Между сном и явью

— Ты любишь его, Шарль. — Он мой соулмейт, маман. Это же очевидно — я не могу не любить его. — Тогда почему ты не скажешь ему об этом?

Семь лет.

Картинговая трасса. Такой он ещё не видел — значит, его вторая половина тоже гоняется. Интересно, она хорошо водит? Трасса пуста. Наверное, показывают только одного человека, чтобы не запутаться, кто твой соулмейт. Как бы он ни любил Гэри, видеть менеджера трассы во сне, предназначенном для встречи с родственной душой, было бы ужасно. — Bonjour! Французский? Макс оборачивается на мальчика — мальчика во сне её соулмейт? Ей кто-то другой нравится? — Je m'appelle Charles, toi? Макс моргает. Мальчик говорит. Значит… — Макс, — он улыбается. — По-английски, s'il te plaît? — А, — брюнет сморщивает нос. — Английский не очень. Выучу. — Шарль, — имя срывается с губ, и нервы пронзает сладкий, пьянящий восторг. Его соулмейт — мальчик. Брюнет тепло улыбается и берет его за руку. — Пошли, научу тебя картингу, пока не проснулись. Макс усмехается. Научит? Ну да, конечно.

Двенадцать лет.

— Привет. Макс шмыгает носом. — Шар… Мальчик садится рядом. Они снова на заправке. Он ненавидит это место. Ненавидит, что вынуждает Шарля быть здесь. Ненавидит, как гаснет блеск в глазах Шарля, когда они встречаются тут. Ненавидит его вид — всего в крови. Это всего лишь сон, но он ощущается наяву. Когда он засыпает, а Шарль нет, он совсем один на этой бесконечной заправке. Рука обвивает его плечи, притягивая голову к плечу Шарля. Волосы у того теперь длиннее, под преувеличенную стрижку «под горшок» — Макс так хохотал, когда увидел, что Шарль сбежал в свой гараж и не выходил, пока Макс не извинился перед Паскаль. — Мне… мне нравится, когда я вижу сны с тобой. Так меньше страшно, — он закрывает глаза, отпуская контроль. — Иногда я мечтаю, когда отец рядом, сбежать к тебе — к тебе, к Паскаль, и Эрве, и Ло, и Арту… Шар, ты что, плачешь? — Зачем… зачем он это сделал, Макс? Он мнёт руки. Шарль не глуп. Они всегда оказываются здесь, когда отец что-то делает. — Он увидел, как я с тобой разговариваю. Он отстраняется от тепла. Шарль трёт щёки, словно пытаясь вернуть им загар, глаза зелёные, усталые и полные слёз. — Чарли, не плачь, всё в порядке. Тело брюнета содрогается от рыдания, и у Макса в животе проваливается бездонная яма. Это он во всём виноват. — Нет, не в порядке! Макс, ты мой лучший друг — даже больше, чем Жорис, да? — а он тебя бьёт. Из-за меня. — Он не со зла, — его собственная рука тянется к спине Шарля, втягивая его в объятия. Они тёплые. Как Шарль. — Прости, прости меня, я так виноват. — Это не твоя вина, Чарли. Шарль высвобождается, отряхивая бирюзовые штаны, и достаёт ручку. Макс хмурится. — Шарль? Монегаск тянет Макса за руку, пока тот не сдаётся. Чёрные чернила ложатся на кожу, складываясь в цифру, затем в другую, и ещё одну, пока рука не покрывается цветными узорами. — Это папин номер. Позвонишь мне, если повторится? Я приеду, куда бы он тебя ни бросил. Куда угодно. Даже в Нидерланды. Макс ошеломлённо кивает. — Это же сон, Чарли. Чернила не останутся. Шарль всхлипывает. — Запомни его. — Макс, уже шесть! — Эй, — он толкает Шарля. — Я в порядке. — Дополнительный круг за каждую минуту, Макс. — Не переживай за меня. Шарль поджимает губы, пока образ Макса расплывается и тает. Он снова в своей комнате. Он стряхивает с себя остатки того тепла — оно всё равно не задерживается. Упираясь босыми ступнями в пол, он смотрит на простыни. Цифры из сна стёрлись. Кожа горит в тех местах, где касался Шарль. И… вот они. Он выдёргивает из рюкзака первый попавшийся учебник и ручку — красную — и торопливо записывает цифры на полях, чтобы смыть их, пока не увидел отец.

Двадцать два года.

