Весна после долгой зимы

Сонхва накладывала себе салат, когда мимо прошёл Хонджун с подносом. Он остановился, чуть наклонив голову, и она сразу почувствовала его взгляд — тёплый, изучающий, от которого внутри всё переворачивалось. На нём была тёмно-синяя рубашка из мягкой ткани, идеально сидящая по фигуре, с расстёгнутой верхней пуговицей, открывающей ключицы. Серые шорты-кюлоты. Чёрный галстук свободно висел на шее, добавляя образу нарочито небрежной элегантности. Волосы, обрамляющие лицо, мягко падали на лоб, а очки в тонкой металлической оправе придавали ему вид одновременно интеллектуальный и опасный. — Не бери помидоры, — сказал он, даже не глядя на её тарелку. — Ты их всё равно не ешь, только делаешь вид. — Откуда ты знаешь? — она подняла глаза и тут же пожалела, потому что встретилась с ним взглядом и на секунду забыла, что хотела сказать. — Я всё знаю, — он улыбнулся уголком губ. — И что ещё ты знаешь? — прищурилась она, стараясь вернуть себе самообладание. Он задумался, делая вид, что выбирает булочку, а потом посмотрел на неё сквозь ресницы. — Ещё я знаю, что ты сегодня с утра накрасила ресницы. Минимальный макияж и ты без него выглядишь такой красивой, домашней девочкой. Сонхва моргнула. Сердце пропустило удар. Она и сама сегодня выбрала классический образ: свитер кремового оттенка с глубоким вырезом, который он уже успел заметить. Чёрная юбка с высокой посадкой подчёркивала изгибы, и она знала, что он это видит. Знала и хотела, чтобы он видел. Они наконец сели напротив друг друга. Хонджун поставил поднос и посмотрел на неё так, что у неё перехватило дыхание. В его взгляде было что-то новое что-то, от чего по спине побежали мурашки, а внизу живота разлилось тягучее тепло. Она инстинктивно сжала бёдра вместе. — Вообще-то я хотела, чтобы ты заметил какая я сегодня красивая, а не твои нравоучения о моем питании, только это, — сказала она, но голос вышел слишком звонким, слишком возмущенным. — Ну вот, я заметил, — он спокойно отправил в рот рис, но глаза смеялись, а под столом его нога чуть коснулась её лодыжки, кожа к коже. — Только теперь тебя с небес не спустишь. — Ты... — начала она, чувствуя, как щёки заливает румянцем. — Да, милая? — Ты... Я тебе... сейчас... — она никак не могла подобрать слова, а он смотрел на неё с таким довольным видом, будто только что выиграл главный приз, и его нога не отодвигалась, создавая между ними невидимую, но такую ощутимую связь. Сан, сидевший через два стула, деликатно кашлянул. — Может, поставим таймер? Интересно, сколько вы ещё будете так смотреть друг на друга? У вас обед остынет. — Хонджун-а, — сказала Сонхва, даже не посмотрев на Сана, но в голосе зазвенели опасные нотки. — Видишь мой новый маникюр? — Вижу, — он скользнул взглядом по её пальцам, и этот взгляд был слишком долгим, слишком внимательным, задержавшимся на том, как её пальцы сжимают палочки. — Знаешь, куда я им вцеплюсь, если ты не перестанешь? Он наклонился чуть ближе, и она вновь почувствовала запах его парфюма с терпкими нотками цитруса и тёплой амброй, такой знакомый, такой родной, от которого всегда кружилась голова и слабели колени. — Ай, какая обидчивая, — покачал он головой, но в голосе звучала нежность, а под столом его нога уже не просто касалась её - она чуть прижалась, и этот жест был таким интимным, таким своим, что у неё перехватило дыхание. — Я же из лучших побуждений. Чтобы ты знала, что я всё замечаю. Она посмотрела на него долгим взглядом. Он не отводил глаз. В этой тишине, в этом коротком мгновении, когда мир сузился до них двоих, она вдруг поняла, что он говорит не о ресницах и не о помидорах. Он говорит о том, что всегда на неё смотрит. Всегда замечает. Всегда. Даже когда она этого не замечает сама. Она улыбнулась, только не той дежурной улыбкой, которую дарила камерам, а настоящей, той, что появлялась только тогда, когда он смотрел на неё вот так и в ней было что-то новое, что-то, что заставило его взгляд потемнеть, а