Пока ты не можешь двигаться, я двигаюсь за нас обоих

Никто не знал, что именно покоилось в глубинах старого разлома под Горой Тяньхэн, кроме одного — Чжун Ли туда спустился, потому что не мог иначе. Там шевельнулось то, что оставил после себя забытый Аждаха: фрагмент первородного печатного камня, который всё это время медленно напитывался чужой энергией. Предвестник сопровождал его не по приказу — по собственному порыву, который он сам себе не мог объяснить. Так он оказывался рядом с Чжун Ли везде: будто притягивался его присутствием. Когда печать сорвалась, энергия была не яростной — наоборот, тихой, пустой, как смерть. Она не разрушала тело. Она разрывала связь между душой и движением. Чжун Ли даже не издал звука. Он стоял, почти недвижимый, и лишь на одну долю секунды его золотые глаза широко раскрылись — не от боли, от непонимания. А затем его ноги подкосились, и он начал оседать, будто в нём исчезла сама идея веса и равновесия. Тарталья подхватил его прежде, чем тот ударился о камни. Тяжёлое, расслабленное тело — такое чужое, непривычное. Тепло кожи не пропало, дыхание было ровным, но ни один мышечный отклик не вернулся. — Эй… Чжун Ли… — сорвался шёпотом Тарталья, наклоняясь ближе. — Ты слышишь меня?.. Ты… двигай пальцами… чем-нибудь… Но пальцы не шелохнулись. Ни веки. Ни уголки губ. Только дыхание — спокойное, равномерное. Слишком равномерное. Его паралич был абсолютным. Врачи приходили и уходили. Знахари разводили руками. Адепт лишь долго молчал, прислушиваясь к его энергии, а затем сказал тихо: — Его дух не сломлен. Но тело… больше не отвечает на его намерения. Аякс сжал зубы так сильно, что свело челюсть. Он не спал двое суток, сидел рядом, менял холодные компрессы на его лбу, даже если они не были нужны — просто чтобы делать хоть что-то. Все, кто бы ни приходил, уходили с одинаковыми словами: «Он не сможет двигаться». «Нужен постоянный уход». И лишь Тарталья не ушёл. Чжун Ли был в сознании с первого же часа. Он не говорил — не мог двигать губами, язык не слушался. Но он слышал. И понимал. Его взгляд жил — но тело было точной копией статуи Архонта. Иногда, когда Тарталья брал его руку, чтобы переложить на подушку, пальцы Чжун Ли едва заметно дрожали… не от движения, а от эмоции. Страх. И ещё — что-то похожее на стыд. Он не привык быть беспомощным. Не привык, чтобы кто-то видел его слабость. Тарталья замечал эти едва уловимые реакции. И это резало его сильнее любого удара. «Не бойся меня… я не оставлю тебя…» — хотел он сказать. Но вслух выходило лишь обычное: — Всё нормально. Всё… под контролем. Хотя внутри он чувствовал, что рушится. Он никогда не боялся боли — но сейчас боялся будущего. Третьим утром он решился. Откладывать больше было нельзя — Чжун Ли нуждался в уходе. Тарталья подготовил всё заранее: тёплую воду, ароматные масла, полотенца. Он делал всё молча, сосредоточенно, но руки дрожали. Когда он подхватил Чжун Ли на руки, почувствовал, насколько тот стал тяжёлым — не физически, а морально: тело, которое раньше двигалось с величественной плавностью, теперь лежало на его руках полностью безвольным, как вода. Тарталья чувствовал каждую деталь: тёплую кожу, мягкие волосы, тяжесть влажного дыхания у своего плеча. И чем ближе он подносил его к ванне, тем сильнее краснел. «Это… это просто необходимость… Это всего лишь забота… Чёрт, почему я так…» Он осторожно опустил его в воду, поддерживая одной рукой спину, другой — шею, чтобы голова не соскользнула. Когда тёплая вода коснулась тела Чжун Ли, тот чуть глубже вдохнул. Едва заметно, но Тарталья заметил — и сердце болезненно сжалось. Он взял мягкую губку, намылил её и провёл по его плечам. Аккуратно, медленно. С уважением и почти трепетом. Вода стекала по его ключицам, застывала на коже, образовывая тонкие дорожки. Линии тела, которые Чжун Ли всегда носил как естественную часть своего достоинства, теперь были