sursum corda

      — Должность аптекаря и санитара — инфармара — обычно исполнял один человек. Нужно понимать, что на его плечи возлагалась ответственность, а выдача препаратов осуществлялась людям разных сословий, будь то грамотный образованный человек или простой рабочий, если и вовсе не бедняк.       Юнхо осматривает группу экскурсантов и склоняет голову, вновь возвращаясь взглядом к высокому парню. Выглядит потерянным, пусть и слушает, когда возвращается в реальность. Его взгляд блуждает по одному из стеллажей, заполненному склянками с травами, и Юнхо улыбается совсем немного, сжимая четки в руках и отвлекаясь от красивого лица.       — Простите, а из чего изготавливались лекарства? — тихий женский голос мог бы затеряться, будь в музее чуть громче.       — Из трав, из листьев деревьев, — мычит и на секунду задумывается, вспоминая хотя бы один из примеров, — средство от малярии изготавливали из коры хинного дерева. Его кора также снижает пульс. Грызть кору, конечно, не рекомендую, но если вы очень захотите сбить повышенный пульс — можете попробовать.       Смешки раздаются из разных сторон, и Юнхо расслабляется, снова чувствуя себя в своей стихии. Он давно отрекся от той жизни, которой живут люди, приходящие на мессы или экскурсии, порученные ему ксендзом в необъяснимом приступе благодарности или любви, — Юнхо еще не до конца уверен. Ему нравится общаться с теми, кто жаждет получать знания, и любит их шок на лицах, когда те слышат неожиданные вещи.       Рассматривать людей тоже интересно, пожалуй, даже больше, чем хотелось бы. Они все разные — между собой говорят на языках, которые Юнхо даже не слышал; одеты ярко и броско, а иногда на грани приличия для места, где Бог — центр; выглядят откровенно скучающими или заинтересованными — женщины чаще смотрят с любопытством, мужчины — с усмешкой на губах. Юнхо привык к разным реакциям, больше не обращая внимания, но некоторые... особенные.       Парень с черными волосами, которые приятно вьются и спадают ниже шеи, весь час выглядит то глубоко заинтересованным, то потерянным. Его взгляд блуждает по стенам музея, по экспонатам, по самому Юнхо.       На него постоянно смотрят. Высокий, в черных одеяниях и с чётками между пальцев, которые путаются в бусинах, ища в них спасение. Юнхо давно не нервничает перед людьми, но некоторые приносят ему откровенный дискомфорт. Сегодня таких нет, но тот парень… он безбожно во вкусе Юнхо.       Юнхо, который соблюдает целибат, и отрекся от плотского, но это, пожалуй, мелочи.       Красивый парень вызывает любопытство. Юнхо надеется, что тот не уйдет слишком рано, оставшись рассматривать экспонаты или делать фотографии, как многие. Редко кто уходит сразу же, оставаясь даже задать пару вопросов, на которые у Юнхо не всегда есть ответы, и один Бог знает, как приходится импровизировать, чтобы не соврать совсем уж откровенно.       — Скажите, а лекарства выдавались бесплатно?       — Да, — прочищает горло, поворачиваясь в сторону пожилого мужчины. — Изначально они выдавались бесплатно. Со временем, когда аптека стала широко известна в округе, за лекарства стали брать плату. К сожалению, мы не можем точно сказать, брали ли плату со всех приходящих, потому что за помощью приходили и бедняки, которые деньгами не располагали.       — Позволяли ли католические догмы брать плату за то, что людям необходимо для жизни?       — Вы считаете, что это и есть догмы? Многие шли в аптеки вовсе не ради лечения, — хмыкает и окидывает толпу взглядом, замечая смятение на лицах. — Любые лекарственные средства могут вылечить вас, но сделать зависимыми. К сожалению, ни в какие времена с этой проблемой бороться не могли, как не могут и сейчас. Лгать ради получения лекарства — чуждо Богу. Подумайте над этим.       Он говорит так уверенно, чтобы больше никто не задавал вопросов, подобных этому. Юнхо и сам не всегда верит в то, что считается истинным и писанным в трактатах, оттого и мучается временами, доводя себя до головной боли.       Сегодня — не исключение. Сложные вопросы, сложные ответы, десятки мыслей в голове и чувство стыда, потому что усомнился в собственной вере.       