кадык нервно дёрнуться. — Тогда забери помидоры, — она пододвинула к нему свою тарелку, и их пальцы на секунду встретились. — Раз ты такой внимательный. Он переложил помидоры к себе, но руку не убрал. Коснулся её пальцев, чуть задержался, и этот жест был таким естественным, таким своим, что у неё защемило сердце. Его большой палец медленно провёл по её ладони, оставляя за собой дорожку жара, и это было так неожиданно, так интимно, что она едва сдержала дрожь, пробежавшую от запястья до самого позвоночника. — Спасибо, — сказал он, и улыбка его стала уже не поддразнивающей, а по-настоящему тёплой, той самой, ради которой она готова была терпеть всё это бесконечное поддразнивание. Но в его глазах горело что-то ещё, что-то, что обещало продолжение. Что-то, от чего её дыхание стало поверхностным, а мысли вязкими. Юнхо, наблюдавший за этой сценой, с интересом отпил свой жасминовый чай. — Только я один это вижу или ещё кто-то? Чонхо, который всё это время читал что-то в телефоне, поднял голову и, не удержавшись, усмехнулся. — Они уже пять лет так мучают друг на друга. Пора бы привыкнуть. Может, хоть сейчас что-то сдвинется с мёртвой точки? — Ну, на них любо-дорого смотреть, — протянул Юнхо, с задумчивым видом подперев подбородок рукой. — Может, снять их на камеру и выпустить сериал у нас на канале? Назвать, например, «Обеденные хроники: том 47». — Не надо, — тихо сказал Сан, возвращаясь к своему завтраку, но улыбка всё же тронула уголки его губ. — Это же мило. Не трогайте их. Мило. И, пожалуй, слишком интимно, чтобы превращать в контент. Через пять минут на них уже никто не смотрел. Юнхо увлёкся спором с Минги. Пришедщий, слегка растрепанный Уён что-то увлечённо рассказывал Сану, размахивая палочками. Чонхо, прикончив свой рис, снова уткнулся в телефон, делая вид, что абсолютно не интересуется происходящим. Ёсан просто ел, поглядывая на всех с тем спокойным, всё понимающим видом, который был присущ только ему. Сонхва, наконец, смогла перевести дыхание. Она опустила глаза в тарелку, чувствуя, как медленно, но верно спадает жар с щёк. Но когда она украдкой подняла взгляд, Хонджун всё ещё смотрел на неё и не отводил глаз. А под столом его нога снова коснулась её, прижалась, и медленно, неспешно поднялась выше по внутренней стороне её ноги, но она не отодвинулась. Наоборот чуть придвинулась к нему, чуть раздвинула ноги, позволяя, и этот маленький шаг был громче любых слов. Он заметил её движение. Улыбнулся краем губ, закусил нижнюю губу, на секунду задержав на ней взгляд, полный такого обещания, что она забыла, как дышать. Его нога под столом теперь не просто касалась, она гладила, чувствуя жар её кожи. Если бы не кроссовки... Он бы снял обувь. И тогда, возможно, решился бы на большее. Выше. Выше. Пока не добрался бы до кожи на внутренней стороне её бёдер. До самой промежности. Дурацкие кроссовки. Но и так его щиколотка медленно скользила вдоль её щиколотки, поднималась выше, заставляя её внутренне трепетать. Он тяжело сглотнул, ерзая на стуле, пытаясь сосредоточиться на обеде, но пальцы, сжимающие палочки, чуть дрожали. Потому что иногда не нужны слова. Они знали, что их чувства взаимны. Они только начинали, было трудно перестроиться, но ожидание и долгое томление за все эти годы... Она так много чувствовала, видела обещание в его глазах и знала, что этот обед только начало. Что будет вечер. Что будет продолжение. Что они оба этого хотят. Что они оба уже не дождутся, когда можно будет сорвать друг с друга эту стильную, дорогую одежду, которую выбирали сегодня утром, думая друг о друге. Она подняла глаза и встретилась с его взглядом. В его зрачках плескалась тьма, и она знала, что он думает о том же. — До вечера, — одними губами прошептал он. Она кивнула, едва заметно. Обед продолжался, но они уже не чувствовали вкуса еды. Только друг друга. Только это нарастающее, невыносимое сладкое напряжение, которое ждало разрядки. И оно должно было случиться. Очень скоро.