— Ты любишь его, Шарль. — Он мой соулмейт, маман. Это же очевидно — я не могу не любить его. — Тогда почему ты не скажешь ему об этом? Шарль отрывает взгляд от Макса. Тот играет в FIFA с Артуром — брат был так счастлив сыграть с кем-то новым, что Шарль не стал омрачать его радость, сообщив, что Макс входит в шестёрку лучших игроков мира. Однако, судя по всё более болезненным стенаниям, Артур уже всё понял на собственном опыте. — Просто… никогда не было подходящего момента. Думаю, для него всё ещё страшно, что я — мужчина. — Шар. — Её глаза мягки от прожитых лет, и это внезапно бьёт его. Она стареет. Ему не хватает отца. Они произносят его имя так, отрывисто, по-монакски — Шар. Шарль обожает, когда Макс зовёт его Чарли — это новая версия, но тот же человек. Она не запятнана горем и переполнена любовью. Он обожает их встречи в семь утра у подъезда Макса. Обожает знакомиться с котами, когда они ещё потные, и Макс великодушно разрешает ему переодеться у него. Теперь он их различает: у Сасси нос более коричневый, а Джимми спит на спине, разбросав лапы без малейшей заботы на свете. Сасси его однажды укусила, а Джимми вытер свой сопливый нос о лицо Шарля, и Макс рассмеялся, сказав, что они его обожают. В комнате Макса есть ящик, принадлежащий Шарлю, — для тех ночей, когда киносеанс затягивается до рассвета. Когда свет ловит изгиб его носа, в груди Шарля что-то сжимается — вот что он будет хранить в этом мире. Но больше всего он любит их сны. Он может лежать в гостевой комнате Макса, в своей собственной постели или в любом уголке мира — и знать, что найдёт Макса. И в своих снах Макс любит его. Целует в гавани, занимается с ним любовью под звёздами, ест мороженое, пока оно не стекает по уголку губ, и в своём сне Шарль может слизать его. Он не может сказать этого маман. Он говорит, что всё в порядке, и повторяет, что Макс называет их платоническими соулмейтами, и привозит Макса домой на летние каникулы, потому что они — соулмейты, и маман просит его об этом. Он оставляет на лице унылую улыбку и снова поворачивает взгляд туда, где покоится его мир.

Двадцать восемь лет.