Ксендз Антоний бы его осудил, услышь хоть одну из подобных мыслей. Как же Юнхо повезло, что в его голову пробраться никто не может.       — Извините?       Юнхо кивает, прося продолжить, и заводит руки за спину, оборачивая четки вокруг запястий на манер веревки.       — Здесь ведь должно было быть два входа?       — Ах, кажется, вы отвлеклись на рассматривание меня слишком сильно, — улыбается, слыша смешки и видя покрасневшие щеки молодой девушки, — но вы правы. Один вход был центральным — для посетителей. Второй шел из коридора, по которому инфармары выходили в коллегиум, совмещенный с аптекой. Еще вопросы?       Тишина в ответ радует, потому что Юнхо хочется к тому парню, что вновь сосредоточен на нем, внимательно смотря на воротник, взглядом скользя ниже. От его взгляда странные мурашки по телу.       — Тогда благодарю, что пришли, — легко кланяется. — Надеюсь, вам было интересно. Вы можете остаться, чтобы сделать фотографии или продолжить рассматривать экспонаты. Если вас заинтересует продукция ныне действующей аптеки — вам на помощь придет фармацевт, он за стенкой. Хорошего дня, и еще раз благодарю, что зашли к нам. Было приятно познакомиться.       Он знает эти слова наизусть — сможет повторить во сне и даже спросонья. Благодарности ласкают уши, и Юнхо смущенно улыбается, в это же время выискивая взглядом того, кто его интересует чуть больше, чем должен.       Красивый мужчина практически с него ростом в черном пальто и черных брюках стоит у стеллажа с ядами. Юнхо и сам любит их рассматривать, очень уж красивые баночки делали для смертельных вещей.       У ядов всегда красивая оболочка, будь то вещество или целый человек.       — Вам что-нибудь рассказать? — шепчет, боясь испугать.       Мужчина вздрагивает и поворачивается слишком резко, едва не касаясь носом щеки Юнхо. От него приятно пахнет — что-то морское и легкое, но очень подходящее. Стекла очков бликуют, создавая еще больше тайны, и у Юнхо щемит где-то под ребрами от желания разгадать, что же спрятано в целом человеке.       — Я…       Его голос. Хриплый, низкий, потерянный. Юнхо сильнее сдавливает четки, все еще окольцовывающие запястья, заставляя себя отвлекаться на боль и реальный мир.       — Не уверен, если честно, — запинается, смотря Юнхо за спину. — Просто ищу что-то, что вернет мне меня.       Едва заметная улыбка растягивается на губах — преступно пухлых и мягких на вид. Он весь — сплошной контраст. Юнхо не может подобрать правильных слов, чтобы описать человека перед собой, но он похож на потерянного пса. Породистого, дорогого, но потерявшего интерес к жизни.       Мне меня.       Знакомо. Юнхо усмехается про себя, оставаясь неизменным в лице, и изучает чужое, замечая родинку на щеке. Завораживает. Весь он завораживает.       — Разговаривать не предлагаю, — хмыкает, улавливая улыбку, — но могу посоветовать посетить костел. Вы не обязаны верить или хотеть поверить — храм Божий не о том. Тишина между мессами может стать для вас тем, что нужно, когда голова забита. И внутри красиво, если вы цените искусство, — ведет плечом.       — Я ценю искусство, и, знаете, — улыбается чуть шире, — вы — искусство.       Юнхо распутывает четки, оставляя висеть между пальцами одной руки, и прикладывает ладони к лицу, закрываясь и пряча покрасневшие щеки. Как стыдно, Господи. Приятно и стыдно.       — Не прячьтесь, вы и правда очень красивы. Жаль, что не модель, мир многое упускает.       — Вы меня смущаете, — ноет, убирая руки от лица.       — Простите, профдеформация. Я — фотограф.       Имеет смысл. Мужчина выглядит дорого, как и его одежда. Даже в толпе его можно было заметить — и дело не в росте. Он… привлекает внимание. Сдержанный и похожий на статую — искусно вылепленную талантливым мастером. И говорит он красиво, и голос его — шелк на коже. И смотрит внимательно — в самую душу.       Юнхо не по себе от мыслей в голове, сконцентрированных на одном человеке, смотрящим слишком внимательно. Его взгляд непривычно тяжелый — не стыдится рассматривать и задерживаться на секунду дольше там, где внимание цепляется за что-то лишь ему известное. Хочется укрыться.       — Думаете, храм Божий — то, что нужно?       Его голос восхитительный. Юнхо на секунду представляет, как слышит его в стенах, пропитанный историей, различает оттенки восторга в словах и яркий интерес во взгляде, когда смотрит чуть внимательнее, чем человеку веры полагается.       — Не попробуете — не узнаете.       Мужчина смеется, и Юнхо хочется застонать от отчаяния. Прекрасный. Восхитительный. Изумительный. Объективно — красивый.       — Проведете мне экскурсию? — склоняет голову и едва заметно улыбается. — Если не против.       — Прошу, — Юнхо взмахивает рукой, указывая к выходу, и идёт на улицу, жмурясь от яркого солнца.       Лето в этом году не щадит. Постоянные перепады температуры, холод и жара, дожди и солнце — надоело, но Юнхо нравится, как центр города смотрится в любое время, будь то серое небо или солнце, плавящее асфальт.       Группа туристов стоит у входа в костел, слушая экскурсовода, с которым Юнхо любит похихикать, как школьник, когда туристы остаются на несколько минут сами себе. Привычно, знакомо, как и десятки людей, спешащих по делам, минуя очередную узкую улочку; гуляющие школьники и студенты, бурчащие что-то об учебе.       — Красиво, правда?       Юнхо закрывает глаза и откидывает голову, греясь под солнцем, которого временами так не хватает. Он считает этот город красивым, как и людей здесь. Они все — индивидуальны, их яркие и спокойные образы, громкие и тихие разговоры, улыбки и откровенные усмешки.       Вдохновляют.       — Правда. И место, и люди, и вы в том числе, Юнхо.       — Вы знаете мое имя, но я не знаю вашего, — соскакивает с темы, скрывая смущение за отговоркой.       Тепло чужого тела оказывается слишком близко — неприлично близко, — и шепот раздается возле самого уха:       — Меня зовут Сон Минги. Я фотографирую людей, моменты и впечатления, которые хранятся в кадрах ноутбука и на бумаге.       — Приятно познакомиться, — хрипит, опуская голову и открывая глаза.       Мир на секунду кажется слишком ярким — или дело в человеке рядом. С ним до неловкости приятно находиться и разговаривать, но Юнхо пока не готов признаваться даже себе.       — Расскажете мне о костеле, Юнхо?       Конечно.       Точно.       Ради этого они все здесь и собрались.       Требуется минута включить мозг, абстрагироваться от мира и вспомнить то, о чем он давно никому сам не рассказывал, — историю с нуля, детали в архитектуре и легенды, которые обычно остаются на совести местных экскурсоводов. Ему немного сложно, но Юнхо надеется, что справляется если и не хорошо, то хотя бы сносно.       Говорить о Боге Юнхо любит. Говорить о месте, которое зовется домом Божьим, — тоже любит. Ужасная — грешная — мысль закрадывается в голову, когда Минги смещается вбок, пропуская нескольких туристов, и снова оказывается неприлично близко. Если тело — храм Божий, такое тело Юнхо готов изучать долгими часами, рассматривая каждую неровность и изъян, если они есть.       Мысль не достойна его, но Юнхо смотрит на Минги, как на частичку искусства, не думая о плотском. Его хочется изучать, как мастер свое лучшее творение, восхищаясь и прикасаясь трепетно и почти не ощутимо.       — Вам не кажется странным, что столь монументальное сооружение могли создать в семнадцатом веке?              — Кажется, но, — хмыкает, поворачиваясь лицом к Минги, — люди строили и не такие сооружения. Вопрос всегда лишь в сроках и количестве смертей, на которые готовы пойти заказчики.       — Вы настроены пессимистично.              Совсем немного.       — Может быть. Предпочитаю считать себя реалистом, а вы?       — Я романтик — это хуже.       Юнхо опускает голову в попытке спрятать улыбку, и хмыкает едва слышно, когда слышит смех Минги. Приятный. Весь он — его внешность, голос, речь — приятный. Покидать его вовсе не хочется, и Юнхо продолжает рассказ, пропуская группу туристов вперед. По большей части, чтобы не мешать им, и совсем немного, чтобы Минги слушал лишь его.       И он слушает. Не прерывает, лишь иногда задумчиво кусая губу и поворачивая голову в сторону детали, о которой идет речь. Ему интересно все — и одновременно с тем будто ничего.       