****

Они едва дождались окончания рабочего дня. Каждая минута тянулась бесконечно, а стрелки часов, казалось, застыли, время превратилось в вязкую, тягучую патоку. Каждый взгляд через всю студию обжигал, оставляя на коже невидимые следы. Каждое случайное прикосновение, когда пальцы встречались, передавая микрофон или ноты, отдавалось разрядом тока, от которого перехватывало дыхание. Они оба сходили с ума. И оба знали, что вечером это наконец случится. Но ни один не мог ждать. Когда за последним менеджером закрылась дверь, а студия опустела, в воздухе повисла та самая тишина, которая бывает только перед бурей. Хонджун замер за пультом, Сонхва у дивана. Они смотрели друг на друга, и этот взгляд был громче любых слов. А потом, не выдержав напряжения, которое копилось весь день, они сорвались. Под бит их собственной общей песни, которая доигрывала последние аккорды, они упали в омут своего желания. Прямо на рабочем месте. Прямо в его студии. Там, где всё начиналось. Он вошёл в неё одним толчком очень медленно, глубоко, до самого основания. Они оба замерли, глядя друг другу в глаза. В этом взгляде было всё: годы ожидания, страхи, сомнения, надежды и эта секунда, которая наконец стала их. — Блять, — выдохнул он, чувствуя, как она сжимается вокруг него. — Ты такая тугая... такая горячая... Кажется, я сейчас откинусь, Хва. — М-м, пожалуйста, не умирай во время секса, — прошептала она, и в голосе её прозвучал смех, смешанный с дрожью. — Ты ещё так молод для этого. Она обхватила его ногами за талию, притягивая ближе, ещё ближе, а потом почему-то заговорила очень серьёзно, на каждый его толчок, и смех растаял, превратившись в мольбу: — Пожалуйста... А-ах... не покидай меня... большеее... Будь во мне. Навсегдаа-ах... Он начал двигаться сначала медленно, почти невесомо, будто пробуя на вкус каждое движение, каждое касание, каждый её выдох, которым она отвечала. Но с каждым толчком ритм ускорялся, становился жёстче, откровеннее. Она впивалась ногтями в его спину, выгибалась навстречу, ловила его губы в жадных поцелуях, пропитанных вкусом табака и желания, и он пил её стоны, как единственное лекарство, которое могло утолить эту многолетнюю жажду. — Хонджун... — выдохнула она, когда он особенно глубоко вошёл в неё. — Ещё... Он зарычал, чувствуя, как её тело подаётся навстречу, как пальцы царапают спину, оставляя следы. Боль смешивалась с наслаждением, и это сводило с ума. — Хочу, чтобы ты чувствовала меня, — прохрипел он, насаживая её на себя снова и снова. — Чтобы запомнила, как я тебя трахаю. Она застонала, сжимаясь вокруг него, и он зарычал ускоряясь. Каждый толчок был резким, почти грубым. Она принимала это, встречала, вжималась бёдрами, подхватывая ритм, будто они всю жизнь только этим и занимались. — Да, вот так, — шептала она, теряя контроль над голосом. — Глубже... Он наклонился, прикусил её нижнюю губу, втянул в рот, а одной рукой сжал её грудь, большим пальцем кружа сосок, заставляя её выгибаться дугой. — Какая жадная девочка, — прорычал он, медленнее вбиваясь в неё. — Слышишь? Как мокро? Течешь для меня? Её пальцы впивались в его спину, оставляя полумесяцы на коже, и он чувствовал каждую царапину как залог того, что она здесь, что она с ним, что она не отпустит. Её тело дрожало мелкой, прерывистой дрожью, дыхание сбивалось, превращаясь в короткие, отрывистые всхлипы, и каждый раз, когда он смотрел на неё, она сжималась вокруг него ещё туже, ещё отчаяннее. — Смотри на меня, — прошептал он хрипло, и она послушно открыла глаза, мутные, влажные, полные такого желания, что у него самого перехватило дыхание. Её брови жалобно сошлись на переносице, губы приоткрылись, и в этом выражении было столько беззащитности, столько доверия, что он замер на секунду, просто глядя на неё. — Пожалуйста... — прошептала она, и в этом «пожалуйста» было всё: и мольба, и приказ, и любовь, и отчаяние . Он улыбнулся — торжествующе, нежно, с той самой улыбкой, ради которой она готова была свернуть горы. Его пальцы на её талии сжались крепче, он вошёл