Шарлю грустно. Макс в своём самолёте, Шарль рядом, и ему грустно. В нём есть что-то, что Шарль никогда не может ухватить. Глаза закрыты, он спит, и это должно выглядеть мирно, но кажется, будто давление всего мира обрушилось на него, и ему не хватило сил это вынести. Макс копирует его позу, откидывая кресло, чтобы прилечь. День был долгим — и следующее, что он осознаёт, это Шарль рядом. Они снова в гавани. Макс обожает это место. В реальной жизни он его не видел, но в своих снах — это то место, где он может уберечь их. — Чарли. Тело Шарля расслабляется, узнавая его, но Максу этого мало. Он подходит ближе к монегаску, позволяя ногам свеситься с края причала. — Это не твоя вина, Шарль. Ты сделал всё, что мог. Тишину наполняют беззвучные всхлипы. Макс придвигается ближе, руки скользят по его плечам. Шарль замирает. Проходит мгновение — и он резко встаёт. — Оставь меня, Макс. Макс моргает, не понимая… Они же в гавани. Их месте. Он отталкивается от деревянного парапета и встаёт напротив монегаска. — Шарль? — Блять. — Шарль прячет лицо в ладонях, но красные полосы слёз уже бегут по щекам к шее. — Блять, я всё понимаю, ясно? Знаю, что сделал всё, что мог, и этого было недостаточно. Я устал, Макс. С меня хватит. Я отдал всё, а команда, за которую я готов умереть, меня не любит. Единственное, чего я хочу, ускользает. Я, блять, знаю, что этого мало. — Его тело содрогается. — Тебе не нужно это говорить. Я знаю, что недостаточен. Ни для них. Ни для тебя. Макс хмурится. — Для меня? Тело Шарля трясётся от смеха — безумного, надломленного, словно стекло, разбивающееся о клинок. Он делает шаг вперёд, и Макс чувствует, как тот возвышается над ним, прежде чем Шарль хватает его за руки и притягивает вплотную. — Скажи мне, Макс. Почему ты никогда не целуешь меня дома? Никогда там, где это важно. Только во сне. Скажи, почему. Горло Макса сжимается. Только во сне. Он не может. Он не может целовать Шарля в гавани, на трассе или у него дома, потому что не должен. Шарль… он создан для любви. А Макс? Он создан, чтобы рушить. Ему не положено своими грязными руками пачкать белого лебедя. Ему не положено целовать мальчика и хоронить карьеру. Ему не положено любить эти зелёные глаза, что обожают его. Это неправильно. Шарль ослабляет хватку, и Макс вдруг понимает, как жаждал, чтобы эти пальцы впились в его кожу, оставив следы, — но они уже слишком далеко, чтобы их коснуться. — Я так и думал. А потом он остаётся в гавани один. Самолёт приземлился, и он остался совсем один. Это нужно исправить. Макс поднимается с кресла, делая знак забрать его багаж домой. У него есть дело поважнее. Шарль был с ним через всё. Совершенно через всё. Он был рядом, когда никого не было. Он был рядом, когда Йос бросал его в ужасных местах. Он был рядом, когда медиа травили его. Он был рядом на его первом сходе и на его первой победе. Йос не заслуживает права отнимать это у него. Не Шарля. Он звонит в управление гавани Монако и просит сделать всё идеально. Как и Шарль. Это должно быть идеально. Он обязан сказать ему, что он более чем достаточен. Кейтеринг из любимого отеля Шарля накрывает стол для свидания в гавани, а Макс надевает свой лучший костюм. — Шарль. Эй. Тот выглядит ещё хуже, чем во сне: волосы всклокочены, лицо опухшее, кожа краснее. — Макс… — Он проводит ладонью по лицу. — Я… прости. Я понимаю почему. Не надо было говорить всё это. Прости. Макс делает глубокий вдох. — Всё в порядке, Шар. Глаза монегаска снова наполняются слезами. Макс берёт его лицо в ладони, стирая их. — Всё хорошо. Ты более чем достаточен, Шарль. Это я был идиотом, понятно? Я… я люблю тебя. И ты заслуживаешь это услышать. — Боже, Макс… — Его обволакивает тепло, не успевает он моргнуть. — Я тоже тебя люблю. Прости, что наговорил. Макс моргает, отгоняя влагу с ресниц, и прижимает свою улыбку к коже Шарля. — Я люблю тебя. Поедешь со мной? — Эм… — Шарль хмурится в недоумении, указывая на свои серые спортивные штаны и свободную футболку. Макс не может сдержать улыбку. — Да. Шарль без вопросов забирается на пассажирское сиденье, съёжившись, и от этого у Макса сжимается сердце. Он берёт руку Шарля и кладёт её себе на бедро, сплетая пальцы. Шарль одаривает его сияющей улыбкой, и, о небеса, почему он не делал этого раньше? Они подъезжают к гавани и направляются к причалу. Макс не отпускает руку Шарля ни на секунду, и то, как тот прижимается к этому касанию, заставляет его жалеть о каждом потерянном дне. — Шарль, я люблю тебя. Люблю, и мне жаль, что я не сказал этого раньше. Я… — Взгляд Шарля скользит за ним к центру площадки, где на полу лежат лепестки, а у края накрыт пикник. Он надеется, что Шарлю этого хватит, чтобы простить его. — О, Макс… — Шарль берёт его лицо в ладони. — Тебе не нужно было этого делать. — Я хотел, — голос Макса дрожит. — Станешь со мной танцевать? Шарль смеётся и кивает, и этот звук подобен ангельскому хору. Макс кладёт руку ему на плечо, ладонь Шарля ложится на его талию. По радио играет «The Power of Love», и под её звуки Шарль начинает двигать им в такт. — Я люблю эту песню. «Чувство — словно пламя, я так влюблён в тебя. Сны — как ангелы, они не пускают тьму…» Это про тебя, Шарль. Я люблю тебя. Ты мой сон, моя единственная цель. Я люблю тебя. Прости, что не сказал раньше. Шарль улыбается, проводя руками от талии Макса к его челюсти. Большой палец нежно касается его губ, и дрожь пробегает по спине. Они целовались бессчётное количество раз во снах, но сейчас — всё иначе. Сейчас это совершенно. — Можно? Макс кивает, слова застревают в горле. Ему позволено это. Шарль наклоняется ближе, их носы соприкасаются. От близости у Макса перехватывает дыхание. Ох. Его рука сильнее сжимает плечо Шарля, тепло его тела прижимается к Максу, и мысль о том, что кто-то может их увидеть, теперь бесконечно далека. Это его. Ему позволено это оставить себе.