Минги двигается за Юнхо, почти прижимаясь спиной к стене, и в его расслабленной позе столько власти, столько откровенного шарма, больше природного, но и подчеркнутого правильным выбором одежды и прически. Очки придают ему важности — даже суровости, и Юнхо всего на секунду хочется попросить их снять, чтобы увидеть Минги другим.       На улице закат, и солнце сквозь витражные окна бьет прямо на Минги, освещая часть лица. Он мило жмурится и улыбается, а Юнхо кажется, что позолота колонн у алтаря никогда не сравнится с тем золотом, которое покрывает Минги на закате.       — У вас проходят органные концерты?       — Да, иногда, — мычит, всматриваясь в чужие глаза, — хотите послушать?       — Хочу.       Такое простое и уверенное. Юнхо любит людей, которые быстро принимают решения, будь они обдуманы или нет, но в доверии к самому себе есть толика очарования.       — Тогда приходите чаще, буду рассказывать вам интересные истории и даты концертов, — улыбается, смущенно прикрыв рот ладонью.       — Меня еще никогда так романтично не приглашали на второе свидание.       — Вы считаете это наше первое?       — Да, за долгое время мне впервые так комфортно с кем-то, кто не камера в руках и не собственное отражение в потухшем экране ноутбука.       Признаваться не хочется, но звучит приятно. Юнхо и не помнит, когда в последний раз ему было так интересно общаться с кем-то, кто не учитель в семинарии или потерянный прихожанин, убитый горем из-за глупости. С последними больше сложно, чем интересно, но Юнхо нравится помогать людям. Они все разные в своих проблемах, переживания и способах борьбы с ними, — в каждом из них есть что-то, что хочется записать и оставить на отдельной полке.       — Могу я спросить? — Юнхо немного неловко, обычно ему рассказывают всё сами, реже — после долгого молчания, но сейчас и правда любопытно.       — Конечно, — Минги улыбается лучезарно, и у Юнхо щемит где-то в самом сердце.       — Вы потеряли музу?       — Как вы… — Минги хмыкает и отталкивает от стены, подходя к Юнхо достаточно близко, но не нарушая правил приличия. — Вы привыкли видеть таких, как я, верно? Потерянных.       Юнхо мнётся, задумываясь над ответом. В Минги есть что-то особое, будто художник, оставшийся без единственного, что держало его в мире. Таких редко встретишь. Чаще приходят приземлённые, простые. У них из проблем — измена, любовь к мужчинам — на что Юнхо всегда неловко хмыкает, нездоровая агрессия, непринятие самих себя и всё то, что лечится вовсе не походами в храм Божий.       Сейчас случай другой.       — Нет, — прокашливается и отходит, пропуская уже знакомую девушку, кивая вместо приветствия, — нет, Минги. Вы другой. В вас будто угасла искра.       — Приятно быть особенным, — в его словах полно иронии, — для кого-то прекрасного. Вы правы — я потерял музу, не буквально, это не человек и не момент из жизни. Просто… больше ничего не вызывает желание взять камеру в руки. Не вызывало до сегодняшнего дня.       Юнхо улыбается едва заметно, даже не зная почему, но кивает, не задавая вопросов. Надеется, что Минги расскажет сам. Тени падают на него, скрывая лишь частично, и Юнхо не может перестать думать, что Минги похож на соблазн. Страшный, грешный соблазн, от которого невозможно убежать. Красоту Минги невозможно не признать, но Юнхо сглатывает нервно, когда тень падает на его губы.       — Вы вдохновляете, Юнхо.       — Прошу прощения?       Внутри костёла не тихо — вовсе нет, но Юнхо чувствует себя в маленьком мире, где есть лишь они. Стук собственного сердца, нервные выдохи — всё слишком остро. Минги не двигается, не подходит и не делает ничего неприличного, но его слова — сладкие речи, тонкое соблазнение.       Поклонение телу.       Юнхо нервно заводит руки за спину и оборачивает чётки вокруг запястий, вдавливая в кожу, будто наказывая за мысли и образы, которые лезут в голову. Ничего пошлого и откровенно грязного, но Юнхо представляет, как Минги держит камеру в руках, ловит моменты, тени и едва заметные движения, в которых вся сила священнослужителя.       — Простите, если смущаю, — выглядит и сам неловко. — Вы рассказывали с большим интересом, будто живёте тем, что видите каждый день, что для других могло бы превратиться в скучную рутину, но для вас если и не удовольствие, то приятная работа. И я не мог не заметить, как вы цепляетесь за чётки.       — Это привычка, — вырывается раньше, чем Юнхо понимает, что делает.       Минги начинает двигаться медленно, обходит ленивыми шагами и встаёт за спиной у Юнхо — они на расстоянии одного шага друг от друга, но дышать становится сложно. Юнхо видит тень на полу от Минги, которая его будто закрывает. Чувстует нервный выдох — уже не свой.       — Почему вы… причиняете себе боль?       — Я не… — как же ему стыдно. — Я не причиняю себе боль, Минги. Давление на кожу помогает вернуться в реальность, когда мысли уплывают не в то русло, или берёт злость, раздражение, неприязнь. Мы все люди — священнослужители тоже, но контролируем себя больше, чем другие люди.       Их общение превращается в опасную игру, но Юнхо принимает её правила, пусть и боится. Не знает, чем всё закончится, но Минги интригует так, как не должен. Как мужчина, как соблазн, как вожделение.       — Я заставляю вас нервничать?       Юнхо едва ли не давится воздухом. Он не может соврать — ложь противоречит его принципам, но будет ли честно ответить правду? Честно ли перед Богом играть в игры с тем, кто заставляет думать о порочном?       Он не позволяет себе думать слишком долго, бросая лаконичное:       — Да.       Минги подходит ближе — Юнхо слышит стук каблуков о плитку, но не двигается. Замер, будто обездвиженный, и ждёт, что будет дальше. Волнуется, как в первый день в семинарии. Испытывает страх, как в первый день здесь — в костёле. Теряется, как в первый день, когда рассказывал о музее.       — Позвольте спросить разрешения, Юнхо, — едва слышно. — Позволите ли быть тем, чьей музой вы будете?       — Минги…       — Не отвечайте сейчас, — прерывает. — Подумайте. Я не могу вам ничего предложить — лишь своё восхищение. Если вы позволите, я сделаю десятки снимков деталей, которых вы в себе даже могли не заметить. Ваши пальцы, запутанные в чётках. Запястья, оплетённые, будто путами. Идеальная линия челюсти, частично скрытая тенью. Идеально ровная спина, скрытая чёрной тканью. Вы — ожившая скульптура.       Дышать рядом с ним тяжело. Шёпот проникает в уши соблазном, и Юнхо понимает, что в словах никакого подтекста, только то самое восхищение, но он боится. Впервые за долгое время боится человека. Если бы демон был среди людей — им был бы Минги. В нём есть всё, ради чего можно отдать душу.       Юнхо верит в Рай, и верит в Ад, но не верит, что сможет претендовать на первое. Его жизнь — она не без греха, но он старается быть правильным, быть послушным и таким, каким полагается человеку веры. Его тело всё ещё невинно, а ум лишь иногда посещают мысли, от которых сложно отбиться, но Юнхо привык вымаливать прощения за каждую из них — за слова, за образы, за возбуждение, которое накатывает, когда хочется коснуться себя.       Происходящее похоже на предательство самого себя. Будто в плохом сне, Юнхо видит, чем заканчивается их опасная игра, где тело предаётся греху, где губы скользят по коже, где камера лежит в углу, забытая и ненужная. Тошно.       — Подумайте, Юнхо, — напоминает о себе. — Я буду приходить ещё, не ради вашего ответа, но буду надеяться получить его — положительный или отрицательный, любой из них лучше игнорирования. И спасибо вам, вы и правда завлекаете в свои сети.       Стук каблуков о пол раздаётся сразу же, как только последние слова разлетаются по воздуху. Завлекаете в свои сети. Юнхо знает, что его считают красивым, но никто не говорил ему таких слов, в которых есть всё, чего стоит бояться. Опасаться. Избегать. Таких, как Минги, в прошлом считали детьми дьявола, ведьм и всех тех, кого стоило сжечь. Юнхо сжечь Минги не может, но очень хочет.       Едва слышные шаги раздаются совсем рядом — спокойные, уверенные, Юнхо знает их слишком хорошо.       