глубже, чувствуя, как она выгибается навстречу, как её ногти впиваются в кожу, как её тело сжимается вокруг него волнами, готовыми захлестнуть с головой. — Я кончу... — выдохнула она, и голос её сорвался, превратившись в протяжный, отчаянный стон. — А-ах!.. Он не останавливался. Наоборот — набрал скорость, целенаправленно вбиваясь в неё, ударяя головкой члена по самому заветному местечку снова и снова, не давая ей перевести дыхание. Каждый толчок отзывался в ней взрывом, разрывая остатки контроля, и она уже не могла ни думать, ни дышать, только чувствовать его, только сжиматься вокруг него, умоляя не останавливаться. — Хонджун... — выдохнула она, и в этом хриплом, отчаянном звуке было всё, что она не могла сказать словами. Сонхва кончила с его именем на губах, громко, отчаянно, содрогаясь всем телом, сжимаясь вокруг него волнами наслаждения, которые накатывали одна за другой, не давая опомниться. И Хонджун почувствовал приближение своего оргазма, но не смог вынуть член, не успел подумать. Какая-то доля секунды, да ещё Сонхва такая тягучая, манящая, словно, так и просила. Член, который входил и выходил в неё, дёрнулся и выстрелил спермой. Хонджун чуть не потерял сознание. Сонхва сомкнула зубы на его шее, присасываясь, чувствуя, как горячая жидкость заполняет её изнутри. Они замерли, тяжело дыша, покрытые потом, переплетённые, как одно целое. Некоторое время они просто лежали, не в силах пошевелиться. Хонджун первым нарушил тишину, уткнувшись носом в её волосы и вдыхая их запах лилий. — Боже, с ума сойти, — прошептал он, улыбаясь, и поцеловал её во влажный висок. — Согласна, малыш, — ответила она, тоже улыбаясь, и провела ладонью по его плечам, по спине, по тому, что ещё минуту назад было напряжено до предела, а теперь медленно расслаблялось. Он осторожно вышел из неё, лёг рядом, и бело-прозрачная жидкость медленно вытекла, оставляя влажный след на её бедре. Он потянулся, притянул её к себе, и она прижалась, положив голову ему на грудь, слушая, как постепенно успокаивается его сердце.

****

В общежитии было тихо. Минги с Саном ушли, кажется, тренироваться, и Сонхва знала, что их не будет как минимум пару часов. Хонджун, который завез её до общежития, был приглашён на чай и теперь сидел на краю её кровати, оглядывая комнату с любопытством. — Я здесь редко бываю, — сказал он, проводя рукой по покрывалу. — Последний раз, кажется, на новогодней вечеринке. — Да, было весело. Он поднял на неё глаза, и в его взгляде было что-то такое, от чего она снова почувствовала себя той самой девушкой, которая только что поняла, что влюблена. Беззащитной. Трепетной. Счастливой. — Иди сюда, — сказал он, протягивая руку. Она подошла, и он потянул её на кровать, укладывая рядом. Она прижалась к нему, уткнулась носом в его шею и выдохнула. — Как хорошо, — прошептала она. — Что? — Просто... быть здесь. С тобой. Он обнял её крепче, провёл рукой по спине. — Мы долго ждали, не так ли? — тихо сказал он. — Пусть. Было и было. Главное, что сейчас всё хорошо. — Теперь, когда всё иначе, — согласился он, — так легко на душе, знаешь? Она подняла голову, посмотрела на него. — Не знаю. А это как? В его глазах заплясали искорки. — А вот так. Он притянул её и поцеловал. Не жадно, как в студии, а медленно, нежно, смакуя каждое прикосновение. Её губы были мягкими, и он целовал их снова и снова, чувствуя, как она тает в его руках. — Хонджун-а, — прошептала она, отрываясь на секунду. — М? — А что, если я хочу целоваться вечно? — Тогда будем целоваться вечно, — сказал он и снова припал к её губам. Она засмеялась, и он поймал этот смех, запомнил, как вкус лета и свободы. — У тебя сегодня весь день одни комплименты, — сказала она, когда он отстранился. — А ты не хочешь? — Хочу, — призналась она. — Попробуй только остановиться. Она хихикнула и вновь прильнула к нему. Хонджун потянулся за телефоном, который лежал на тумбочке, и включил какой-то ролик. — Смотри, это Юнхо снял сегодня. На экране был тот самый момент за обедом. Она, сжимая палочки, сверлила Хонджуна взглядом, а он сидел