беззащитными. Тарталья не мог не смотреть. «Он… такой красивый… и я… должен просто… быть сильным. Не думать ни о чём другом.» Но руки всё равно подрагивали. Он мыл его шею, грудь, руки — двигая кончиками пальцев так осторожно, будто боялся обжечься. Каждый раз, когда его пальцы случайно задерживались чуть дольше, чем нужно, Тарталья чувствовал, как всё внутри сжимается и горит. А когда пришла очередь вымыть его нижнюю часть тела… у Аякса перехватило дыхание. Он опустил взгляд, красный до самых ушей. Пальцы замерли на мгновение, словно тело отказалось слушаться. «Спокойно… просто делай, что нужно… это Чжун Ли… он доверяет тебе…» Он осторожнейшим движением прикрыл интимные места полотенцем, чтобы сохранить хоть какое-то достоинство Чжун Ли — и только затем продолжил мыть, стараясь не задерживаться взглядом. Но сердце билось так громко, что казалось, услышит даже парализованный Архонт. Когда Тарталья поднимал его из воды, он держал его крепко, прижимая к себе, чтобы не дать телу соскользнуть. Капли стекали по груди, по шее, по животу Чжун Ли — и каждое касание воды, каждое тепло его кожи обжигало Тарталью изнутри. Он завернул его в мягкое полотенце, поддерживая затылок ладонью. Настолько нежно, что сам удивился своей осторожности. И в тот момент, когда он встретил его взгляд — тёмный, глубокий, немой — он понял всё: Чжун Ли не просил этой заботы. Но он принимал её. Со страхом. С уязвимостью. С доверием, которое он не мог выразить словами. И Тарталья почувствовал, как внутри всё переворачивается.

***

Тарталья молча смотрел на распростертое тело Чжун Ли, лежавшее на кровати, завернутое в мягкое полотенце. Тишина в комнате была оглушающей, нарушаемая лишь ровным дыханием обоих. Он просидел рядом так долго, что свечи начали оплывать, отбрасывая танцующие тени на неподвижное лицо Архонта. Его пальцы сжались в бессильных кулаках. Разум кричал ему остановиться, что то, о чем он думает, — непростительное предательство доверия, которое все еще теплилось в этом живом, плененном взгляде. Но другая часть, более темная и голодная, нашептывала, что это единственный способ доказать, что Чжун Ли все еще жив, все еще здесь, с ним. Эта часть жаждала почувствовать тепло его кожи не как опекун, а как любовник. Она напоминала ему о каждом украденном взгляде, каждом неуместном флирте в прошлом, которые он всегда отмахивал как шутку между товарищами. Теперь шутка кончилась, осталась лишь горькая реальность. Он медленно протянул руку, кончики его пальцев дрожали, когда он коснулся влажных прядей волос Чжун Ли. Кожа под ними была горячей, живой. Тарталья закрыл глаза, пытаясь заглушить внутреннюю бурю. Он был воином, привыкшим действовать, а не размышлять. Но эта битва была самой сложной из всех. — Прости меня, — тихо выдохнул он, голос сорвался. — Прости… но я не могу больше просто смотреть. Его рука скользнула ниже, развернула край полотенца. Глаза Чжун Ли были широко открыты, в них мелькали отблески пламени — испуг, предчувствие, может быть, даже мольба. Тарталья не мог больше этого выносить. Он наклонился, прижавшись лбом к прохладной стене за изголовьем кровати, его собственное тело напряглось от желания и стыда. Это была агония. Каждая секунда ожидания растягивалась в вечность. Он боролся с собой, с своим кодексом чести, с образом непоколебимого Чжун Ли, который он хранил в сердце. Но вид этого могущественного существа, столь беззащитного и отданного на его милость, ломал все барьеры. Наконец, с тихим, сдавленным стоном поражения, он сдался. Желание перевесило. Тарталья отодвинулся от стены, его лицо было бледным от напряжения, но в глазах горела решимость, смешанная с отчаянием. Он подошел к прикроватному столику, где стоял пузырек с маслом, которое он использовал для ухода за кожей Чжун Ли после купания. Его пальцы дрожали, когда он взял пузырек и вернулся к кровати. Он не смотрел в глаза