Ксензд Антоний встаёт рядом, лицом к левому алтарю, и не смотрит на Юнхо, когда произносит:       — Соблазн всегда велик, Юнхо, но не всё из него плохо. Тот мужчина… Он смотрел на тебя, как праведники на статую Иисуса. Удивлён, как он не пал на колени перед тобой прямо здесь. Никакого слепого обожания — это нечто иное.       — Я… Он фотограф.       — Ах, — улыбается, всё ещё не смотря на Юнхо. — Тогда многое становится понятно. Ты будешь хорошо смотреться в кадре.       — Но…       — Не перебивай. Не знаю, что в твоей голове, но выбрось мысли из неё. Каждому уготованы свои испытания. Мы играем уже установленные роли. Если тебе суждено пасть — ты падёшь, как бы ни старался избежать худшего исхода. Да и кто говорит, что он худший?       Пасть. Худший исход. Юнхо цепляется за одни слова, игнорируя другие, но заставляет себя думать-думать-думать над тем, что ему стараются донести. Согласиться. Поддаться искушению. Проверить себя. Узнать, достоин ли он своего места.       Юнхо боится не справиться.       — Я боюсь, Отец. Боюсь, что не смогу. Передо мной будто демон, он соблазняет, заманивает в свои сети, пусть всё и выглядит невинно. Его речи — сладкие, а шёпот — волнующий. В нём есть всё, чего стоит опасаться.       — Ты всегда красиво говоришь, — качает головой и поворачивается, впервые смотря Юнхо в глаза. — Не стоит бояться пасть — стоит бояться потерянных возможностей. Подумай.       Конечно, он подумает. Они все хотят, чтобы Юнхо подумал, не спрашивая его мнения.       Он сбегает. Позорно и недостойно прячется в комнате, закрывая дверь и долго всматриваясь на икону над кроватью. Юнхо видит изображение Иисуса каждый день, видит статуи апостолов и многочисленные иконы. Может с закрытыми глазами проходить мимо и говорить, что и где находится. Проводить пальцами по колоннам и натыкаться на неровности и шелушения.       Место, где ему всегда было спокойно, вдруг перестало им быть.       И он был первым, кто подошёл к причине будущих долгих размышлений.

†

      Дни привычные — Юнхо тонет в рутине, просыпаясь в одно время, ложась спать в разное, страдая от странных снов и долгих размышлений в постели, чего себе давно не позволял. Во всём виноват один человек.       Минги приходит каждые несколько дней — в разное время, в разном настроении, но приходит. Встаёт у той самой стены, сидит на задних рядах или ходит медленно, рассматривая каждую деталь. Спустя время Юнхо замечает в его руках камеру, но Минги не делает ни одного снимка. Ему требуется месяц, чтобы подойти к ксендзу Антонию за разрешением на съёмку, и ещё неделя, чтобы сделать первый кадр — если увиденный Юнхо был первым.       Кадр прост. Юнхо наблюдает, как Минги присаживается на одно колено рядом со скамьей, и центр его снимка — Библия. Потрёпанная, изношенная, она принадлежит мужчине, который приходит каждое воскресенье на мессу. Юнхо любит с ним общаться — простым и понятным.       Детали, которые Минги подмечает, что-то будоражат в Юнхо. Он не понимает, что именно, но в тех снимках будто целая история, которую нельзя передать словами. Часы чужой работы, долгих воспоминаний, пережитых событий — всё там. Юнхо невольно задумывается о том, что он — часть истории. На самой её окраине, на задворках, но часть. Его шаги раздаются неприлично громко, когда Юнхо решается подойти к Минги, стоящему возле правого алтаря. Правая рука держит камеру, левая — в кармане брюк.       — Добрый вечер, Минги.       Он не вздрагивает, не двигается, — лишь улыбается едва заметно.       — Добрый вечер, Юнхо. Приятно вновь вас слышать.       — Вы соскучились по мне?       Юнхо хочется ударить себя ладонью по лбу за неуместный вопрос, но сказанного не воротишь, и делать уже нечего.       — Да.       — Я… — начинает, вдруг стыдясь того, что собирается сказать, — думал о ваших словах. И вашем предложении. Не мог решить, что же ответить, пока не увидел, что вы фотографируете. Ваши детали и впрямь впечатляют. Почему вы выбрали именно то место и ту Библию?       — Она самая потрёпанная. Никто не узнает причину — годами ли она передавалась по наследству, пережила бы падения, найдена ли на одной из свалок. Вариантов тысячи, но правду знает лишь владелец. Мне нравится оставлять снимок с тенью загадки — зрители должны задуматься, что видят и что скрыто за затвором камеры.       — А вы хотели бы знать историю той Библии?       Ему интересно. Правда.       — Нет, — поворачивается в сторону выхода, но смотрит выше — на орган. — Люблю интригу. Правда иногда бывает очень скучной, а временами — болезненной. Последний вариант мне ближе.       — Любите причинять себе боль? — хмыкает, на секунду теряя облик ответственного человека.       — В какой-то степени, — жмёт плечами. — Люблю читать и рассматривать то, что вызывает эмоции. Речь не совсем о сложно написанных текстах, больше о мыслях, которые в них транслируют.             — Вам подходит.       Юнхо рассматривает Минги, ровную спину, чёрные волосы, на которые падает свет заката из витражных окон, и снова думает о том, что перед ним — демон, соблазн, искушение. Для Минги можно подобрать много синонимов, но смысл в них всех один — пасть в его руки без сожалений.       И ему очень-очень хочется.       — Я согласен.       Минги замирает, не делает резких движений и ничего не произносит, но Юнхо снова слышит его — преступно громкий выдох в тот же момент, когда камера издаёт звук, сохраняя ещё один кадр.       — Почему?       С ответом найтись сложно. Он и сам не знает причину. Просто Минги будоражит сильнее, чем Юнхо того бы хотелось. Каждое движение, слово, действие — всё в нём манит.       Так чертовски манит.       — Вы ведь любите оставлять для себя интригу? — журит.       — Вы — исключение.

†

      «Вы — исключение».       Слова горят в сознании Юнхо, будто выжженные. Туман перед глазами и щелчки затвора — всё, что он помнит после. Минги управлял им, как умелый кукловод своей любимой куклой. Просил отойти на шаг и подойти вновь. Цеплялся за каждый луч закатного солнца, пробирающегося внутрь. Находил углы, под которыми чётки казались ярким пятном на фоне чёрной рясы.       Юнхо помнит огонь его руки, когда Минги случайно зацепил его, проходя мимо. Ноги не гнулись, но Юнхо шёл туда, куда велели, скрещивал руки в молитве и свешивал чётки привычным движением. Скрещивал руки за спиной и оборачивал бусины вокруг запястий, натягивая до болезненных ощущений и слабых пятен на коже.       Минги сделал кадр, от которого у Юнхо в горле пересохло.       Красные следы от бусин на запястьях, чуть ниже свисающие чётки, длинные пальцы, сжатые крепче нужного. Солнечный свет, лишь частично падающий на руки, создавал ощущение выбора — добро или зло — кто же ты?       Юнхо задохнулся при виде своих же потрескавшихся губ и привычного воротника, но на кадре больше ничего не видно — слишком близко снято. Неправильно интимно, слишком близко к Богу.       Минги в Бога не верит, но кажется, что верит в Юнхо.       Ему неловко и стыдно, но те чувства, что передают кадры Минги… многогранные. В них посыл, который многие никогда не поймут, — священнослужитель всё ещё человек. Они борются с соблазном, со страхами и собственными мыслями, лишь надеясь не сойти с пути.       История Юнхо где-то в тех кадрах — их множестве, — но Минги оставляет загадку, не показывая лица полностью. Лишь частично, скрывая в тенях и ослепляя солнечными лучами, намеренно избегая показывать Юнхо полностью, будто боится чего-то.                    Посмотреть в глаза — посмотреть в самую душу.       Юнхо цепляется за мелочи, за складки на рясе, за блеск начищенных туфель, за фон. За всё, что показывает миру, где и кто он. Что его дом — храм Божий, а Юнхо — лишь помощник.       Минги цепляется за Юнхо — не физически, приходит в его дом, рассказывает о жизни, о работе, о себе, заманивает в свои сети, и Юнхо поддаётся, падает, осознавая, что делает, но не делает попыток выбраться. Цепляется за Минги, как за спасение, зная, что в нём — погибель.       Ксендз Антоний сказал, что Юнхо пожалеет, если не рискнёт, и теперь и вовсе непонятно, рад ли он, но без Минги мир серый, а с ним — чуть ярче. В каждой улыбке, в каждом взмахе руки, в каждом слове — маленькая частичка краски, делающей мир цветным.       Тонуть в Минги сладко, но быть его музой — проклятие, и Юнхо медленно отрекается от всего, во что верил, — от Бога.       Находя Бога в лице человека.