напротив с самым невинным видом. За спиной Сан показывал в камеру большой палец. — Боже, — она закрыла лицо рукой. — Когда они успели? — Когда мы никого не замечали, — ответил он. — Они терпят нас столько лет. Она засмеялась, и он обнял её, поцеловав в лоб. — Ты, кстати, очень мило грозилась, — заметил он. — Я была серьезна. — Нет, не была. Ты смотрела на меня, как милый зайчик, который хочет показать, какой он опасный. — Зайчик?! — Самый опасный зайчик, — Он поцеловал её в висок, в скулу, в уголок губ. Она рассмеялась, вцепилась в его футболку и притянула к себе. — Ты невыносим, — прошептала она. — Я знаю. — Но я тебя люблю, — слова вырвались сами, и она вдруг поняла, что это правда. Самая большая, самая чистая правда. Она любила его. Всегда любила. С самого начала. — Я думаю, что полюбила тебя ещё до нашей встречи, когда мы даже не знали друг друга. А когда увидела тебя там, в тренировочном зале — я тебя узнала и осталась с вами. Он замер на секунду, а потом прижал её к себе так крепко, что у неё перехватило дыхание. Он взял её лицо в свои ладони и прижался лбом к её, смотря прямо в глаза. — Сонхва... — голос его дрогнул. — Я тебя больше никогда не отпущу. Слёзы брызнули из её глаз не от боли, от счастья. Она улыбнулась сквозь них и прижалась к нему, пряча горячее лицо в его шее. — Люблю тебя, — повторила она, потому что не могла остановиться. — Я тебя сильнее люблю, — ответил он, целуя её в макушку. Они лежали, переплетённые, и смотрели какие-то дурацкие видео на телефоне. Смеялись над Уёном, который изображал звезду дорамы, над Саном, который комментировал происходящее с видом знатока, над тем, как Минги уворачивался от летящей в него подушки. А потом Хонджун взглянул на часы и нехотя пошевелился. — Мне пора, — сказал он, но руку не убрал. — Я провожу, — ответила она, прижимаясь крепче. — Точнее, провожу до кухни. Ты же голодный, я видела, как ты почти не ел сегодня. — Я просто смотрел на тебя. — И всё равно. Голодный капитан — плохой капитан. Она соскользнула с кровати, потянула его за собой. На кухне быстро согрела вчерашний суп, достала из холодильника рис и кимчи, поставила перед ним тарелку. Хонджун ел, а она сидела напротив, подперев щёку рукой, и смотрела. — Ты так и будешь смотреть? — спросил он, отодвигая пустую тарелку. — А что, нельзя? — Можно. Даже нужно, — он поймал её руку, переплёл пальцы. Она рассмеялась и уже хотела что-то ответить, когда в прихожей щёлкнул замок. Дверь отворилась, и вошёл Сан. Он замер на пороге кухни, переведя взгляд с тарелки на сплетённые пальцы, потом на лица, и на его губах заиграла понимающая улыбка. — О, хён! Ты здесь? — П-привет, Сан-а. Решил вот заехать, — Хонджун сделал попытку отпустить её руку, но Сонхва сжала пальцы крепче, не отпуская. Сан будто не заметил этого движения. Или заметил, но не подал виду. — А, ну отлично, — кивнул он, проходя к холодильнику. — А я думал, ты уже домой ушёл. — Скоро пойду, — ответил Хонджун, и в его голосе не было ни капли сожаления. Сан достал воду, сделал глоток, бросил короткий взгляд на их руки и усмехнулся: — Понятно. Он вышел из кухни, напевая что-то себе под нос и направляясь в ванную. Сонхва выдохнула. Хонджун поднёс её руку к губам, поцеловал кончики пальцев. — Ну что, — сказал он, — пойду? — Пойдёшь, — она кивнула, но не отпускала. — Тогда проводи меня до двери. Она встала, и они медленно пошли в прихожую. У двери он обнял её, поцеловал в лоб, в щёку, в губы. — Спокойной ночи, — прошептал он. — Спокойной ночи, — ответила она. Он открыл дверь и вышел в коридор, но на секунду обернулся. В приоткрытую дверь Сонхва видела, как он смотрит на неё с той самой нежностью, от которой у неё всегда замирало сердце. — Завтра увидимся, — сказал он. — Да. Дверь закрылась. Она прижалась к ней спиной и грустно улыбнулась. Из ванной комнаты доносились звуки музыки и воды, и она знала, что Сан не скажет ей ни слова. Потому что они свои. Потому что они друзья и поддержка друг друга. И потому, что Сонхва получив Хонджуна, уже точно не сможет его отпустить.