Чжун Ли, не мог. Вместо этого его взгляд скользил по неподвижному телу, завернутому в полотенце, по идеальной коже, которая казалась фарфоровой в тусклом свете. Он медленно, почти ритуально, откинул полотенце, обнажив Чжун Ли до пояса. Воздух застыл в его легких. Он ненавидел себя в этот момент. Ненавидел слабость, которая заставляла его руки трястись, и похоть, которая заставляла кровь струиться горячим потоком. Этот человек, этот бог, доверил ему все, что у него осталось — свое беспомощное тело. И он собирался осквернить это доверие. Он был чудовищем. Но чудовищем, которое не могло остановиться. — Я… я сделаю это максимально безболезненно, — прошептал он, голос был хриплым и чужим. Он налил прозрачное масло себе на ладонь, его запах, легкий и цветочный, показался Тарталье нелепым и кощунственным в данной ситуации. Его пальцы, грубые от оружия и шрамов, коснулись кожи Чжун Ли у бедра. Он почувствовал, как все тело Архонта напряглось, хоть и осталось недвижимым. Под кожей пробежала мелкая дрожь — единственный доступный протест. Тарталья зажмурился, его сердце бешено колотилось. Он начал медленно втирать масло, двигаясь вверх, к животу, к груди. Его прикосновения сначала были почти медицинскими, отстраненными, но с каждым движением его пальцы запоминали податливость плоти, ее тепло. Его дыхание стало тяжелее. А что чувствовал Чжун Ли? Его разум метался в ловушке собственного тела. Прикосновения Тартальи были одновременно пыткой и единственной нитью, связывающей его с реальностью. Он чувствовал грубость пальцев, скользящих по его коже, чувствовал стыд, жгучий и всепоглощающий. Он пытался кричать, но не мог издать ни звука. Он пытался оттолкнуть, но его мышцы не слушались. Оставалось только наблюдать внутренним взором, как рушится последняя граница между ними. Хаос и порядок. Страх смешивался с чем-то еще, с запретным воспоминанием о давних взглядах, полных скрытого желания, которое он всегда предпочитал игнорировать. Теперь игнорировать было нельзя. Тарталья перевернул его на бок, чтобы добраться до спины. Его руки дрожали все сильнее. Когда он дотронулся до чувствительной кожи у основания позвоночника, Чжун Ли внутренне содрогнулся. Тарталья почувствовал это по едва уловимому изменению дыхания. Он закончил смазывать спину и снова перевернул его на спину. Худшая часть была впереди. Он налил еще масла, на этот раз на свои пальцы, и его рука поползла ниже, к тому месту, куда он боялся даже смотреть. Его собственный член был тверд как камень и болезненно пульсировал. Он видел, как взгляд Чжун Ли стал остекленелым, отстраненным, будто он пытался сбежать вглубь себя. Тарталья снова простонал: «Прости». В его голосе теперь отчётливо слышалась грусть. Он аккуратно раздвинул его бедра, и один палец, смазанный маслом, коснулся напряженного кольца мышц. Чжун Ли промычал. Это было вторжение, грубое и нежеланное. Но тело, лишенное воли, не могло сопротивляться. Оно было податливым, слишком податливым под настойчивым, но осторожным давлением пальца. Тарталья вошел одним пальцем медленно, чувствуя, как горячие мышцы ануса сжимаются в бессильном сопротивлении. Он застонал, опустив голову. Это было тесно, жарко и невыносимо сладко. Его совесть кричала, но тело требовало большего. Он терял контроль. С каждым сантиметром, на который его палец погружался в эту пылающую плоть, его добрые намерения таяли. Забота? Утешение? Это была ложь. Он хотел обладать. Хотел чувствовать, что Чжун Ли все еще его, даже таким ужасным способом. Второй палец дался тяжелее. Он чувствовал сопротивление, пусть и пассивное. Тарталья прикусил губу до крови, пытаясь сфокусироваться на боли, а не на сладострастном огне, разливающемся по его жилам. Он двигал пальцами, растягивая, готовя, и слышал тихий, влажный звук, который сводил его с ума. Звук вторжения. Звук его падения. Наконец, он не выдержал. Он убрал пальцы, и за