь бросалось в глаза в пещере черепахи-губительницы. Вэй Ин же улыбался ему так, как улыбаются лучшему другу и, одновременно с тем, давнему врагу. Больше не было смысла осторожно подбирать слова или навязывать собственную компанию. Больше незачем было скрывать давно похороненную на самом дне души боль. Он выдрал Лань Ванцзи из сердца с корнями, смял и выбросил каждый цветок, столь небрежно посаженный холодной нефритовой рукой средь выступающих на исхудавшем теле рëбер. На этом должна была закончиться их история, но Лань Чжань упрямо не даëт ему пройти дальше.       — Вернись со мной в Гусу.       Вэй Ину стало так смешно, что он едва смог сдержаться. Он не знал, была ли зародившаяся в нëм злость его собственной, или же она передалась ему вместе с гневным взглядом Лань Чжаня, но всë, что он мог — лишь продолжать улыбаться, сокращая дистанцию между ними до ощущения чужого беспорядочного дыхания на своей коже.       — В Гусу? В Облачные Глубины с их тремя тысячами правил? Нет уж, помилуй. Я больше никогда туда не вернусь.       Это был отказ, чëткий и однозначный. Губы Вэй Ина изогнулись в ухмылке, бросающей собеседнику очевидный вызов. И в то же мгновение грудная клетка Ванцзи содрогнулось, глаза расширились, а дыхание сбилось. Ощутимый разряд боли прошëлся по всему телу, вздрогнули пальцы, чуть не выпустившие из крепкой хватки Бичэнь. Он почувствовал. Что-то странное, инородное, лëгким мимолëтным уколом пронзившее сердце. Лань Чжань подумал, что это гнев, и ушëл почти сразу же, дав наблюдающему в стороне Цзян Чэну себя прогнать.       Он не знал, как быстро вырастают из крошечного семечка маки и сколь легко им пробиться сквозь тонкую бледную кожу, стремясь к редкому солнцу в туманном Юньшэне. Не знал, а потому, сжавшись в дрожащий комок, не мог сдержать слëз от прорезающей органы боли. Никто не был в силах ему помочь, но Лань Чжань и не искал помощи. Лишь продолжал молчаливо срезать цветы, засушивать их и искать нотные записи, ни на мгновение не оставляя надежду. Ведь это всë, что ему остаëтся — любить. Взращивать эту смертоносную заразу в собственном теле, лелеять хрупкие бутоны и задыхаться пропитавшим его насквозь запахом, от которого слишком сильно кружилась голова. Потому что это последнее, что осталось от него. Последнее дыхание жизни Вэй Усяня, шëлк его красной ленты, отблеск широкой улыбки.       Но даже маки в конце концов увядают.