этим последовал тихий, неприличный хлюпающий звук. Тарталья встал на колени между его ног, его руки дрожали так, что он с трудом взял свой член, смазывая его остатками масла. Он посмотрел на лицо Чжун Ли. Золотые глаза смотрели в потолок, в них не было ни страха, ни гнева, лишь пустота отчаяния. Это видение стало последней каплей. Все сомнения были сожжены в огне желания. Он наклонился, прижался лбом к плечу Чжун Ли, его дыхание было горячим и прерывистым. — Я не могу… я больше не могу, — хрипло прошептал он. И он вошел. Первый толчок был медленным, почти любезным, несмотря на грубую силу, стоящую за ним. Он чувствовал, как каждое мышечное волокно в теле под ним напряглось, сопротивляясь на молекулярном уровне. Он двигался дальше, сантиметр за сантиметром, погружаясь в невыносимую тесноту и жар. Его собственное тело содрогнулось от переизбытка ощущений. Это было болезненно, неприлично и самое волнующее чувство в его жизни. Затем медлительность испарилась. Животное начало взяло верх. Его бедра начали двигаться быстрее, ритмично, почти яростно. Тихая комната наполнилась звуками: его хриплое дыхание, приглушенные стоны, влажный звук кожи о кожу, непристойное хлюпанье, которое становилось все громче с каждым его движением. Он схватил Чжун Ли за бедра, его пальцы впивались в кожу, оставляя красные следы. Он уже не целовал и не ласкал, он брал. Покорял. А Чжун Ли? Его мир сузился до хаоса боли и непривычного, предательского удовольствия. Каждый толчок Тартальи был молотом по его достоинству, но его тело, долгое время лишенное всяких ощущений, начало отвечать. Волны тепла расходились от точки их соединения, заставляя его внутренне содрогаться от стыда и чего-то еще, чего он боялся признать. Он чувствовал ярость Тартальи, его отчаяние, его неуемную страсть. И сквозь ужас пробивалось странное понимание: это был единственный способ, которым Тарталья мог до него дотянуться. Ужасный, извращенный, но… настоящий. Тарталья, обезумев от ощущений, наклонился еще ниже, его зубы сомкнулись на шее Чжун Ли, не кусая, а лишь обозначая владение. Из его горла вырвался низкий, животный рык. Он чувствовал, как его собственное тело приближается к краю, его движения стали резче, глубже, почти жестокими. Он полностью забыл об осторожности, поглощенный миссией оставить свою метку, доказать, что он здесь, что они оба еще живы. Наконец, с долгим, сдавленным стоном, он достиг пика, изливаясь глубоко внутрь неподвижного тела. Его тело обмякло, и он рухнул на Чжун Ли, его дыхание было тяжелым и горячим на его коже. Наступила тишина, нарушаемая только бешеным стуком двух сердец — одного полного стыда и опустошения, другого — стыда и непристойного удовлетворения.

***

Когда Чайльд закончил, то сразу же навел порядок и повернул Чжун Ли назад на спину, и протер полотенцем, потом пошел в ванную. Его всего трясло, он не мог стоять на ногах. Тарталье было страшно, что кто-то слышал как Чжун Ли кричал. В ванной ему было очень стыдно, он просто не понимал, как такое мог сделать. Через полчаса в дом заглянул путешественник, Тарталья метался по квартире, пытался отвлечь его от Чжун Ли, везде, то на кухне, то в зале навязывался к нему с разговорами, но понимая, что он не выдержит такого нервного напряжения решил выйти на улицу, в голове было одно и тоже — «как я мог так поступить», когда Тарталья вернулся назад уже стемнело, он тихо прокрался на порог, ожидал что Итэр сразу будет звать, обо всем узнает, но нет, он в прихожей собирался уходить. Тарталья развернулся чтобы пойти на кухню, и когда тот почти прошёл мимо путешественник, тот сказал ему: «представляешь, Чжун Ли сегодня плакал че-то, наверное, войну Архонтов вспоминал». Тут-то сердце у Тартальи упало в пятки, стало так тяжело на душе и плохо, что он чуть в обморок не упал, после этого пошел на кухню, плакал и сидел там думал о жизни и о той херне что сделал.